Огни в долине

Ничего не видели перед собой Сашка и Пашка, ничего не соображали, не могли подняться с кресел.

— Яков, отведи мужиков.

Как до своей избы добрались — не помнили братья Ильины. Глафира увидала их, ахнула: вот тебе и наславились.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Лет тридцать назад, крепким и сильным деревенским парнем пришел Егор Сыромолотов на заработки в степной торговый город. Через этот город проходили дороги на Екатеринбург и Тобольск, на Златогорск и Петербург. Обошел гостиные ряды, потолкался среди народа — день был базарный, — прислушиваясь к разноязыкому говору, подивился на невиданных раньше верблюдов, а к вечеру забрел на постоялый двор. Вот с этого постоялого двора и началась его новая жизнь. Сначала нанялся в конюхи — работа знакомая каждому крестьянину, потом стал кучером. Услужливый и неглупый парень сумел быстро снискать расположение хозяина. Через год хозяин уже посылал Егора в дальние поездки и доверял кое-какие дела. Сыромолотов ездил исправно, в делах был аккуратен, отчитывался до копейки, и хозяин оставался доволен.

Однажды, после одной такой дальней поездки, Егор заявил хозяину:

— Будет, Спиридон Митрич. Ухожу от тебя. Спину перед тобой гнуть во как надоело, — и большим пальцем провел по горлу.

Хозяин постоялого двора чуть не выронил блюдце, из которого шумно тянул крепко заваренный чай. Дивясь неслыханной дерзости работника, он все же укротил вспыхнувший гнев и спокойно полюбопытствовал:

— Что так, Егорушка? Али недоволен чем?

— Всем доволен и за ласку, за науку благодарен. А только будет, поробил.

— Так… — Спиридон Митрич поставил блюдце, отодвинул чашку. — Так… Смотрю я на тебя, Егор, и одного в толк не возьму: когда ты успел подлецом-то стать?

Черные глаза Сыромолотова вспыхнули недобрым огнем, пальцы сжались в кулаки: ударит такой кувалдой — и дух вон.

— С кем поведешься, от того и наберешься.

Спиридон Митрич потемнел лицом, но опять сдержал себя. Худой мир лучше доброй ссоры, а Егор знал такое, чего лишним людям лучше бы и не знать. Доверял ему хозяин много, со временем хотел сделать своим помощником, а вон как вышло: просчитался, не разглядел вовремя, кого пригрел.

— Видать, задумал что-то, Егорушка?

— Был Егорушка, а теперь Егор Саввич. Так и запомни, Спиридон Митрич. Свое дело хочу открыть.

— Дело? Ну-ну… В добрый час, Егор Саввич.

Неизвестно откуда у Сыромолотова появились деньги, и немалые. Он стал торговать скобяным товаром, потихоньку скупал пушнину у охотников и выгодно сбывал ее на Ирбитской ярмарке. Пошли недобрые слухи: деньги-де у Егорки не чистые, будто в последнюю свою поездку убил он проезжего купца и ограбил. Сыромолотов быстро приглушил вредные слухи: кого надо задобрил, а кого и припугнул.

Набрав силу, Егор Саввич бросил возню с пушниной, построил винокуренный завод и открыл кабаки в окрестных селах и заводах. В малый срок задавил мелких конкурентов и стал богатеть. Незадолго до войны с немцами перебрался в уездный город, купил там дом в два этажа, завел выездных лошадей, нанял прислугу и стал водить компанию с большими людьми. Его хлебом-солью не гнушалось и горное начальство. А Егор Саввич уже посматривал на соседние прииски. Начальство догадывалось: Сыромолотов богатеет не только от винной торговли, скупает у хищников золото, — но смотрело на это сквозь пальцы. К тому же и ловок был виноторговец, прицепиться не к чему.

А Егор Саввич, чувствуя свою силу и поддержку со стороны власть имущих, все чаще поговаривал о том, чтобы сменить винную торговлю на дело покрупнее.

— Не христианское это занятие — проклятым зельем торговать, — признавался он в минуты мнимого откровения близким знакомым. — Никогда у меня к нему душа не лежала. Вот золото — иной коленкор. Одно слово — благородный металл. Возле золота и человек благородство принимает. А у меня сын растет. Неужто и ему водкой торговать? Должон я о нем думать? Яков, поди сюда. Яшка, где ты запропастился? Долго мне ждать?

В комнату, где сидели гости, робко входил нескладный светловолосый мальчик в голубой атласной косоворотке, перехваченной крученым шелковым пояском, в черных бархатных шароварах и красных сафьяновых сапожках. Исподлобья смотрел на отца и его друзей.

— Хочешь вином торговать, Яков?

— Не… не хочу.

— А золотишко добывать?

— Не… не хочу.

— Так чего же ты хочешь?

— Книжки читать охота. Учиться хочу. Пошлите в гимназию, тятенька.

— Ха-ха-ха! Книжки читать! Видали дурака? Пошел вон!

Мальчик быстро исчезал, а гости Сыромолотова от души смеялись: и над хозяином, и над его сыном. За дверью Яков смахивал навернувшиеся на глаза слезы, высовывал язык и зло шептал:

— Сами дураки. Сами.

— Зря вы так, Егор Саввич, пошлите его учиться, — советовал кто-нибудь из гостей. — Грамотные люди России нужны.

Сыромолотов хмурился. Он и сам понимал: пора сына отдавать в гимназию, будет потом верным помощником в большом деле.

Все планы Сыромолотова спутала революция. Срочно пришлось бросить и лавки, и дом и бежать вместе с женой и сыном. Через несколько лет он появился уже в Зареченске, купил пустовавший дом Парамонова и зажил тихо, скромно. Пригодилась старая профессия: Егор Саввич устроился старшим конюхом на конном дворе прииска и весьма исправно нес службу.

Каждый раз, отправляясь на работу, Сыромолотов надевал стираную-перестиранную ситцевую рубаху, расцвеченную заплатами, поверх нее вытертый бархатный жилет, порыжевшие от времени и тоже много раз чиненные сапожишки, а на голову старенькую фуражку военного образца со сломанным козырьком. В непогоду этот наряд дополнял зипуном или полушубком и в таком виде отправлялся на конный двор.

Аграфена Павловна глядя на него, вздыхала, укоризненно покачивая головой.

— Негоже бы, Егор Саввич, так-то. Люди смеяться будут.

— Умные не будут, а дураки пусть смеются.

— Дураки-то не поймут, им что.

— Не твоего ума дело, — сердито обрывал жену Сыромолотов. — Бедные мы теперь, как и все. Пролетарьят, — с трудом выговаривал он новое слово.

Зато, приходя после работы домой, Егор Саввич с омерзением сбрасывал рванье и облачался во все чистое и добротное. Дома он не опасался, что маскарад будет раскрыт. Посторонних людей у Сыромолотовых не бывало.

На работе Егор Саввич был хорошим хозяином, конный двор содержал в завидном порядке. Все распоряжения приискового начальства выполнял аккуратно. К подчиненным был строг и требователен, за что пользовался славой хорошего работника.

И никому было невдомек, что Егор Саввич Сыромолотов живет двойной жизнью: работа на конном дворе — это тоже маскарад, в душе бывший заводчик ждет не дождется того дня, когда вернутся старые порядки, когда каждому голодранцу укажут его истинное место, когда он, Сыромолотов, не будет больше рядиться в старье и снова станет господином Сыромолотовым, а люди, обращаясь к нему, будут почтительно снимать шапки.

Но год шел за годом, а ничего не менялось. Новая власть стояла на удивление крепко. Недалеко от Зареченска в тайге появился прииск Новый, вокруг которого вырос большой поселок. Директором прииска был человек не здешний, приехавший из Москвы молодой инженер-геолог, в прошлом боевой командир Красной гвардии Майский. Как-то Егор Саввич даже съездил на прииск Новый, затмивший былую славу Зареченска.

Вернулся хмурый, озабоченный, на расспросы жены не отвечал, сказал только:

— Мальчишка там всеми делами управляет. В прежние-то времена у меня такие в лавках торговали. Однако шустрый. Далеко пойдет, если…

Что крылось за этим «если», Егор Саввич объяснять не стал.

По долгу службы Сыромолотову случалось выезжать и на соседние прииски: на Воскресенский, Холодный, Находку. Чаще всего в такие поездки он отправлялся один, изредка брал сына Якова, надеясь пробудить у него интерес к золоту. Поездки по приискам вызывались не только неотложными делами. Кружа вокруг старых приисков, как коршун вокруг добычи, Сыромолотов зорко осматривал заброшенные выработки, кое-где украдкой бил дудки, пробы промывал в ближайшем ручье. Но опыта у него для такого дела явно не хватало, а брать напарника не хотел. Немало земли исковырял Егор Саввич и все попусту. Случалось, находил знаки, но скоро убеждался, что пески пустые, что золота здесь нет. Однако Сыромолотов был настойчив и раз поставив цель, упорно шел к ней.

Несмотря на неудачи, Егор Саввич не оставлял надежды. В каждую поездку он обязательно заглядывал в какой-нибудь дальний уголок и, сколько удавалось, ковырялся в земле. Старательством занимался с весны, как только чуть оттаивала земля, и до первых осенних заморозков, пока кайла со звоном не отскакивала от твердой, как камень, земли. В минуты отчаяния подумывал: не бросить ли все, не уехать ли куда-нибудь из Зареченска, может, на новом месте дело по-новому пойдет. Но одумавшись, решал не торопиться, еще попробовать. Снова копался в земле, считал редкие золотые крупинки, что порой попадали в ковш, и все искал, искал…

И нашел ведь. Случайно совсем, почти у самого Зареченска, в каких-нибудь сорока верстах.

Было так: возвращаясь из поездки на прииск Холодный, Егор Саввич, измотанный долгой дорогой, остановился передохнуть. Ослабив подпругу, пустил лошадь пощипать молодую траву, а сам прилег под раскидистым кустом, вытянув онемевшие от долгой езды ноги. Неподалеку опустилась на куст сорока и громко, тревожно застрекотала. Сыромолотов нащупал рукой камешек, намереваясь запустить им в болтливую птицу. Удивила необычная тяжесть малого по размерам камня. Поглядел Егор Саввич, а в руке не простой камень — кварцевый и сбоку самородок прилип не меньше голубиного яйца. Бывшего заводчика бросило в жар. Живо поднялся, затрясся, словно в ознобе. Где только что камень подобрал, второй такой же лежит, а рядом в ямке еще. От счастья дух захватило.

— Господи, — зашептал Егор Саввич вмиг пересохшими губами. — Господи! Неужто молитву мою услышал, неужто счастье послал…

Как и от большой беды, от счастья люди тоже, случается, плачут. Сел Сыромолотов на колодину, что оказалась рядом, и крупные слезы сами собой покатились из глаз, всю бороду вымочили, хоть выжимай. Опомнился, пугливо оглянулся по сторонам: не видит ли кто. Но вокруг было тихо и спокойно. Сорока, испуганная резким движением человека, сорвалась с ветки и улетела.

Егор Саввич торопливо запихал самородки за пазуху, присыпал ямку землей, сверху навалил камень. Достав нож, сделал на ближних деревьях затески. Потом поймал лошадь, подтянул подпругу и, забыв про усталость, заторопился в Зареченск. Отдохнувшая лошадь бежала бойко. Солнце опускалось за кромку дальнего леса, разбрасывая среди облаков пучки лучей, ярко осветило красноватым светом Круглицу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

А дома Сыромолотова ждала новость. Едва он переступил порог и швырнул на лавку фуражку, как к нему подплыла дородная Аграфена Павловна. Услужливо принимая рваный зипунишко, нараспев заговорила:

— Слыхал, отец, новость-то какая.

Егор Саввич досадливо отмахнулся.

— Погоди ты со своими новостями. Дай человеку дух перевести. Считай, верст пятьдесят отмахал. Маковой росинки с утра во рту не было. Собери-ка на стол.

Аграфена Павловна сразу умолкла, знала: если муж устал, лучше к нему не подходить. Нрав у него крутой, можно и разгневать, тогда ничем не умаслишь. Заторопилась на кухню, забренчала там посудой. На столе, накрытом чистой скатертью, мигом появился горшок со щами, второй — с кашей, возле них плетенная из тонкой лозы хлебница с ломтями свежего ржаного хлеба, солонка и горчичница.

Сыромолотов стянул пыльные сапоги и сунул ноги в мягкие, отороченные рыжим лисьим мехом, домашние туфли. Сбросил пропотевшую ситцевую рубаху, штаны и, оставшись в исподнем, прошел за занавеску, где в углу висел круглый медный рукомойник. Долго плескался там и фыркал, смывая дорожную грязь, а когда появился из-за занавески, жена услужливо подала синий бархатный халат, помогла надеть и молча ждала дальнейших распоряжений. На ходу завязывая шелковый пояс с круглыми пушистыми кистями, Егор Саввич прошел к большому овальному зеркалу. Не глядя, протянул руку к приземистому комоду, нащупал расческу. Егор Саввич любил порядок, и в доме все это знали. Не дай бог, если какая-нибудь вещь окажется не на своем месте. Как-то сын Яков то ли из озорства, то ли случайно положил на место расчески кухонный нож, которым строгал перед этим какие-то палочки. Сыромолотов, не глядя, взял нож, дважды махнул им по бороде и только тогда заметил, что у него в руке. В следующий момент он отбросил нож, да так, что тот, перелетев комнату, вонзился в дверь и остался там, покачиваясь.

— Чьих рук дело? — Егор Саввич грозно посмотрел на жену.

— Не-не знаю, отец, — пролепетала перепуганная Аграфена Павловна. — И как он туда попал, ума не приложу.

— Яшка! Яшка! А ну поди сюда.

Открылись створки двери, боязливо выглянул Яков. Голос отца не предвещал ничего хорошего.

— Ты нож на комод положил?

Отпираться было бесполезно, и сын утвердительно мотнул головой.

— Ах, значит, ты? Шутить над отцом вздумал? Я вот сейчас тоже над тобой подшучу.

Яков был тут же примерно выпорот и ушел, всхлипывая, придерживая штаны одной рукой, а другой размазывая по лицу слезы.

Это было давно. Сегодня расческа — старинная, в серебряной оправе, лежала на своем обычном месте. Егор Саввич несколько раз провел по курчавой, начинающей седеть бороде, довольно оглядел себя и повернулся к жене.

— Наливай.

Вкусно запахло томлеными в печи щами. Сыромолотов размашисто перекрестился на образа и грузно опустился в мягкое кресло. Перед ним уже стояла тарелка, наполненная до самых краев, и рядом блюдечко с очищенной головкой лука. Аграфена Павловна протянула мужу синюю граненую рюмку с настойкой. Он выпил одним глотком, закусил луком. Жена сидела напротив, сложив на животе руки. Покончив со щами, Сыромолотов откинулся на спинку кресла. В тарелку лег большой кусок мяса.

— Выкладывай свои новости, — потребовал Егор Саввич, шумно высасывая из кости мозг.

— Сказывают, новый дирехтор в Зареченск приехал.

Сыромолотов уронил кость в тарелку.

— Ты постой, зря-то не болтай. Какой директор?

— Вместо, значит, Еремеева Владимира Владимирыча. Тот будто, что зимой приезжал, на рождество.

— Н-но?

— Вот те истинный Христос. Сегодня и приехал. Сказывают, с прииска Нового.

— С прииска Нового?

Сыромолотов отодвинул тарелку и в раздумье забарабанил пальцами по столу.

— С чего бы это директора стали менять?

— Не знаю, отец, моего ли ума такое дело.

— Да уж верно.

Кончив есть, Егор Саввич опять перекрестился на образа и прошелся по комнате. Аграфена Павловна, убрав со стола, пошла в кухню мыть посуду. Время от времени она выглядывала оттуда, бросая на мужа беспокойные взгляды. Видать, новость встревожила его. Новый директор, шутка ли. И как такая перемена отзовется на их семье?

А Егор Саввич все еще не мог прийти в себя после находки. Перед глазами стояла лесная лужайка, ямка, в которой, как в гнезде, лежали самородки. Даже сороку на ветке видел. Не прилети эта птица, не видать бы ему золота. Хорошо ли место-то приметил, не сбиться бы, когда во второй раз придет. Торопился, не успел даже толком и ямку осмотреть. Взял, что сверху лежало. А чего торопился? Кого боялся? Впопыхах-то, поди, и просмотрел самородки. Ну да никуда они не денутся, пусть полежат. Вот бы теперь заявочку сделать, да участок-то остолбить и с богом, в час добрый. Да разве мыслимо теперь за такое дело приниматься. Не те времена, не те. Нынче все до последней крупинки в приисковую кассу сдают. Все, дескать, наше, общее. Нечего сказать, хороши порядки. Нашел золото, а попользоваться нельзя. Подождать придется. Слетят Советы, вернутся добрые прежние порядки, вот тогда и до золота черед дойдет. Тогда и заявочку можно наладить, остолбить участок-то. Понятно, кое-кому руку позолотить придется, не без того. Зато все по закону будет, как полагается. А пока — молчок. Никому ни слова.

Ложась спать, Егор Саввич вспомнил про самородки. Они остались в кармане зипуна. Вышел в прихожую, достал золото, завернул в тряпицу и вынес во двор. Потом, лежа на пышной перине, долго еще ворочался и кряхтел.

— Ты чего, отец, не спишь?

— Притомился, поясница разболелась. К непогоде, поди.

— Истинно к непогоде. Может, капель дать?

— Вот пристала. Спи ради бога.

Егор Саввич повернулся к стене. Он еще долго слышал, как вздыхает жена, осторожно двигает рукой — крестится.

Утром Сыромолотов в обычном своем наряде — драном зипунишке, стоптанных сапогах и неизменной фуражке — отправился не на конный двор, как обычно, а в контору. Там было полно народу: начальники шахт, штейгеры, десятники, механики, рабочие. Егор Саввич протиснулся вперед и увидел за столом молодого высокого человека с черными чуть вьющимися волосами и легкой сединой на висках. Смотрел он весело, говорил с улыбкой. Ухо уловило обрывок фразы.

— …выходит, работать нам теперь вместе, одно общее дело делать…

Сыромолотов встретился взглядом с новым директором прииска и поспешно отвел глаза. Он, он это, тот, что приезжал зимой еще при Еремееве и потом ходил по шахтам. Правильно жена сказала, с прииска «Нового» он. Егор Саввич отметил, что новый директор одет небогато, держится просто, улыбается все, на людей смотрит внимательно, видимо, кое-кого тут знает.

«Как же его фамилия? А, вспомнил — Майский. Александр Васильевич Майский».

— Несколько лет назад я изучал Зареченский прииск и вынес ему тогда приговор; дальнейшая разработка здешних песков невыгодна, надо разведывать новые месторождения, а не забивать деньги в пустую землю. В то время я был молод, горяч, не имел опыта, новичок в золотом деле. Но с моими доводами тогда согласились. Однако Зареченский прииск продолжал жить и живет до сих пор. Я тогда ошибся. А теперь приехал исправлять ошибку. Но будем говорить прямо. Ваш прииск запущен, прибыли он не дает. Надо многое менять, и прежде всего, старое изношенное оборудование, изменить организацию труда и заполучить хотя бы одну драгу… Меня сюда послала партия. Только с вашей помощью, только вместе с вами мы поднимем Зареченский прииск, вернем ему былую славу…

Майский сделал паузу, пытливым взглядом обвел лица старателей. По одобрительным кивкам понял: одобряют, согласны с его словами.

— Предупреждаю сразу: лодырям пощады не будет. На прииске останутся те, кто любит свое дело и знает его. Ну, а кто не знает, но хочет знать, тому поможем, учить будем. Так что, как говорится, уговор на берегу. Есть вопросы, товарищи?

Вопросы были. Многих интересовало, оставит ли директор прежние порядки или заведет свои, новые. И как это понять: поднимать прииск? А с шахтами как: старые бросать и строить новые? Что за штука драга и на кой шут она нужна, жили и без нее. Майский отвечал коротко, по-деловому. Иногда что-то быстро записывал в толстенный блокнот и одобрительно говорил: