Дублёрша

Утром проснулась от телефонного звонка. Дернулась к трубке. Но это был не Тишка. Голубоглазый босс из клиники пластической хирургии бодро загавкал сквозь шум едущего по улицам города автомобиля:

– Привет! Ты почему не брала вечером трубку? Плохо? Одна? Позавтракала хотя бы? Не вешай нос – он теперь у тебя как у Одри Хепберн! Давай, потерпи пять минут – сейчас завезу тебе жрачки! – я даже не произнесла ни звука. Но ему этого и не нужно было. Явился ровно через пять минут, внося в замусоренную комнату порыв славного апрельского ветерка. Вывалил на стол коробку с пиццей, какие-то консервы, банку сгущенки.

– Ешь! – я лежала пластом. Клинический босс по-хозяйски ощупал мое лицо под глазницами и на скулах, да так, что я скривилась от боли. Спросил:

– Плакала? Не плачь! А не то швы разойдутся! Давай! Не унывай! Готовься к рандеву со спонсором! Пока! У меня в восемь операция! – только после его ухода сообразила, что вчера, войдя в квартиру, даже не заперла за собой дверь.

Впрочем, что воровать в моем узилище уныния? Груду немытой со времен нашего с Тишкой сожительства посуды? Шторки, доставшиеся в наследство от прежних съёмщиков?

Что касается насильников-маньяков, так достаточно увидеть мою физиономию – импотенция на всю оставшуюся жизнь им обеспечена!

Готовиться к встрече с спонсором? Как-то несерьезно он это сказал! Но все лучше, чем ходить с покрытой синяками рожей в поисках работы…

Несколько дней провела как сомнамбула. Бродила по запущенной квартире, пыталась убираться, затеять большую стирку, которую откладывала чуть ли не год. Конечно, можно было бы вернуться к родителям, но им самим-то пенсии на лекарства не хватает. А тут еще я с синяками на всё «табло». Напугаю до смерти!

Легко ли быть Холли Голайтли

Мысль о Тишке не переставала копошиться в голове, где-то в самом дальнем закоулке мозговых извилин. Когда синяки начали проходить, закутав лицо шарфом, начала ходить на разведку. Часами высиживала в кафешке напротив дома Тишкиных родителей, и все-таки выследила их. «Другим вариантом» действительно оказалась Анжелка, дочь Аллы Степановны, самой дебелой и говорливой из подруг Тишкиной мамочки. Долговязая кобыла с лицом изготовленной из латекса куклы. А Тишка действительно расцвел рядом с ней: демисезонная куртка нараспашку, под ней пиджак в крапинку и даже галстук, который раньше он никогда не носил. Впрочем, новая подруга того стоила: по нынешним меркам, фотомодель, да и только!

И, о ужас, они направились в кафе – в мое наблюдательное логово! Хотела бежать, но было уже поздно: длинноногая Анжелка подскочила к двери и ждала рохлю Тишку, оскалив в улыбке не менее двух десятков клыков и резцов.

Когда они вошли, торопливо прикрыла лицо чашечкой недопитого кофе, потом резко поставила ее на стол. А чего, собственно, мне бояться? Или стесняться? Что, у меня нет права зайти в кафе, пусть оно и напротив дома родителей моего бывшего бой-френда?

Начнут смеяться, глумиться, называть брошенным обноском? А вот тут-то и пригодится чашечка горячего кофе. Прямо в морду! Желательно, чтобы хватило обоим!

Но они прошли мимо, лишь мельком глянув на меня, и ничто не отразилось на их лицах. Я знаю Тишку, парень он не слишком эмоциональный, но хоть что-то должно было дрогнуть на его самодовольной ряшке?

Они сели у меня за спиной и забалабонили о своем – счастливом, радостном, и тут до меня дошло, что меня элементарно не узнали! Что у меня действительно другое лицо! Лицо Одри Хепберн!

Опрокинув недопитое кофе, побежала домой. Таращилась на себя – новую – в зеркало. Строила гримаски, примеряла улыбки. Вдруг заметила, что и вести-то себя начала как Одри Хепберн в ее ролях – чуточку угловато, с пугливой эпатажностью, свойственной образам ее героинь.

Не выдержала, стала примерять к этому новому лицу свои блузки и кофточки, гадать, как в них смотрюсь, действительно ли похожа на ту Одри – с экрана.

За этим занятием меня и застал звонок. Озорной и самодовольный басок голубоглазого хирургического босса вырвался из трубки:

– Приветики! Как дела? Как настроение? Сегодня вечером свободна? Как насчет того, чтобы окунуться в сказку? За счет спонсора твоих преображений? У тебя платьишко, как у Холли Голайтли, найдётся?

– Какое платьишко? – конечно, я знала, что рано или поздно придется расплачиваться и за операцию, и за все прочее. Но то, чего ждешь, всегда приходит неожиданно. Вот и сейчас от внезапности звонка моментально пересохло горло, сердечко ёкнуло и куда-то провалилось – вполне возможно, в самые пятки.

– Черное, «карандаш»! – бойко, словно отдавал приказ медсестре-ассистентке во время операции, сообщил монстр.

– Какой карандаш?

– Фасон такой! Ладно! Понял! Привезу с собой! Жди через полчаса! – вот и всё! Полчаса на размышление! Впрочем, какие размышления? Выбора нет!

Или есть? Выбежать на улицу, бежать по ледяным весенним лужам, спрятаться, укрыться у подруги или у родителей, и пусть себе благодетель околачивается у запертой двери со своим платьем-карандашом! Не будет же он меня через полицию искать!

А что дальше? Идти, вставать в очередь в «Центре занятости населения»? Использовать подаренное мне миловидное личико, чтобы найти нового Тишку? А так поступать не подло ли? Ведь тот, кто мне его дарил, рассчитывал, надеялся на меня! И чем он хуже того, гипотетического, «нового Тишки»? Скорее всего, даже лучше! Ведь как-то сумел пробиться в этой жизни! И не слабо пробился, если, не моргнув глазом, оплачивает такие операции!

А вдруг – обрюзгший старик? Тело в жировых складках, дряблые ягодицы, неотвязный запах больной простаты? Отдаваться такому, терпеть его ласки и ласкать самой?

Я бросилась к двери и наверняка убежала бы, если бы на выходе не натолкнулась на Владислава Андреевича. Голубоглазый монстр бросил мне на руки только что купленное – еще в магазинной упаковке – платье, распорядился:

– Переоденься! – я только хлопала ресницами и глотала слюну, проталкивая ее в пересохшее горло. Едва смогла выдавить из себя:

– Можно, я в ванной?

– Без сомнения! – прошел в комнату, хозяйски развалился на диване. Я все еще могла убежать – швырнуть платье, выскочить за дверь: сидя в комнате, он не сумел бы перехватить меня. Но сомнамбулически зашла в ванную комнату, заперла дверь на шпингалет…

Платье оказалось поразительно в пору. Или, как выразился голубоглазый, смерив меня на выходе из ванной комнаты взглядом с головы до ног:

– Тютелька в тютельку! – и протянул мне длинный мундштук – для полного сходства.

– Как вы узнали мой размер? – спросила не без смущения.

– Ты же проходила осмотр перед операцией! Ну, что, пойдем? – внизу нас ждал массивный черный автомобиль из породы джипов. Клинический босс предупредительно распахнул передо мной дверку, сам зашел с другой стороны и сел за руль. Вел тачку уверенно, руки держал на верхней трети баранки. Я сидела, вжавшись в кресло, и размышляла о том, что повторяю судьбу пресловутой Холли Голайтли. Та вырвалась из американского захолустья в Нью-Йорк, чтобы жить там жизнью, полной приключений; и я оставляю пресную стезю школьной учительницы, устремляясь навстречу неизвестному.

Хотя это «неизвестное» могло оказаться далеко не столь забавным и веселым, как у миссис Голайтли. За окном промелькнули огни центральных кварталов, затем – бесконечные серые стены панельных пятиэтажек окраинного района; теперь фары выхватывали из влажной апрельской темноты только ленту загородного шоссе и свисающие по сторонам трассы ветви деревьев.

А что? Возьмет сейчас профессор и доктор наук и сплавит меня каким-нибудь проституционным дельцам в тайный публичный дом. Чем не способ отбить расходы? И хорошо, если не отправит в какую-нибудь азиатскую тьму-таракань, где путанок держат за рабынь и закапывают заживо в землю при попытке бежать!

– Экая вы трусиха! – сказал он, скосившись в мою сторону. В чем-чем, а в таланте угадывать мои мысли ему не откажешь. – Не пугайтесь так! – он почему-то перешел на вы. – Сейчас приедем! – через пару минут мы действительно въехали в загородный коттеджный поселок, тихий и, в этот час, безлюдный, с погасшими окнами домов.

А дальше началась настоящая сказка.

Шале в швейцарском стиле, сложенное из циклопических валунов, примитивное на вид снаружи и неожиданно уютное внутри.

Ужин при свечах в большом и совершенно пустом зале.

Вино, сладкое и пьянящее, заставляющее радостно кружиться голову и наливающее теплом грудь.

Что-то такое, чего я никогда не ела – то в фарфоровых супницах, то в мисочках, то в тарелочках.

Медленный танец всё в той же необъятной полутемной зале в объятиях ласкового и нежного монстра – объятиях, кружащих голову сильнее, чем только что выпитое вино! И поцелуи, после которых плывешь по волнам теплого, плавно раскачивающего тебя своими бархатистыми волнами, океана и ощущаешь, как блаженно плавятся под тобой ноги, а та незримая стена, которой полагается разделять мужчину и женщину, прежде чем они станут близкими друг другу, тает и исчезает с каждым вздохом – его и моим!

И нам оставалось всего одно дыхание, чтобы растворить в упоении объятий эту преграду, когда во мне таки взыграла бабья дурь, и я, жертвенно прижавшись к нему всем телом, шепнула:

– Владислав! Извини! Я так не могу! Каждая женщина хочет, чтобы любили ее, а не подделку под какую-то актрису…

Наверное, это была обычная женская уловка, то самое желание отдать инициативу самцу, снять с себя ответственность за то, что будет дальше, кроме того, изведать чуточку его силы и жажды обладать тобой. Но он сразу отступил; хрипло прошептал:

– Конечно, конечно! Я понимаю. Тебе надо привыкнуть к шкурке Холли Голайтли! – продолжал целовать меня, но уже как бы по инерции, по обязанности, и стена отчуждения начала вырастать между нами, делая эти касания губ пресными и бессмысленными.

– И потом, – я начала торопливо придумывать оправдания, – мы же должны расплатиться со спонсором операции! – резюмировала таким тоном, будто могла предложить гипотетическому старцу-олигарху первины своей девственности в оплату переделки моего личика.

– А я чем не спонсор? – голубоглазый монстр вновь подтянул мою тушку к себе и озорно глянул в глаза. – Это моя клиника, я ее основал, раскрутил и содержу, выполняя по три операции в день. Почему же я не могу позволить себе сделать маленький подарок понравившейся мне девушке?

– Понравившейся? – в этот миг жуткое прозрение вспыхнуло у меня в мозгу. Я вспомнила, на кого похожа секретарша этого типа. У нее лицо Риты Хейворт – была такая знаменитая голливудская актриса. – И многие девушки тебе нравятся? – я начала выкручивать свою тушку из его лапищ, которые теперь казались безмерно большими и требовательными. – Своей секретарше ты тоже делал операцию?

– С чего ты взяла? Кто тебе сказал? – его руки моментально ослабли.

– Нетрудно самой догадаться! Она же передавала мне деньги на оплату квартиры! Вылитая Рита Хейворт! И со многими ты проделал такой фокус?

– Нет! Ты седьмая.

– Седьмая? И ты считаешь, что это немного? Испортил жизнь семи девушкам и доволен! – я с такой силой оттолкнула его, что мы оказались едва ли не в разных концах залы.

– Кому я испортил жизнь? Я лишь делал их красивыми и желанными! Такими, какими они хотели быть!

– Но ты пользовался ими? Они тебя любили, а ты их использовал! Так же, как хочешь воспользоваться мною!

– Александра! О чем ты? Кто меня любил? У нас были чисто деловые отношения! – он двинулся ко мне, широко, но чуточку обескураженно улыбаясь. И только тут я осознала, что непроизвольно, фразой: «Они тебя любили!» – призналась ему в любви. Ведь судить о том, любили его или нет прежние пациентки, я могла только из собственного опыта!

Тут же закричала:

– Не подходи ко мне! Ты всем так говоришь: «Деловые отношения»! А сам… Мерзавец! Чокнутый фетишист! – бросилась к двери, выскочила на улицу, задрав до пояса холли-голайтловский «карандаш», побежала по подъездной дорожке мимо клумб и зеленых изгородей к трассе. Душу выворачивало от мысли о том, что в этом шале, в том самом зале, в котором я обмирала от обожания, от плавящего все тело желания слиться с другим человеком, стать его частью, продолжением его сильного и чуткого тела, этот человек проделывал все то же самое с полудюжиной особей, готовых за кинематографическое личико отдаваться и быть принятыми в гарем подделок этого прохиндея!

Он догнал меня, пытался удержать, хватал за локотки, за плечи:

– Саша! Куда вы? Ночь же! Я постелю вам в гостевой комнате, будете спокойно спать! – я наотмашь хлестала его по лицу, кричала что-то дико грубое, вырывалась, опять бежала, путаясь в издевательски узком «карандаше», кидала в него комьями земли, схваченными из вазона у выхода на трассу…

Вновь догнал он меня на шоссе. На джипе. Распахнул дверцу, улыбнулся всепокоряющей улыбкой:

– Доставка птиццы прибыла! Садитесь, подброшу до порога квартиры!

– Отвяжись! Сама дойду!

– Саша! До станции три километра! И ближайшая электричка в половине седьмого!

– Не важно! Оставь меня в покое! А не то вызову полицию!

– Вызывай! – протянул мне мою сумку, забытую в шале, прибавил газу, и через секунду рубиновые огоньки катафотов растворились в черноте весенней ночи.

Кажется, на этот раз я его реально достала. И совершенно не к месту. Ковылять на высоких каблуках до станции, которая неизвестно где находится – не фонтан. А до города – 18 километров, и босиком идти по апрельской сырости более чем неуютно.

К счастью, тропка, ведущая к станции, вовремя попалось на глаза. Сама станция представляла собой ни что иное как навес над скверно заасфальтированным перроном. Будка для продажи билетов была темна и пуста. Начинал моросить дождь. Влажные рельсы тускло отсвечивали лунный свет. Более впечатляющей картины запустения в жизни не видела. Выбрала на скамейке место посуше, закуталась в припасенный в сумке платок и уселась ждать электричку.

Не заметила, как задремала. В полусне предавалась девичьим мечтам о том, как спала бы сейчас в объятиях красивого и сильного мужчины, и наша любовь находила свое высшее воплощение, и как чудесно у нас это было бы, с непременным кофе в постель…

Разбудил меня дебильный гогот. По перрону шлялась стайка митрофанушек – то ли собирали окурки, то ли просто искали приключений. А приключение сидело на скамейке возле билетной будки и улыбалось во сне своим сладким видениям.

– Гы! Секи! Соска! В натуре зачотная! – грубые и жесткие руки бесцеремонно схватили за подбородок, с силой сжали щеки, заставляя приоткрыть рот. – На клык возьмешь? – стоящие позади недоумки дружно заржали, один начал расстёгивать джинсы. Рефлекторно ткнула нависшего надо мной парня носком туфли:

– Убери лапы, мальчик! – тут же в глазах полыхнуло молнией от удара в лицо. Кто-то обхватил сзади шею руками, другие сдирали с плеч платок и закатывали на талию достославный «карандаш». Кричать не могла и только пыталась царапаться, когда под руки попадались их рожи. В ответ на мою голову сыпались удары; хрипя от удушья, ощущала солёный вкус крови во рту и слышала всхлипы в расквашенной переносице. Достойное завершение вечера! Отказаться от любви с лучшим из всех мужчин, которых только встречала на жизненном пути, чтобы быть изнасилованной шайкой недоносков! А то и задушенной!

Когда все вокруг залило ослепительное сияние, решила, что это он и есть – свет в конце туннеля. Потом донеслось:

– Всем нюхом в пол! Руки за голову! Стреляю без предупреждения! – мне повезло. Вместо того чтобы плюнуть на «взбесившуюся козу», как то сделал бы любой другой мужик в схожих обстоятельствах, Влад пристроился на своем автомобиле за полосой лесопосадок в сотне метров от станции – проследить, насколько благополучно мне удастся сесть в электричку. И не напрасно!

Как он ухитрился на джипе въехать на перрон, до сих пор не представляю. Ослепленные светом мощных фар, недоумки на секунду замешкались; наваливаясь на них массивным бампером, черный автомобиль теснил их к билетной будке; потом дверка распахнулась, сильная рука схватила меня за шкирку и в мановение ока втянула в салон.

Шпанята опомнились, но было уже поздно: Владислав дал задний ход, и мы катились обратно, к сходу с перрона. Они бежали следом, кричали, кидались камнями; лобовое стекло покрылось трещинами. Было жутко страшно, хотя я понимала, что реальной опасности уже нет. И не столько благодаря мощи и надёжности автомобиля, сколько благодаря тому, что рядом он – мой голубоглазый монстр. Великодушный и невероятно предусмотрительный.

Визит к Пигмалиону

Наконец мы вырулили на шоссе; подонки, крича и размахивая палками, отстали; я все еще судорожно хватала воздух губами, когда Владислав скосился на меня и выдал:

– Вау! С тобой еще придется повозиться!

– Куда вы меня везете?

– И не бунтуй! В клинику! У тебя разошлись швы. И, я так думаю, сломан нос, – но я не смогла бы «бунтовать», даже если захотела: едва успевала сглатывать переполняющую рот кровь; голова кружилась и начинало подташнивать. В придачу ко всему, у меня оказалось сотрясение мозга.

Или того, что это вещество заменяет.

Так я второй раз оказалась на больничной койке в клинике Влада. Первоначальный диагноз подтвердился: и перелом носа, и разорванные швы, и сотрясение мозга. Лежать пришлось даже дольше, чем после первой операции.

Влад иногда заходил по вечерам; присаживался у кровати; мы подолгу беседовали. Уже как друзья. Во всяком случае, я так считала.

Вначале речь шла о том, чтобы подать заявление в полицию. Надеялась, что он поддержит: подонки капитально изувечили его машину. Тем более что у него был включен видеорегистратор: и нападение на меня, и злобные наскоки на машину Владислава – все было зафиксировано на электронном носителе.

– И не мечтай! – Владислав сразу же сбил мой боевой настрой. – Твои крестнички – детки племенных обитателей нашего посёлка. Золотая молодежь! Ничего ты с них не взыщешь, только хлопот себе наживешь!

– Но я хотела бы рассчитаться с тобой. И за операцию, и за все, что ты для меня делаешь. Даже если устроюсь на работу, учительнице таких денег не наколымить до пенсии!

– Ты мне ничего не должна, – говорил он мягко и успокаивающе каждый раз, когда я затевала разговор о долгах. – И вообще, мне кажется, ты меня неправильно поняла. Тогда, у меня дома.

– Да, я вела себя страшно глупо. Прости меня. На меня напал идиотский бзик. Знаешь ведь, наверное, девичьи причуды. Что каждая девушка желает быть если не первой, то хотя бы единственной. А не серийной поделкой на конвейере, пусть и запущенном в лучших целях.

– Конечно-конечно, я понимаю! – он успокаивал меня с чуточку ироничной улыбкой – ироничной ровно настолько, чтобы дать понять мне, насколько девичьи страданья лежат вне пределов воспринимаемого мужчинами всерьез.

– И потом, я жутко боялась, что ты примешь меня за заурядную шлюху. Женщину, готовую расплачиваться собой. Поэтому и устроила этот бедлам. Для меня это очень важно. Понимаешь, я не из тех девочек-припевочек, которые динамят парней, сколько ни делай им добра. Но для меня развитие отношений возможно только на равных, когда я ничем не обязана. Поэтому так и получилось тогда – в твоем шале!

– Да, да, понимаю, – он улыбался теперь той улыбкой, с которой взрослые утешают детей, и я не могла отделаться от впечатления, что сейчас он похож на аспиранта какого-нибудь медико-биологического института, рассматривающего в микроскоп забавную букашку и дивящегося тому, какие у нее ножки, ручки и что она открывает ротик.

– И поэтому, уж коли так получилось, – продолжила твердеющим голосом, – я хотела бы хоть что-нибудь получить с этих ублюдков.

– Забудь! – Владислав зевнул. Был одиннадцатый час ночи, он, чувствуется, жутко устал после ежедневных трёх операций. – Не надо пытаться что-либо выцыганить в прошлом. Пустая трата времени! Думай о будущем! Как жить дальше!

– Как? Я училка! Я ничего больше не умею, кроме как бормотать уроки у классной доски! А с лицом Одри Хепберн? Представляешь, какой это будет цирк? Меня же ни в одну школу не возьмут!

– Ты преувеличиваешь! – усмехался он. – В конце концов, вряд ли сейчас среди педагогических кадров руководящего звена найдется столько ценителей прекрасного, чтобы помнить Одри Хепберн. Но я бы тебе посоветовал начать делать из лимона лимонад. В конце концов, все, кому я делал операции, благодаря личикам-дублям неплохо устроились!

– Да?

– А то! Моя жена, к примеру, свалила за бугор и сейчас зашибает немереные бабки, изображая в документалках и байопиках Мерлин Монро. Идет нарасхват в Голливуде и прочих местах. Она – мой первый опыт. И очень недурственный! В девицах была просто помешена на образе этой артистки. Сейчас все чаще думаю, что и замуж-то вышла за меня только ради того, чтобы я сделал ей такую операцию.

– А вы ее любили? – прошелестела я сквозь кокон из бинтов.