Сложные оборотни госпожи Дарианы

Маркус и Дариана

Ровно так же волчица убегала от него сто шестьдесят лет назад, после грандиозного праздника, который Рудольф устроил в честь дня рождения дочери. Двухсотлетие считалось у оборотней важной датой. Сколько глупых ритуалов соблюдали они будучи людьми… Лес другой, времена другие, но оба волка внешне изменились мало.

Волчица стала чуть крупнее; если тогда она была почти белой, то сейчас верхняя часть туловища посерела. Глаза остались прежними — ярко-голубыми. Огромная редкость для чистокровной особи. Волк же окончательно заматерел. И в молодости он имел преобладающую темно-серую расцветку, а сейчас светлые проплешины остались разве что на морде и на животе.

Он отличался исполинскими размерами и превосходил свою самку почти в полтора раза. Тем не менее, бежал тяжелее. Недуг, который терзал его тело, при всплеске эмоций почти не ощущался, а вот при длительной нагрузке давал о себе знать.

Важно, что Маркус, в отличие от Дарианы, преимущественно сохранял сознание и при полном обороте, в то время как оборотницу сейчас вели только инстинкты. Она гнала, сколько позволяли ноги, и в первые минуты казалось, что легко оторвется от преследователя. Однако первый рывок позади, и оба вышли на средний темп.

Да, Маркус не имел возможности ускориться, но он несся вперед с неотвратимостью и упорством, которые когда-то вывели его предков, ничем не примечательную стаю серых, в лидеры, утвердив и далее первородство в их лунном Доме.

Дариана же бежала, ощущая легкость во всем теле и радость от того, что больше не нужно сдерживать порывы. Очень четко она понимала, что проживает этот забег второй раз: в первый она поддалась слабости и позволила волку догнать себя. От этого случилось много боли, которая пришла вслед за взрывным физическим удовольствием.

Тогда луна светила ярко, и находилась в фазе ее Дома. Небо то приближалось, то отдалялось, целина под ногами ходила ходуном. Они кувыркались на поляне, нанося притворные укусы и иногда чувствительно прихватывая один другого. Ран не оставалось, потому что в зверином обличии такие пустяковые царапины заживали почти мгновенно.

Забыть и бежать! Все эти годы она не боролась с болью утраты, позволяла ей раствориться с течением времени. Работа, ученики, академия — все это вытравливали из нее ту юную волчицу с ее первым огромным горем. Но в зверином теле прежние раны ощущались почему-то сильнее. Как будто и не было лет и зим, проведенных порознь. Она снова и снова переживала то потрясение. Видела, как рвутся между ними нити и он уходит.

Больше она не позволит ему победить. Еще десять минут, и он отстанет. По его дыханию слышно, что выносливость трещит по швам. В то же время лес изменился: все больше пригорков, овражков, а пересеченную местность преодолевать сложнее. Здесь преимущество у того, чья форма лучше, а волк, однозначно, находился не на пике своих возможностей.

Маркус чувствовал себя скверно. Дыхание нарушено, красные пятна перед глазами, он полагался только на ноги, которые, словно отделившись от остального тела, продолжали делать свою работу, не сбавляя скорости. Необходимо сосредоточиться.

Навыки бойца заключались не столько в силе удара, сколько в умении видеть себя и противника в пространстве. Нельзя наступить не на ту ветку или позволить лапе соскочить в яму. Он напрягал зрение, чтобы среди пляшущих точек видеть впереди каждое препятствие, а вблизи — любую неровность, прежде чем задние лапы оттолкнутся, перенося передние.

Дариана заметила, что начался подъем и возликовала. По всем признакам у нее открылось второе дыхание: бег достиг той стадии, когда все системы слаженно толкают кровь и окончательно приноравливаются к амплитуде движений. У волка нет шансов. Она задрала морду, чтобы проверить, где находится луна. Скоро лес огласится победной песней.

В этот момент передние лапы коснулись части подлеска, поредевшей в этой части леса по мере того, как кончались деревья, — но все еще плотного и предательски скрывавшего корень старой сосны. Он вылез из земли, словно ведьмина клюка, хотя скрывался до последнего. Правая лапа уверенно встала на землю, при следующем прыжке ее дернуло назад — корень сыграл роль капкана, который клацнул челюстями, цапнул свою жертву и отпустил.

Но это Дариане не помогло, она перекувырнулась на скорости. Один раз, второй. И когда снова поднялась на ноги, разогнаться уже не успела. Маркус бросил силы на финальное ускорение в этом забеге. Сам от себя не ожидал, что сумеет. Не издавая ни звука, он настиг ее и в прыжке опрокинул обратно в траву.

Деревья сомкнулись над ними, как в последний раз. Волк зажал челюсти на шее самки, не давая сопротивляться и обездвиживая тяжестью своего тела. Дариана не готова была уступать. Волчица для самозащиты больше не годилась, и она обернулась в получеловека-полуволка, готовая к драке. Однако Маркус не дал себя сбросить: его оборот прошел так же легко и быстро.

Они расцепились на полсекунды, чтобы снова кинуться друг на друга с истошным воем. Дариана знала, что проиграла. Не потому что он и в этой ипостаси был, безусловно, сильнее, а потому что монстры не умели сдерживаться — пересиливать свои желания, как люди, или концентрироваться ровно на одном из инстинктов, как волки.

Рычание сменилось стоном, она повисла у него в руках, покусывая за плечо, — скорее приглашающе, чем возмущенно. Луна сделала зигзаг, и рухнула за лесом.

— Моя, — прошептал зверь почти человечьим голосом. — Полная Луна сменилась Новой, небо в свидетелях: ты моя.

Когда я очнулась, то лежала обнаженной на огромном мохнатом звере. И это было очень удачно, потому что оказаться в это время года на голой земле стоило бы мне пары дней в компании доктора Пенна. Руки и ноги Маркуса, такие же шерстяные, как все остальное, накрывали сверху не хуже шубы. Сам не мерз и мне не давал. Так долго находиться в шкуре монстра я не умела.

— Такая теплая, гладкая, моя, — он продолжал шептать одно и то же, и когда шел в сторону дома, за один шаг легко перемахивая на полтора метра.

Конечно, обернись мы в волков, то добрались бы гораздо быстрее. Но мне так сладко и лениво, что снова входить в раж, обострять органы чувств до предела, мчаться на запах — пожалуй, нет. Пускай несет. Тем более дер Варр все последние часы совсем не выглядел умирающим. Ни от тоски, ни от чего-нибудь другого.

Начну с ним спорить, снова затянет свое: у него все хорошо, потому что мы со Стефаном рядом, а сейчас еще лучше — потому что снова обладал своей истинной. Упрямый до ужаса, на каждый мой аргумент найдет свой, если нужно — придумает. Я все это уже проходила, поэтому сейчас важно максимально проявлять спокойствие.

Уж я-то, взрослая женщина, ближайший помощник ректора, в курсе, как оборотни снимают напряжение. Мы бывшие любовники, не виделись тучу лет — у многих пар за это время щенки выросли и пошли служить — накопившиеся эмоции вылились в скандал, а дальше закончились сексом. У волчьих пар всегда так, иначе мы бы только и занимались, что хоронили одного из супругов.

Так, но мы не пара. Более того, мы поспорили, когда он стал настаивать, что мой обет ни к черту не годится. А сейчас, получается, обета больше нет. И об этом знает не только Маркус: мои портреты хранятся и у родни, и у ближайших соратников отца… Да даже в детских садах, где воспитываются малыши Полной Луны, их ставят на полочку. Вот, смотрите, госпожа Дариана — она родилась в конвульсиях, в самую тяжелую лунную фазу, и не должна была протянуть и месяца, а выросла здоровенькой и не сошла с ума, в отличие от своей матери. И сейчас ваша госпожа снова готова вернуться к поискам мужа.

Маркус нес меня бережно, но его ноги и руки немного пружинили — не исключено, что он специально покачивал меня, как ребенка. Минут через десять я стала клевать носом, и проплывающий мимо лес сливался в одно темное пятно. Разве это честно, что мне с ним так хорошо?

Проснулась я у себя в комнате, завернутая в одеяло. На меня через всю кровать глядели большие рождественские носки. Я пошевелила пальцами, Ирма связала носки разными по размеру, но одинаково красными, и преподнесла их в подарок почти год назад.

— Кровать надо поменять, она слишком большая, — проворчал Маркус, который так хитро свернулся у меня под боком, что вначале приняла его за гору подушек.

— В честь чего? — мой голос опять зазвенел. — Нарываешься?

— Не собираюсь. У меня совсем другие планы. Показать какие?

На столе в шкатулке сердито бил крыльями Бен. Стрекозел возмущен, что дер Варр, который неоднократно угрожал размазать его по стене, теперь, можно сказать, спит с ним в одной комнате.

— Спорим, я отгадаю, какими будут твои следующие слова? — усмехнулся Маркус. — Это случайность. У тебя давно никого не было. Я мерзкий и озабоченный тип. А то, что обет исчез сам собой спустя сто тридцать лет прикрытия твоих чресел, так это совпадение.

— Не смей на меня так смотреть! О твоих похождениях налево писали все бульварные газеты. Неудивительно, что Элоиза не выдержала и ответила тем же. У меня, между прочим, после Фредерика действительно никого не было. Обет — это не шутки, не твои жалкие кривляния. А насчет совпадения, ну для разнообразия, должен же ты хоть иногда оказываться прав.

Маркус с ворчанием потянулся ко мне, демонстрируя кошачью гибкость. Сначала поцеловал в нос, а потом нырнул ниже и, когда я от волнения перестала дышать, сдернул зубами один носок, а затем и второй, легонько прикусив большие пальцы.

— Какие забавные зайцы. Или это олени? — он выплюнул второй носок на пол. — Есть время выяснять отношения и время заниматься любовью. Ты же не хочешь, чтобы мы повторили весь цикл — повздорили, поломали мебель, накинулись друг на друга, и, очевидно, перебудили весь дом?

Я не хотела. Я поймала его ступнями за шею, потом закинула ноги на плечи и попыталась зажать между бедрами, как это делают девушки-гимнастки, борясь с мужчинами в показательных боях. Но я преподаватель, а не циркачка: ноги сильные, а сноровки нет. Маркус легко выскользнул из захвата и, удерживая мои бедра руками, добрался губами до живота.

— Собираешься поиграть, Дарриа?

Как же я люблю, когда он произносит мои имя. Хрипло, с этой непередаваемой интонацией, как будто угрожает и гладит одновременно. Не знаю, когда он успел надеть на меня сорочку, но сейчас он задрал ее чуть ли не к шее. О нижнем белье он, конечно, не подумал — исудя по судорожному дыханию, жалел о чем угодно, только не об этом.

Я всхлипнула, снова сомкнула ноги, на этот раз вокруг его талии, а он приник к моей груди — сначала к одному соску, затем к другому.

— Маркус, я…

— Тссс, я все понимаю правильно. Давай скажу сам, чтобы не утруждать вас, моя принцесса, — он тихонько засмеялся, хотя мне стоило неимоверных усилий, чтобы не закричать, потому что он продолжал терзать соски, если не зубами, то пальцами. — Волколюди не знают стыда, секс между ними ничего не значит. Сейчас мы будем любить друг друга как люди, но это тоже не считается. Причину — ну ты придумаешь завтра. Давай не будем на это отвлекаться. Я знаю свое место. Оно у твоих ног.

Я потрясенно молчала, потому что его руки скользнули ниже и аккуратно гладили меня между бесстыже разведенными бедрами.

— И между ног, — шепнул он и закрыл мой возмущенный писк поцелуями.

Мои бастионы смяты и разрушены, прятаться больше негде. Я один на один с самым сильным волком нашего племени. С любимым, который, на минуточку, убил моего истинного, и утверждал, что сделал бы это снова и снова. Тогда он защитил меня, и я благодарна. А затем предал! Но я Вольфдерлайн, я отвечу и на этот вызов, я..

— Дарриа, ты замерла, как статуя. Но ты же не статуя, мы же оба знаем, что ты раскаленная, как солнце. Мое солнце, только мое…

И вот как с ним сладить? Всегда повторяет одно и то же. Поэт с хвостом.

— Ты видела газеты? — вопил Маркус, выскакивая из ванны в одном полотенце. Он потирал как будто ушибленное запястье. По кафелю вроде не бил, я бы услышала.

Он считал, что его богатырское телосложение — это норма, просто все остальные получились мелковаты. Поэтому игнорировал тот факт, что мое полотенце не могло обернуться вокруг его бедер и служило лишь попоной на ягодицы. Я демонстративно закатила глаза.

Но и наверху не было покоя: вокруг люстры Бен наматывал свои круги протеста. Стрекозел обещал, что непременно нагадит Маркусу на голову, и я уже побегала за ним по комнате. Увещевала, просила, обещала — без толку, Бен повторял, как пластинка, которую заело: не делить им одно пространство, он, стрекозел, вызовет дер Варра на бой.

Я проснулась минут пять назад от того, что Маркус включил воду до упора. До того, как открыть глаза, я вспомнила все, что случилось, и пожалела о том, что утро началось, когда ему и положено. Внезапный конец света меня бы вполне устроил.

Я выпустила Бена, решив, что наказывать его не стану — и так натерпелся. Конечно, фамильяры не были членами семьи в привычном смысле. И то, потому что их владельцы никогда не признавали, какую власть над ними имеет зверюшка. Я отдавала себе отчет, что все случившееся надо объяснить не только себе, но и Бену. Или наоборот. Сначала Бену, потом себе.

Но вместо гневной отповеди Бен телепортивал мне на кровать пачку свежих газет.

— Одна надежда, что этого мерзавца прикончит твой папочка. Рудольф не молод, но он трех таких Маркусов сожрет на обед, — и на ужин не останется ни косточки.

Мне даже не пришлось разворачивать дальше первой полосы: везде мои изображения и заголовки разной степени лояльности. От достаточно нейтральных «Вольфдерлайны не сдаются» или «Принцесса ищет принца» до «Кровавая невеста выходит на охоту». Многое зависело от того, насколько далеко от наших границ находилось королевство, выпускавшее газету.

Снятие обета стало главным событием наступившего дня. Какие-то авторы пошли дальше, и напротив моего фото разместили фотографии предполагаемых женихов из разных королевств и княжеств Белогорья. Вестник Объединенных земель, который фактически выходил на средства отца, поставил на первую полосу молоденькую меня и Маркуса двухсотлетней давности.

При виде этого фото я чуть не расплакалась. На этом балу его родители и мой отец наконец позволили нам познакомиться. До этого они делали все возможное, чтобы мы не пересекались, справедливо полагая, что от этой первой встречи все стороны будут ожидать слишком многого. Кто знает, может, стоило подержать нас по отдельности еще лет пятьдесят и результат был бы совсем другим.

— Это все происки твоего папаши. Я сегодня же объявлю о нашей помолвке. Если появятся другие претенденты, то пускай огненная клятва перенаправит смертника ко мне.

Я пулей выскочила из кровати, не заботясь о том, что еще не оделась.

— Только попробуй, дер Варр. Одно слово — и это будет последний раз, когда ты меня видел, клянусь всеми тремя домами. Я убью или тебя, или себя, или откажусь от крови в своих венах и уйду в лес волком.

Маркус буравил меня пронзительным взглядом, пытаясь сообразить, насколько я серьезна и есть ли у него возможность для маневра.

— Ты обвинял меня в небрежении обязанностями. Так вот она я. Готова продолжать род. Но мужа я буду выбирать. Вы-би-рать. Тебе хорошо слышно? Никаких разговоров про самого сильного альфу и его права. Не смей на меня давить, ты, коврик под ногами охотника. Если я вспомню все свои обиды и предъявлю их на Совете старейшин, неизвестно, что случится дальше. Твоя власть не безгранична.

Я сказала достаточно, чтобы он оскорбился. Поставила под вопрос его авторитет. Но вместо того чтобы приняться все крушить, к чему я, в принципе, была готова, он вдруг пошел на попятную. Как же много людей и волков совершили фатальную ошибку, приняв его за безголового бугая.

Неужели наш «несокрушимый зверь», как его давно окрестили газеты общины, давно перерос роль бойца, которую исполнял при Рудольфе, и тоже превратился в стратега?

Продолжая смотреть на меня, теперь уже как страдалец и потерпевший, он пробурчал:

— Наверное, внизу мне тоже не будут рады? На завтрак не пустишь? — и добавил, скорее для себя, чем для меня. — Но какие обиды? Я за всю свою жизнь не сделал ничего, что могло бы причинить тебе вред, даже опосредованно. Смерть Фредерика, и та…

— Маркус, пожалуйста! Ты принимаешь эти правила?

— Да что это за правила! Ты, как обычно, диктуешь свои условия, и плевать на разум, потому что ты так решила!

— Маркус, еще слово, и я найду способ вернуть все, как было. Или ты не будешь мешать мне завести семью, или… Или ты пожалеешь.

— Господи, Дарриа, я уже жалею. Все время. Я же сказал, что я у твоих ног. Как игрушка, как щенок. Делай, что тебе вздумается. Только не отнимай шанс быть с тобой рядом. Я тоже имею право добиваться твоей руки… Не смотри так… Я буду тише воды, ниже травы. Просто учи меня, как общаться со Стефаном. Я, хоть и дурак, но способный.

Ни за что не поверю, что победы над дер Варром можно добиться так быстро. Поэтому не собираюсь доверять его словам. Он как-то подозрительно долго трет запястье, словно его жжет.

— Я хочу тебя, хочу. Я буду трахать тебя в ванной, на диване в гостиной — он, наверняка, удобный, — и в саду под яблоней. У нас будет по два щенка в год. Ты располнеешь и увеличишься в обхвате в два раза, а я буду трахать тебя в…

— Бен, заткнись немедленно! — заорали мы оба.

— Правду не заткнешь, — истерично вопил стрекозел. — Я вам больше скажу, чего никто не скажет… Я все выложу. Я читаю мысли, как моя бабушка, всю жизнь страдавшая во имя истины… Он ни с кем не может уже лет, ну сколько там прошло после катастрофы.

Последнее Бен добавил уже спокойным тоном. Но Маркусу это всего оказалось достаточно. Он опять влепил кулаком в стену, и собирался было снова…

— А, ну, стой. Мне дорога эта комната. Хватит крушить ее второй день подряд. Уходи. Тебе лучше уйти.

Неожиданно для меня и, скорее всего для себя тоже, Маркус остановился.

— Прости. Я зайду позже. Вернее, увидимся на занятиях. Уйми его, пожалуйста, иначе я сдохну.

Стрекозел взвился выше потолочных светильников. Он жужжал и даже светился. Теперь будет, что рассказать детишкам: как он нокаутировал, а затем прогнал дер Варра Несокрушимого.

Курфюрст выскользнул через окно. Я обхватила себя руками за плечи и согнулась на кровати почти пополам. Он ушел, а мне предстоит завтрак в компании детей. Им, точно, врать нехорошо — знать бы, в чем заключается правда.

Глава 6. Обед по расписанию

За столом Стефан еле ковырял что студень, что любимую свиную рульку. Заставить его взяться за овощной салат я не пыталась. А ведь последние два года были особенно продуктивными. Я не сомневалась, что наступил последний совместный учебный цикл. Потом его ждала общая подготовительная группа, где он легко вышел бы в лидеры.

С другой стороны, возраст наследования не за горами, многое будет зависеть от того, какие планы у Маркуса. Я так привыкла, что он не вмешивается в воспитание — и мысль, что он в любой момент заберет мальчика сидела иглой под сердцем. В конце концов Стефан и мне не чужой. Обычно племянник в четвертом колене имеет мало шансов войти первым лицом в лунный Дом. Но в нашем случае более близких родственников по материнской линии не наблюдалось.

Мальчишка бросал на меня затравленные взгляды, в которых обида мешалась с растерянностью. Он не понимал, что именно значит внезапное появление отца, но догадывался, что, как раньше, уже не будет. И, главное, он не мог определиться, осталась ли я его союзником или перешла обратно в разряд «этих взрослых». Что еще хуже — не попала ли под влияние Маркуса. Это, на его взгляд, считалось худшим из преступлений. Я успела с ним объясниться. Врать я ненавидела и кое-как мешала правду с полуправдой: что мы с его отцом повздорили, на эмоциях вышли из себя и перешли к драке. Исключительно шуточной. Все-таки самец и самка, знакомые с детства.

Мне так и не удалось смягчить его непримиримое отношение к отцу, которое после гибели мамы только усилилось. Скорее всего корни конфронтации заключались в том, что он, как самый младший, не мог выбрать ни одну из враждующих сторон и в качестве протеста перестал общаться с родителями. При этом принялся игнорировать отца, демонстрируя защиту матери как более слабой в их союзе. Когда же мальчик понял, что ни ее, ни брата, ни сестер он больше не увидит, то автоматически переложил вину за все несчастья на того, кто остался.

Я думаю, Маркус подсознательно это понимал, поэтому не стремился учить сына самостоятельно или постоянно мелькать здесь. Он приезжал к Стефану, но редко, и общался с ним в присутствии Вернона, так как я отказывалась идти на прямой контакт. Постоянно писал.

Сейчас со Стефаном разговаривать бесполезно. Вечером, в часы для свободных занятий, у меня будет больше возможностей. Я улыбнулась ему через стол, в ответ он меланхолично вонзил зубы в толстую свиную шкуру.

Когда ректор спросит, какие меры я предприняла, чтобы наказать обоих мальчишек за недопустимое поведение, я сделаю очень серьезное лицо. Пусть думает, что, как только я встала на ноги, то утром и перед сном порола их розгами. Ага, он такой строгий, поэтому сам приперся к нам с мороженым.

Я глянула на второго виновника: Томас уплетал мясо за обе щеки. Если он изображал беззаботность, то получалось у него великолепно. Этого засранца пятнадцати минутами ранее я все-таки успела поймать на лестнице и выслушать его версию событий — ведь это мне предстоит первую половину дня провести в мучительных разборках с ректором и вампиршей. И историю излагать надо более менее складную.

— Да, вы о чем, госпожа. Я не делал ничего дурного, — этими словами паршивец приветствовал мое многозначительное молчание и пробовал, было, проскользнуть через перила, чтобы метнуться на первый этаж.

— Не вертись! Ты стащил полог. Хорошо, кусок полога. Ты обманул нас всех и создал иллюзию. Между прочим, ты в курсе, что оборотням колдовать не положено? И, наконец… А ну, стой! — мне пришлось срочно прерывать тираду и хватать его за шкирку, потому что он почти проскочил мне за спину и собрался удирать через второй этаж.

— А эта девушка, с которой ты, как говорит дер Варр, целовался. Она вампир, и это без пяти минут международный скандал. Я уверена, ректор издаст отдельное постановление, запрещающее вам и этому экспериментальному факультету любые контакты.

Убегать он убегал, а мысли подхватывал, тем не менее, быстро. Убедившись, что улизнуть не выйдет, Томас, уперев руки в боки, разразился стремительным ответным потоком:

— Полог лежал без дела. Наверное, Стефан обронил эту часть случайно. Это во-первых, — вот за что люблю своих ребят, и девочки, и мальчики, они быстро сплачиваются и выступают коалицией против враждебного мира с его бесчисленными правилами и отсутствием свободы. Томас даже не думал переложить часть вины на младшего в группе. — Во-вторых, откуда повелось, что оборотни не колдуют? Я и вместо лекаря умею, и бытовым азам обучен, и боевые заклинания тоже…

Он обратил внимание, что я помрачнела еще больше. И, видимо, вспомнил, как я летом выбивала у его родителей заявление на продолжение учебы в академии. Недалекие и почти нищие, они занимались чем-то между охотой и собирательством на окраинных землях и в еще одних рабочих руках видели больше смысла, чем в ненужном, по их мнению, образовании. «А что он с ним делать будет, — прошамкала его мать, рано потерявшая зубы, подозреваю, из-за вечного недоедания. — Зачем эти университеты, чтобы зайцев потрошить?».

Я приложила весь запас красноречия, рисуя, какой замечательный егерь или помощник управляющего получится из их сына. Про то, что в нем сильные для оборотня зачатки магического дара, молчала в тряпочку — не дай бог узнают и проклянут. Таких особей у нас почти не рождалось.

Но главный козырь Томас приберег на конец:

— А с девушкой-то чего плохого? Мы же даже на тот момент еще не знали, что учимся с вампирами. Я их и близко не видел ни разу. Вот когда ректор приказ издаст, тогда запрет и заработает.

— Не узнаю тебя, Томас. Ты бросился на нее, не разобравшись, что она вампир? А нюх где оставил, спрятал под пологом?

— Я не бросался. Я мимо шел, невидимый. Была у меня в планах шутка одна, с участием преподавателя по обращениям, — я про себя порадовалась, что дедок до нас так и не доехал этой осенью. Уж больно нервное начало года. — А тут она как выскочит, как сдернет волшебство с меня и ну хохотать. Мол, смотрите, какой смешной зверек.

— А ты что? — Я заинтересовалась, потому что неумение себя контролировать и было причиной, почему Томас оказался в нашей группе.