Ничего святого

– Да ты на стены посмотри, – сказала мама.

Я посмотрел, куда она указывала, – и действительно, стены были в коричневых разводах.

– Чё за нах? – произнёс Игорь в пространство.

– Не ругайся при ребёнке, – одёрнула его мама.

– Извините, – сказал отчим и пожал плечами. – Что за на фиг?

– Кто-то вытер жопу руками, а потом размазал говно по стене, – констатировала мама.

– У тебя мама – Эркюль Пуаро, – заявил Игорь. – Интересно, зачем он это сделал?

– Не знаю, – сказала мама. – Но на стены лифта больше не опирайтесь.

Как и всякого мальчика, меня всегда интересовала армейская тематика. В мечтах и праздных мыслях я нередко примерял на себя чёрную форму и погоны капитана третьего ранга (мне отчего-то казалось, этого вполне достаточно для начала военной карьеры).

Разумеется, в столь серьёзных вопросах, как выбор карьеры, следовало поступать осмотрительно и рассудительно, взвесить все «за» и «против». Аргументов «за» военную службу, конечно же, было больше: интересная и опасная работа, всеобщее уважение, несколько орденов мужества, звезда героя России, и где-то в недалёкой перспективе – лампасы (я тогда не знал, что у адмиралов не бывает лампасов).

Главным контраргументом на пути к адмиралтейству, ясное дело, была известная всякому армейская дедовщина. Поскольку я обладал страстью к информации из первых рук, я спросил как-то Игоря, который два года отслужил в стройбате:

– А вас в армии дедовщинили?

Сам вопрос этот показался ему оскорбительным. Он с раздражением посмотрел на меня и покровительственно произнёс:

– Дедовщинили всех, Вася. Всегда. И меня дедовщинили, и я потом дедовщинил.

Этот ответ стал первым препятствием между мной и Андреевским флагом.

С Егором, младшим братом, я общался не очень много. Во-первых, из-за разницы в возрасте (она составляла девять с половиной лет), а во-вторых, Игорь очень боялся, что я как-нибудь ему наврежу. Не знаю, с чего он взял, что я стану ему вредить, видимо, он боялся, что я по неосторожности или незнанию сделаю какую-нибудь оплошность.

Мама очень хотела, чтобы мы с мальчиком подружились: пока Игоря не было дома, я играл с ребёнком, а когда Егор был совсем маленький, мы с мамой часто ходили гулять с коляской.

Первый раз, когда он действительно был очень близок к тому, чтобы я ему навредил, случился в 2001 году. На Новый год мама подарила мне замок Lego. Это было безумно круто – я целый день просидел, собирая его. Потом к замку добавилась ладья викингов, гондола ведьмы, участок шерифа и другие локации датского конструктора. В моей комнате был отведён отдельный угол под художественную инсталляцию, объединявшую несколько миров, – я потратил не один день, перестраивая всё в одном стиле и расставляя фигурки, пока они наконец не застыли в единой эпической сцене сражения Добра и Зла.

Как-то я пришёл домой из школы и обнаружил, что мой рагнарёк был сметён детским интересом. Егору было немного больше полугода, и он активно ползал по дому. Дождавшись, пока никто не видит, он вылез из своей кровати, заполз ко мне в комнату и устроил с моей инсталляцией примерно то же самое, что Везувий подарил Помпее.

Зайдя в комнату, я сразу оценил масштаб катастрофы, однако далеко не сразу осознал её: всё, что создавалось такими усилиями, несколько дней кропотливой работы, грандиозное строительство целого города из Lego – всё было сметено за несколько минут ребёнком, который даже не понимал, какую красоту разрушает.

Я не мог злиться на Егора, потому что понимал, что ему несколько месяцев, и он совершенно не соображает, что делает. Но мне было чертовски обидно.

«Ну как же так? Почему? Зачем это?» – спрашивал я себя, сидя у руин сказочного города, как Афродита, наблюдавшая падение Трои.

Слезами, которые текли из меня вместе с соплями, можно было превратить чудесный град в игрушечную Атлантиду, однако этого не допустил Игорь.

– Ты чего разревелся? – спросил он, застав меня за сим постыдным занятием.

Я постарался успокоиться, сделал глубокий вдох, затем посмотрел на разрушенные труды и снова заплакал.

– Хватит ныть, – предложил мне отчим. – Ты же пацан. Чего плачешь, как девочка?

Мне стало стыдно, и я пожал плечами.

– И вообще, – продолжал Игорь, – ребёнок ползает по квартире, а у тебя тут мелкие кубики. Ещё хорошо, что он не проглотил один из них, а то представляешь, что могло произойти?

Я представил, как Егор глотает большой кубик, тот застревает у него в желудке, моему брату становится плохо, мама с Игорем вызывают скорую, и младенца везут в больницу, где делают ему операцию: разрезают живот у этого крохотного человечка, чтобы достать кубик из моего замка.

– Это очень опасная штука, – продолжал Игорь.

– Я понимаю, – пробурчал я.

– Постарайся сделать так, чтобы больше такого не было, – сказал отчим.

Он вышел из моей комнаты. Я посмотрел на замок – мне по-прежнему было обидно, но я понимал, что только чудом сегодня ребёнок избежал ужасной участи. Плакать больше не хотелось. Вместо этого я аккуратно собрал все кубики в коробку и больше никогда в жизни не доставал их.

Обычно в пятницу вечером Игорь или мама отвозили меня к бабушке, и я проводил выходные с ней и друзьями детства.

Сначала я ездил домой каждую неделю, потом – раз в две недели, а потом и раз в месяц.

Мама не слишком поощряла моё общение с бабушкой. На это у неё был целый ряд причин. Во-первых, я никогда не скрывал, что люблю бабушку больше всех на свете. И это было обоснованно: папа умер, дядя Гриша вечно мотался по командировкам, а мама бросила меня на четыре года. Во-вторых, бабушка была образованным человеком, получившим прекрасное воспитание. Воспитание у мамы было крайне посредственное, а что до образования – она проучилась два года в Первом меде, после чего бросила учёбу, а заодно и меня (вернувшись, она, правда, восстановилась в меде, закончила его и даже стала потом кардиохирургом). И третье: бабушка самоотверженно любила меня и стремилась воспитать меня благородным, воспитанным человеком. Она стремилась привить мне понятия чести и достоинства, одно упоминание о которых ввергало маму в иронически-злобное состояние, из которого она пыталась выйти, рассказывая мне, насколько неудачно сложилась моя жизнь из-за того, что я столько лет прожил с бабушкой.

От мамы я узнал, что бабушка слишком сильно избаловала меня и не смогла нормально меня воспитать. Также мне стало ясно, что чувство собственного достоинства есть надменность, на которую я не имею права.

– Ты так разговариваешь с людьми, как будто чего-то добился, – говорила она. – Ну а чего ты добился? Какое ты имеешь право говорить со мной или Игорем в подобном тоне? Бабушка совершенно тебя распустила.

Под «подобным тоном» подразумевалось абсолютная уверенность в себе. Если я с кем-то разговаривал, я никогда не заискивал, не лебезил и не пытался сделать кому-то приятно. Я говорил вежливо, но только то, что действительно думал. Я общался со всеми, как с равными, вне зависимости от ранга и возраста.

Это приводило Игоря и маму в лёгкое исступление. В их понимании, человек, который стоял ниже по социальной лестнице, обязан был проявлять лояльность перед теми, от кого он зависит.

Даже несмотря на весь их авторитет, я уже тогда не смог в полной мере принять это, и поплатился за это.

Раз в месяц или около того я виделся с дядей Гришей. Весной и осенью мы с ним ездили на охоту, а зимой катались на сноуборде, но чаще всего я просто ехал к нему домой, где мог проводить время, предоставив себя самому себе, или сидел вместе с друзьями дяди, слушая их увлекательные истории. Я тогда не мог понять, что меня так притягивает в дяде и его окружении, но теперь я знаю: и Гриша, и его товарищи жили настоящей жизнью. Они не пытались просуществовать с понедельника до пятницы, чтобы ударно оторваться в выходные. Они могли себе позволить поехать на выходные в Париж, Амстердам или Лондон, и это не было для них чем-то из ряда вон выходящим. Они не просто работали, а занимались любимым делом и потому работали с удовольствием. И главное – они были свободны. Не от всего на свете, нет, – они были такими же людьми из плоти и крови, но они даже во взрослые годы не переставали мечтать, больше того – они верили, что все их мечты осуществимы. Порой это выходило друзьям дяди боком. Кто-то погибал от передозировки, кто-то попадал в аварию на мотоцикле, кто-то оставался погребён под горной лавиной, а кому-то было суждено погибнуть на рифе, катаясь на сёрфинге. Но пускай жили они недолго, зато ярко и на полную катушку.

Образ жизни, который избрал для себя дядя Гриша, казался маме с Игорем смешным и нелепым. Они считали моего дядю позёром и все его увлечения называли глупыми понтами.

– Твой дядя пытается казаться крутым, но на самом деле он просто выпендривается, – сказала мне как-то мама.

Она осуждала Гришу за то, что он мной мало интересуется, что он не пытается помогать содержать меня. Я не могу сказать, что дела у Игоря шли плохо. Но, разумеется, не так хорошо, как у Гриши.

Мой дядя ни в чём себе не отказывал и не думал о завтрашнем дне. Он делал только то, что хотел, и никому ничего не был должен. Он не работал в общепринятом смысле слова, зато ездил по всему миру, снимая документальные фильмы, которые показывали по телевизору. На Светлогорском проезде эти фильмы никогда не смотрели.

Как-то в субботу по НТВ крутили какую-то передачу. Игорь с интересом смотрел её до тех пор, пока на экране не появился автор фильма – Григорий Скуратов. Послушав десять секунд, Игорь утомлённым голосом произнёс «какая херня» и выключил.

В октябре у нас с мамой произошёл конфликт. Я сейчас не вспомню, что мы не поделили, но разговаривали мы на повышенных тонах: и она, и я. Внезапно я почувствовал, что сзади меня кто-то схватил за шею, хорошенько тряхнул и бросил на кафельный пол.

– Ещё раз услышу, что ты на мать орёшь, я тебя урою, понял? – закричал Игорь.

Не могу сказать, чтобы мне было больно, однако такой метод воздействия пришёлся мне не по вкусу. И вместе с тем мне было стыдно, что я позволил себе повысить голос на маму. Я считал себя целиком неправым, а Игоря – всего лишь высшим судьёй, восстановившим справедливость и наказавшим меня за проступок. Я понимал, что он имеет на это полное право.

Нельзя сказать, чтобы я был подарком.

Именно на Светлогорском проезде я совершил две вещи, за которые мне до сих пор стыдно.

Первая история произошла со мной, когда я учился в пятом классе: стоял апрель, был один из первых по-настоящему весенних дней, в которые я смог в полной мере ощутить, что я перешагнул черту первого десятка: на днях мне исполнилось целых одиннадцать лет, я был в одном шаге от того, чтобы стать взрослым человеком (позднее я узнал, что шаг этот был длиною в несколько мучительных лет). Я имел всё, чего мне хотелось, кроме одной очень важной детали: всю свою жизнь я хотел иметь собаку – не шпица или йорка, а настоящего честного пса: дога или добермана.

В тот день мы с мамой возвращались из магазина, куда заехали, чтобы купить мне штаны и куртку: я нёс в руке пакет с детскими штанами, а мама – с женской курткой. У входа в наш подъезд с невозмутимым видом сидел боксёр – разумеется, не Кличко и не Костя Дзю, а взрослый поджарый пёс тигрового окраса. Он безмятежно проводил нас взглядом до подъезда. При этом собака явно была ухоженной, чистой, на шее висел ошейник, да и голодной она не выглядела. Разобрав дома сумки, мама с удивлением констатировала, что в холодильнике чудесным образом не материализовалась еда (что иногда происходило на заре их с Игорем совместной жизни), а потому сочла необходимым отправиться в магазин за продуктами. Боксёр по-прежнему сидел перед входом: когда наши взгляды встретились, я прочитал в глазах животного грусть и тоску – он выглядел покинутым и одиноким. Тем не менее, отставив лишние сантименты, я составил маме компанию в магазин. Через 20 минут, когда мы возвращались домой, пёс всё ещё сидел перед подъездом. Я с жалостью посмотрел на него и произнёс, скорее просто так, нежели с какой-либо целью:

– Как жаль, что мы ничем не можем ему помочь.

Мама подошла к боксёру, наклонилась к нему и протянула руку. Пёс не попятился, не зарычал, а обрубок купированного хвоста задёргался в разные стороны. Мама погладила животное по голове, пёс встал и принялся размахивать остатками хвоста и подставлять морду и шею, чтобы их гладили и чесали. Поиграв с боксёром с минуту, мама встала и сказала:

– Ну, пойдём.

Я был уверен, что это было сказано мне, однако когда мама не остановила пса, который устремился в подъезд за нами, я понял, что обращались к нему.

«Как круто! – думал я, – У меня будет собака! Как здорово, что мама так просто взяла и подобрала на улице собаку! Она так заботится о животных!»

Номинальным и фактическим хозяином пса стал я: Игорь животных терпеть не мог, и обязательным условием нахождения собаки в доме было полное ограждение его от животного.

– Если хотите собаку, держите её за закрытой дверью, чтобы я ни слышал её, ни видел, – сказал он.

Я был безмерно счастлив услышать это, так как эти слова означали, что я могу оставить пса у себя. Боксёр поселился у меня в комнате: он благодушно принял подстилку в виде старого пледа и без всякого стеснения (к моему восторгу) залез ко мне в кровать, когда я лёг спать.

Едва мы с псом остались вдвоём, я принялся перечислять всевозможные имена, ожидая, на какое он отзовётся. В итоге наиболее подходящим оказалось имя Джо.

Как я узнал, выгуливая боксёра через пару дней, я практически угадал. Два любителя крепких напитков, по обыкновению коротали свой досуг на лавочке, обсуждая, очевидно, несусветную чушь. Когда один из них увидел меня с собакой, он громко произнёс:

– Джой!

И пёс принялся радостно облизывать ему руки, от которых пахло кислым пивом и джин-тоником. От алкашей я узнал, что пса зовут Джой, что его хозяин их собутыльник, он уехал и вернётся не скоро. Эти несколько фактов они сообщали мне минут пять, постоянно сбиваясь на обсуждения попоек, которые были смыслом их существования. Глядя на них, я даже в одиннадцать лет понимал, что такое существование является лишь пародией на жизнь, жалким эхом, раздающимся по бескрайней пещере утраченных устремлений. И в этот момент я твёрдо осознал: что бы со мной ни случилось, нужно держаться подальше от горла бутылки, если я не хочу однажды превратиться в такого синяка.

– Короче, если Джой теперь у тебя, может, это и к лучшему, – заключил один из моих собеседников, подведя черту под повествованием, лирические отступления которого были намного поучительнее самой истории.

Я поблагодарил мужиков за рассказ и пожелал им всего доброго, после чего позвал собаку и вернулся домой.

Джой был уравновешенным и вполне спокойным псом: никогда не рычал, ни на кого не бросался и не пытался от меня убежать, всегда слушался команд и словно был создан для спокойной домашней жизни в семье, которая его любит и заботится о нём.

Мама купила большую упаковку «Чаппи», который Джой радостно поглощал, разбрызгивая слюни по всей моей комнате. На этом участие мамы в жизни собаки закончилось. Каждое утро я ходил с Джоем гулять в пойму Сходненский ковш, находившуюся через дорогу. После школы я бросал рюкзак и вновь шёл выгуливать пса, а затем гулял с ним вечером, перед сном.

Иногда – примерно каждую ночь – он начинал выть, чем несказанно бесил Игоря, однако он выговаривал это мне, лишь когда мы с ним встречались на кухне: в мою комнату, где сидел Джой, он не заходил никогда.

Так продолжалось примерно две недели – до тех пор, пока я не задержался в школе (не помню, по какой именно причине), и вернулся домой на полтора часа позже обычного. Войдя в комнату, я слегка охренел: наличники по обе стороны дверей были содраны – на них остались глубокие следы боксёрских зубов; сами двери также были изуродованы зубами и когтями животного, которое явно приложило немало усилий, чтобы выйти наружу. Посреди комнаты разлилась янтарная лужа размером с Байкал, а рядом лежало полтора килограмма собачьего дерьма. Сам Джой сидел на своём месте в углу комнаты и невозмутимо смотрел на меня.

– Джой, ты что, совсем охренел?! – заорал я. – Ты, твою мать, что натворил?! Посмотри, что ты наделал!

Я орал на пса, а он продолжал спокойно смотреть на меня. Я думал, он прижмёт уши, покажет, что ему стыдно, как это делают воспитанные собаки, но он сохранял невозмутимое спокойствие.

– Ну-ка пойдём! – в бешенстве от такого поведения закричал я.

Джой поднялся со своего места и пошёл к выходу.

– Джой, ты поступил отвратительно! Как ты мог так поступить? Мы взяли тебя на улице, приютили тебя, и чем ты за это нам отплатил? Ты что, твою мать, думаешь, тебе позволят так себя вести? Хрена с два! – отчитывал я боксёра, пока мы с ним ехали в лифте.

Выйдя на улицу, я посмотрел на собаку и ледяным тоном произнёс:

– Оставляю тебя там, где я тебя встретил. Убирайся и не возвращайся сюда никогда!

Сказав это, я вернулся в подъезд, закрыв за собой дверь.

Вернувшись в квартиру, я встретил Игоря.

– А где собака?

– На улице, – произнёс я, снимая ботинки.

Игорь кивнул. Я направился в свою комнату и остановился на пороге, ещё раз оценивая ущерб.

– Он достаточно долго скулил и лаял, пока тебя не было, – сказал Игорь, заглядывая в мою комнату.

– Я сейчас всё уберу, – ответил я, направляясь в ванную.

Через двадцать минут, закончив убирать свою комнату, я вышел на балкон в кухне, находившийся аккурат над дверью подъезда, чтобы посмотреть, сидит ли по-прежнему там собака. Джой сидел у входа в подъезд – в той же самой позе, что и в тот день, когда мы с ним встретились в первый раз. Он ждал, когда я вернусь и заберу его обратно домой.

– Ну ладно, поиграли, и хватит, – решил я и пошёл надевать ботинки.

Через несколько минут я уже открывал дверь подъезда, чтобы радостно позвать пса, которому я преподал очень ясный урок, но собаки там не оказалось. Выйдя из подъезда, я позвал пса по имени, ожидая, что сейчас он выбежит из-за угла дома и бросится ко мне, а я обниму его и попрошу у него прощения. Но из-за угла дома никто не выбежал.

– Джой! – крикнул я ещё раз.

Он не выходил.

Понимая, что он не мог уйти далеко, я обошёл вокруг дома, а затем принялся исследовать окрестности, постоянно повторяя имя собаки. Я прошёл всеми маршрутами, где мы обычно гуляли, обошёл весь микрорайон, но так и не смог найти пса. В какой-то момент я увидел боксёра и с радостным криком «Джой» бросился к нему, но, подбежав ближе, понял, что это не он: этот пёс был меньше, и его хозяин вопросительно уставился на меня.