Ничего святого

Я хотел было сказать, что у меня убежала собака, но язык не повернулся произнести столь кощунственную ложь: ведь это не Джой от меня убежал, а я сам велел ему убираться и никогда больше не возвращаться.

А что он, в сущности, сделал? Он же просто хотел в туалет. Игорь сказал, что он долго скулил и лаял, просил выпустить его. Ему просто-напросто хотелось писать и какать. И когда он понял, что ему никто не откроет, он пытался вырваться из моей комнаты, чтобы не нагадить там, где мы с ним живём. У меня перед глазами стояла картина, как Джой судорожно скребётся в двери как он наваливается на них лапами (открывались они внутрь), как он пытается когтями и зубами прорваться наружу, но никто ему не открывает, хотя я уже давно должен был вернуться и пойти с ним гулять, и как он, не в силах больше сдерживаться, позорно ссытся и обсирается посреди комнаты, потому что больше не может терпеть.

Нет! Неужели после того, что собака вытерпела, я не упал перед ней на колени, не умолял меня простить, а посмел безбожно вытолкать её на улицу и велел убираться.

– Джой! – громко, почти в отчаянии позвал я. Прохожие изумлённо оглядывались на меня, но собаки не было видно.

Я видел, как, оказавшись один, Джой сел перед подъездом, ожидая, что я сжалюсь над ним, что я пойму, что был не прав, что вернусь и заберу его обратно домой. Я видел, как он сидит у входа в подъезд и с надеждой смотрит на дверь, как он встаёт и начинает размахивать обрубком хвоста всякий раз, как входная дверь открывается, и как сконфуженно вновь садится, понимая, что это не я.

– Джой! – кричал я. – Джой!

Я видел, как с каждой минутой гаснет надежда пса на возвращение вновь обретённого хозяина, с которым он вместе спал на одной кровати, который его кормил, который гулял с ним, который его любил. Но почему же, – думал, наверно, он, – хозяин не возвращается? А я в это время, неторопливо и методично убираюсь у себя в комнате, где – какой ужас! – насрала собака. Вместо того, чтобы спускаться, бежать к этому чудесному псу, который просто не смог справиться с физиологией, я драил пол в своей комнате. Но он ждал меня. Когда я закончил, он всё ещё сидел у входа в подъезд и с надеждой смотрел на дверь. А я так и не появился.

– Джой! Джой! Джой! – прохожие смотрели на меня, как на сумасшедшего, но мне уже было наплевать на это.

Только бы он вернулся.

Он сидел у подъезда достаточно долго, чтобы я мог передумать, спуститься и забрать его. И когда он понял, что этого не произойдёт, он ушёл. Он утратил надежду, потому что решил, что хозяин его больше не любит. Он больше не нужен хозяину. Хозяин велел ему убираться.

– ДЖОЙ! – что было мочи закричал я в полном отчаянии.

Но Джой так и не появился.

Спустя полтора часа бесплодных поисков, я вернулся домой.

Втайне, подходя к подъезду, я надеялся, что у подъезда снова увижу его. Но его там не было.

Поднявшись в квартиру, я каждые десять минут выглядывал с балкона, чтобы проверить, не вернулся ли туда мой пёс. Он не вернулся ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю.

С того момента, как я посмотрел на него с окна балкона, когда он ждал меня, я больше ни разу его не видел.

Я поделился с Игорем своими мыслями, на что он сказал:

– Подожди, ты говоришь, что ты выгнал собаку, но ты просто оставил её на том самом месте, где встретил две недели назад. Она была одна, хотела есть. Мы её приютили, накормили, две недели за ней ухаживали. Мы свою миссию выполнили.

Такой ответ меня не устроил. Когда мама вернулась домой, я рассказал ей обо всём, что случилось.

– Да ты что? Как ты мог его выгнать? – в шоке спрашивала она, – Собака осталась без хозяина. Неизвестно, сколько она бродила одна. Она так хотела найти свой дом, и вот, когда её, наконец, приняли, когда с ней начали по-человечески обращаться, когда она только поверила в своё счастье, ты просто взял и вышвырнул её на помойку!

Позиция мамы была намного жёстче позиции Игоря, но я был полностью с ней согласен. Вместе с ней мы пошли на улицу искать Джоя, но, как и в первый раз, поиски не увенчались успехом.

В ту ночь я засыпал один в своей кровати, где всё ещё пахло псом. В ту ночь, впервые за две недели, в квартире никто не выл, но всю ночь напролёт я проплакал навзрыд, понимая, какое свинство я совершил.

Как и все дети моего поколения, я был большим поклонником компьютерных игр. Когда я переехал к маме с Игорем, для меня было дивом, что компьютер может стоять прямо дома. В первые месяцы на Светлогорском проезде я проводил в кабинете Игоря целые вечера, наблюдая, как он играет в «Героев меча и Магии» или Counter-Strike. Разумеется, я надеялся, что он скажет мне: «Вась, а что это всё сидишь и смотришь, как я играю? Не хочешь сыграть сам?»

И я с удовольствием бы согласился.

Пару месяцев спустя так и произошло.

В какой-то момент Игорю надоело играть, и он предложил поиграть мне. Сев за компьютер, я провёл за ним несколько часов, испытав удивительное наслаждение, что я играю в компьютер! Я делаю это так, как это делает Игорь, и у меня получается. Помню, я всё время боялся, что компьютер перегреется и сломается. Спустя пару часов я решил не злоупотреблять любезностью Игоря, вышел из игры и выключил компьютер, нажав на большую кнопку процессора.

Сделав это, я радостно побежал к Игорю сообщить о том, что я поиграл, всё выиграл и даже сам выключил компьютер.

– А как ты его выключил?

– Нажал на кнопку.

– На какую кнопку? На синюю – на процессоре?

– Да.

– Блядь! – вкрадчиво произнёс отчим. – Ну и зачем ты это сделал?

– Хотел выключить компьютер.

– Выключил?

– Да.

– А ты понимаешь, что он от этого мог сломаться?

– Нет, я не знал.

– Ну а если ты не знал, зачем ты тогда вообще полез его выключать?

– Я хотел сделать, как лучше.

– В итоге я утратил кучу важных документов, которые были открыты на рабочем столе.

Я не понимал, как можно утратить документы, если они лежат на столе, но судя по всему, это было так: на столе за исключением монитора, мышки и клавиатуры ничего не было. Я не очень хорошо осознавал, что именно я сделал не так, но я понимал, что провинился.

– Простите, – сказал я. – Я не хотел.

В этот момент в комнату вошла мама.

– Ну он же не знал, что этого делать нельзя, – примирительно сказала она Игорю. – Ты бы мог ему об этом сказать.

– Я не думал, что он полезет выключать компьютер, – ответил он.

– Он не хотел сделать ничего плохого, – спокойным голосом произнесла мама. – И он так больше не будет, правда, Вась?

– Я больше не буду этого делать, – пообещал я.

– Не будешь, – согласился Игорь.

И он оказался прав. Больше ни разу мне не довелось сесть за его компьютер.

Мама тоже умела быстро привить манеры, но её методы были более убедительны.

Когда я жил с бабушкой, у нас дома было не принято закрывать двери в комнаты, а потому стучать, прежде чем войти, меня не научили.

На Светлогорском проезде я быстро научился стучаться.

Я как-то вошёл без стука в спальню, где мама красила ногти. Она объяснила мне, что так поступать не следует. Я всё понял, но привычка не возникает в один момент. По крайней мере, мне так казалось. Когда я через пару дней захотел арбуз и пошёл в спальню к маме с Игорем спросить, можно ли мне отрезать себе кусок, они ещё спали (была суббота). Я открыл в дверь и увидел… Как вы думаете, что я мог увидеть ранним субботним утром в спальне родителей? Правильно – два спящих тела под одеялом. И всё. Когда я вошёл, мама проснулась. Она пришла в бешенство от того, что я не постучал, и начала орать на меня так громко, что проснулся не только Игорь, но и младенец. Мама пришла от этого ещё в большее бешенство и решила раз и навсегда отучить меня от ужасной привычки. Она отвела меня в комнату и велела мне лечь. Я подчинился. Она достала из моего шкафа ремень дяди Гриши, который он мне отдал, потому что ремень был старый и к тому же со здоровенной пряжкой Harley-Davidson, а дядя к тому времени уже перестал ездить на мотоцикле.

– Сейчас я научу тебя стучать! – разъярённо сказала мама. – Восемьдесят ударов ремнём.

«Ого!» – прикинул я. За всю мою жизнь ремнём (по иронии судьбы, этим же самым) меня хлестали лишь однажды: дядя Гриша не выдержал, когда я при гостях рыгнул за столом, после чего сразу же смачно пёрнул. Но дядя сделал это скорее для проформы, не сильно и всего пару раз.

А вот мама проявила настоящее рвение. Восемьдесят самоотверженных честных удара пришлись на мою изнеженную девятилетнюю задницу (слава Богу, я хоть был в брюках). После восьмого удара жопа начала гореть, словно её раскалили черти в аду. После пятнадцатого удара жар сделался нестерпимым, однако всё только начиналось. Удар за ударом, раз за разом, на меня обрушивался широкий кожаный байкерский ремень, но я не смел сопротивляться. После двадцати пяти ударов мой зад перестал гореть; на смену жару пришла ноющая боль, которая с каждым ударом усиливалась в несколько раз. Где-то после пятидесяти ударов я взмолился, чтобы мама остановилась, но она была непреклонна.

Удар! Удар! Ещё удар!

Я пытался думать о чём-нибудь, о чём угодно, только не об этой боли. Я пытался считать удары, и после каждого вычислять, сколько ещё мне осталось терпеть.

Каждый раз, когда ремень опускался на меня, я готов был заорать, но я не хотел вытащить из постели ещё и Игоря, боясь навлечь на себя ещё больший гнев.

Я не знаю, где в тот момент было мамино милосердие, но она с необъяснимым рвением полосовала ремнём мой многострадальных зад, до тех пор, пока не воскликнула:

– Восемьдесят!

«Слава Богу, это закончилось!» – подумал я в этот момент. Но тут мама вновь занесла руку с ремнём надо мной. Я весь сжался от ужаса, что мне придётся терпеть ещё и ещё удары из-за того, что я извивался и около пяти ударов пришлись на спину, и ещё столько же почти вообще меня не задели. Но мама лишь с яростью отшвырнула ремень в стену и произнесла:

– Ещё раз ворвёшься без стука – ударов будет в два раза больше!

Должен признать, очень действенный метод воспитания хороших манер.

Ни разу после этого не случилось так, чтобы я вошёл куда-то, не постучав.

Между тем я находил «бурые мины» в лифтах примерно раз в две недели. Через несколько месяцев после увлекательного поиска сокровищницы гномов я узнал, что в нашем подъезде – на одиннадцатом этаже – живёт сумасшедший дед. На вид ему было лет сто, ну или около того, – может, восемьдесят. Он не разговаривал, только мычал, словно бы хотел что-то объяснить, но никто не понимал, что именно. У деда была сестра, она иногда приезжала к нему. Она выглядела моложе, хотя применимо ли слово «моложе» к людям, кому за семьдесят? Зато она вполне нормально разговаривала.

Иногда она сдавала деда в психушку, где он обычно лежал около полугода, а потом возвращался, – говно в лифте красноречивее любых герольдов гласило о его появлении.

Сначала меня это несколько удивляло, но потом я привык. В конце концов, много ли надо – просто не наступить в колбаску в углу? Вообще, я был благодарен деду, что он всегда делал это в дальнем углу, не у входа, не в центре, а так, чтобы внутри могли ехать даже два человека (втроём уже трудно было не задеть кучку). Да и потом я стал реже попадаться на эти кучки – не чаще, чем пять-шесть раз за полгода (другие полгода дед лежал в дурдоме).

Как-то я спросил маму: почему, если дед совсем неадекватен, его не оставят в психушке совсем.

– Ну а как иначе? – сказала она. – Что ему – всё время сидеть там в обществе Наполеонов и агрессивных маньяков? Он же не опасен. Почему его должны всё время держать в психушке?

– Но он же гадит в подъезде! – возмутился я.

– Ну гадит он – и что? В конце концов, он же тоже живой, ему тоже хочется погулять, посмотреть телевизор, на лавочке у дома посидеть.

Я не стал спорить. Действительно, несколько раз в году перебиться и задержать дыхание – ничтожная цена за свободу одного человека и его право оставаться в обществе самим собой.

Поначалу у меня почти не было друзей на Светлогорском проезде, и я гулял вместе с мамой: она каждый день ходила с коляской, в которой лежал Егор. Иногда к нам присоединялась Катя – это была хорошая женщина девятнадцати лет. У неё была дочка Маша, ровесница Егора.

Часто мы втроём шли в Братцевский парк: мама с Катей с колясками о чём-то разговаривали, а я убегал вперёд и играл с деревьями и воображаемыми союзниками и врагами.

Катя жила с нами в одном подъезде, у них даже квартира была такая же, как у нас, – прямо над нами, только мы жили на девятнадцатом этаже, а она на двадцать первом. У Кати был муж Коля – отличный дядька двадцати двух лет, он продавал компьютеры, и я часто спрашивал у него разные вещи про компьютерные новинки. А ещё с ними жила Катина мама, Зинаида Петровна, прямо как в анекдотах.

Зинаида Петровна мне совсем не нравилась – это была очень угрюмая женщина, взглядом чем-то схожая с Медузой-Горгоной. Но в присутствии Коли она обычно молчала и вымученно улыбалась.

Мне всегда, с самого детства, хотелось иметь компьютер. Я не очень понимал, что я буду делать с его помощью, но в одном я был уверен: за этой странной машиной будущее и именно её развитие определит, каким будет двадцать первый век, – что-то подобное я пару раз обронил вскользь в разговоре с мамой. Если мне чего-то хотелось, мне всегда было очень неловко попросить об этом. Так было с самого детства: я мог делать какие-то намёки или проявлять заинтересованность в чём-либо, но попросить о том, что мне хочется, казалось мне ужасно невежливым. Особенно после того случая, когда я без спроса выключил компьютер.

Я мог часами наблюдать за тем, как Игорь играет в компьютерные игры (он иногда рассказывал мне, зачем и почему делает те или иные действия в «Героях меча и магии»). Я был благодарен его вниманию и тому, что он не держит на меня зла за тот случай.

Вскоре после того, как я переехал на Светлогорский проезд, мама купила мне компьютерный стол и обещала, что вскоре у меня появится и компьютер. И действительно, как-то в пятницу я пришёл из школы, а у меня в комнате стояли старый монитор и процессор Игоря. Дома никого не было, и я решил ничего не трогать до прихода взрослых.

Когда вечером Игорь и мама пришли домой, я всё ждал, когда же они наконец скажут мне что-то о компьютере. Но они ничего не сказали. Вечером я попросил маму зайти ко мне в комнату и послушать, как я читаю.

– Давай, только недолго, – сказала она.

Когда она пришла ко мне в комнату, её взгляд упал на компьютер, и я думал, что сейчас-то уж точно она скажет мне хоть что-то. Но она ничего не сказала. Я полчаса читал ей «Волшебника Земноморья», потом устал, и она начала читать сама. Прочитав полторы главы, она пожелала мне спокойной ночи, выключила свет и вышла из комнаты.

На следующий день взрослые уехали, а я остался дома один. Мне хотелось включить компьютер, но вместе с тем я боялся сделать что-то не так. С девяти утра до обеда я придумывал себе различные занятия, и наконец, любопытство взяло верх: я нажал на большую синюю кнопку: просто проверить, работает ли компьютер. Я услышал, как заурчал процессор, на экране появилось изображение: компьютер работал! Я пошёл в кабинет, взял одну из модных в то время компьютерных игр и следующие несколько часов убивал монтировкой монстров в амплуа обаятельного учёного с аккуратной бородкой.

Часов в шесть я сохранился в игре, вышел из неё, выключил компьютер (к тому моменту я уже знал, как правильно это делать) и отнёс диск с игрой обратно в кабинет.

Я не мог поверить в произошедшее. Неужели это действительно случилось? Неужели действительно было правдой? У меня наконец-то появился компьютер!

Вечером, когда мама и Игорь вернулись, я радостно пошёл их встречать.

– Добрый вечер! – поздоровался я.

– Привет, Василий! – ответил Игорь. – Как день прошёл.

– Спасибо, отлично! – сказал я.

– Чем занимался?

– Да так… – я замялся. Мне было неловко первым заводить разговор о компьютере.

– Ну ладно, – улыбнулся Игорь.

Никто и слова не сказал о компьютере – словно он стоял в моей комнате с первого дня моей жизни на Светлогорском проезде. О нём не говорили и в воскресенье, и всю следующую неделю.