Явление Сатаны. Записки провинциального сыщика

– Да-а, – протянул он. – Но откуда вам это известно?

– После, дорогой Алексей Сергеевич, после. Продолжайте.

Чуть помешкав, Шутилин стал рассказывать далее:

– Так вот. Петр заверил меня, что сегодня же разыщет своего приятеля и в вечор покажет мне дом под торговлю. А назавтра мы поедем в Михайловку подобрать усадьбу – там у него есть на примете несколько, да и волостной старшина ему хорошо знаком.

После завтрака Петр уехал, а я прилег отдохнуть с дороги. Часа через два Петр вернулся и объявил мне быть готовым к девяти часам, поедем смотреть дом. Я было возразил, дескать, не поздно ли. Но Петр сказал, что приятель, что дом продает, назавтра спозаранку спешно уезжает. Я ответил, что буду ждать и Петр уехал.

Вот, собственно и все.

– Девять часов! Они назначили дело на девять часов! – не сдержался мой помощник.

Окончательно сбитый с толку Шутихин завертел головою и попытался встать.

– В чем дело, господа? – вопросил он встревоженно.

Вздохнув, я коротко рассказал ему о своих подозрениях.

Выслушав меня, юноша в отчаянии схватился за голову:

– О, Боже! Я был на волосок от гибели! Благодарю вас, господа! Вы, воистину, спасли меня! Но… Но что же мне делать теперь!?

– Вам, Алексей Сергеевич, теперь надлежит всего лишь подождать в своем нумере в трактире, как и велено вам было Петром. И как он приедет, так делайте все, что он велит. Однако, как приедете к дому на Шацкой, попроситесь в уборную – она в самом углу двора стоит. Вы же с Иваном Владимировичем почти одного складу и ростом одинаковы? Вот и преотлично! Ничего не бойтесь – мы с Иваном Владимировичем озаботимся вашими врагами. Эй, Метальников! Проводи-ка господина Шутихина назад, да по-тихому.

И, когда едва не плачущая несостоявшаяся жертва удалилась, продолжил, оборотясь к помощнику: – А мы с вами, господин коллежский регистратор, сделаем вот как!..

К вечеру непогода разыгралась не на шутку – дождь все сильнее и сильнее хлестал струями по брусчатке мостовой, по крышам домов, по деревьям и кустам. Тучи плотно затянули небосвод, так что стемнело гораздо ранее обычного. Полицейские, притаившиеся за изгородью в кустах, уже изрядно промокли, когда к двухэтажному дому купчихи Дюжевой подъехала пролетка. Из нее вышли двое в плащах. Аккуратно, стараясь не запачкать штиблеты, они прошли по двору к черному ходу.

У двери возникла какая-то задержка, послышалась невнятная перебранка. Потом тоненькая фигур отделилась и скоро прошла наискось по двору в угол, где темнела кособокая уборная. Толстяк нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Наконец, минут через пять, тонкая фигура, кутаясь в плащ, прошмыгнула назад.

Звякнули ключи и дверь, скрипнув петлями, отворилась. Двое юркнули в темноту коридора.

И сей же час от забора отделились неслышные тени и бесшумно скользнули вслед за господами в плащах.

В доме царила непроглядная тьма. Лишь впереди, там, где шли двое, мелькал тусклый свет фонаря.

– А отчего мы в подвал-то полезли? – раздался в темноте испуганный шепот.

– Э-э-э, Алеша, да ты и вовсе в таких делах не понимаешь, – простуженно сипя ответствовал его провожатый. – Дом надобно с подвала начинать осматривать. Ведь фундамент – самое главное в доме! Ежели фундамент плох, то и дом не долго простоит.

Наконец неверный свет прекратил свое метание по стенам – двое остановились в большой комнате. Раздался кашель и тот же хриплый голос произнес:

– Ну вот, мы и прибыли!

В ту же минуту фонарь погас, а на стене… Это было просто не мыслимо! На стене в трепещущем светлом круге вдруг появился лик! Сперва нечеткий, но потом черты его стали проступать все явственней. И чем явственнее было видение, тем больший озноб пробирал спины замерших в оторопи людей. Вот проявились огромные, словно очерченные углем, глаза. Вот раздвинулись бескровные узкие губы и блеснули длинные мраморные клыки. Вот лик чуть повернулся и все увидели тонкие заостренные уши, покрытые длинной редкой шерстью. При этом комнату наполнил сперва едва уловимый свист и вздохи, переходящие в тонкий заунывный вой. Один из силуэтов, стоявших в комнате, охнул и отступил назад. Даже видавшие виды городовые оцепенели, от страшного видения. А оно меж тем все росло и росло. Вой же, достигнув наивысшей точки, вдруг резко перешел в клокочущий, злобный рык. И в то же мгновение чудовище оскалило ужасную пасть и кинулось вперед, воздев ужасно скрюченные руки с длинными загнутыми когтями!

– Вперед! – вдруг хлестнула громкая команда. Полицейские, вышколенные годами службы, сбросили сковывающую члены оторопь и загрохотали сапогами. Полдюжины фонарей взрезали тьму и ужасный лик сперва поблек, а потом и вовсе исчез. Страшные же звуки оборвались резкими воплями. Через мгновение все было кончено.

Иван Владимирович встряхнулся, сбрасывая капюшон плаща, и смущенно пробормотал:

– Вот это да! Хоть и был оповещен, но не предполагал, что это столь кошмарное зрелище!

Дабы не рисковать здоровьем, а то и жизнью, Шутихина, коллежский регистратор заместо него спустился со злодеем в подвал. По прибытии к дому Дюжевой, Шутихин, как и было условлено, пошел в уборную. Там его поджидал мой помощник. Он скоро обменялся с Шутихиным плащами и уже под его видом сошел в подвал.

– Прямо явление сатаны! – нервно усмехнулся Пульхров, утирая со лба холодный пот.

– Да уж. Не мудрено, что люди при виде сего ужаса Богу душу отдавали, либо ума лишались. Но, полно. Пойдемте на творцов этих монструозов посмотрим.

В первой комнате у большого, стоящего на тонких ножках, ящика корчился в крепких руках городовых худощавый господин. В свете фонарей мелькнули черные бакенбарды.

– Михаил Николаевич, господин Пургин, полноте. Неужто не понимаете, что все для вас кончено?

Услыхав свое имя, преступник замер, вздохнул и хрипло выдавил:

– Сдаюсь. Велите отпустить меня.

Я сделал знак и городовые ослабили хватку. Злодей потер онемевшие от крепких объятий члены и обреченно опустился на маленький раскладной стул.

– Ваш подельщик Петр Ежецкий во всем признался. Так что и вам советую последовать его примеру.

Пургин с усмешкой кивнул:

– Я сразу же понял, что сдал нас Петруша, жидкая душа. Эх, а какова задумка была!

Один из городовых, заметив стоявшую на полу керосиновую лампу, зажег ее. Свету прибавилось, и мы смогли рассмотреть странный аппарат. Это был довольно большой ящик, обшитый толстой грубой кожей с блестящими металлическими клепками по швам. Короткой трубой, толщиной дюймов в пять, он был, как нам показалось, прислонен к стене. Но присмотревшись, я заметил, что трубка расположена как раз напротив отверстия. На верхней крышке ящика возвышался округлый плоский с боков горб, толщиной в три дюйма. Под ним торчал небольшой штурвальчик с ручкой.

– Это и есть ваш проэктор живых картинок? – спросил я.

Пургин устало поднял голову, любовно погладил рукой ящик и не без гордости в голосе протянул:

– Да. Гениальное изобретение одного безвестного француза. Хотя, господин Лепрене, покойный, едва узнал бы свое детище. Его усовершенствовал не менее гениальный и не менее безвестный одесский механик Тимчук. Теперь можно сколь угодно долго картинки крутить без вреда для пленки!

– Какое замечательное изобретение вы, господин Пургин, поставили на служение злу! Ведь это чудо могло и так вам принести и деньги, и славу.

– Могло, – согласился преступник. – Но для этого мне надо было тысячи три-четыре стартового капитала. Да и богатство мое изобретение мне бы дало не сразу. Вам ли, господин полицейский, не знать, сколь жадны наши бюрократы. Мигом бы с меня последние, пардон, панталоны сняли. Без протекции у нас в России любое дело на корню сохнет. А за границей мне, по некоторым причинам, его демонстрировать было б не с руки.

– Конечно, ведь за убийство его изобретателя вам там не поздоровилось бы! – язвительно заметил я.

Пургин хмыкнул:

– Клевета, господин полицейский. Бездоказательная клевета. Я даже не стану тратить время на обиды. Как бы то ни было, демонстрация работы аппарата сего в России мне не принесла бы той прибыли, что я ожидал.

– Это всего лишь оправдание ваших преступных замыслов. Вы и не попробовали пустить ваши гениальные идеи на благое дело. Ну, да ладно. Спорить нету смысла.

И я прошел во вторую комнату. Там все было гораздо спокойнее. Толстый лежал на полу без чувств, а склонившийся над ним Ракитин пытался привести его в себя шлепками по брюзлым щекам.

– Вот, ваше высокобродь, извольте, – встретил меня усмешкой городовой Метальников. – Какие нежные бандиты пошли! Едва нас завидел, сразу – хлоп! – и в обморок!

Я достал из кармана флягу с коньяком и, протянув ее Ракитину, предложил:

– На-ка, влей ему глотка два.

Городовой, втянув носом аромат напитка, с сожалением ответствовал:

– Эх! Я б и сам не отказался от глоточка!

Я знал, что Ракитин совершенно равнодушен к спиртному и всего лишь храбрится перед своими более старшими товарищами после страшной картины последних минут. Желая подбодрить его, я согласился:

– Это можно будет. Но только после завершения дела. А то я тебя знаю!

Ракитин благодарно просиял и аккуратно наклонив фляжечку, влил лежащему на полу толстяку в рот ароматную жидкость.

И вдруг сзади раздался ужасный грохот, потом вопли и из комнаты, где стоял аппарат, выбежал размахивая руками горящий человек. Он со заметался по коридору, потом бросился к выходу. За ним бежали двое полицейских.

– Тащите этого на выход! – скомандовал я и кинулся вслед за горящим человеком.

Во дворе полицейские уже сбивали с лежащего на земле человека пламя.

– Сымай мундир, Щукин! – крикнул один из полицейских.

– Щукин!? – ошарашенно вскричал я. – А где Пургин!?

– Так, там, стало быть, – оторопело махнул рукой на распахнутую дверь, ответил полицейский.

Я бросился в дом. За мною – Пульхров и еще кто-то. Но в узком коридоре мы налетели на тащивших тяжеленного толстяка городовых. После минутной заминки я, наконец, прорвался к комнате с аппаратом, но сразу отшатнулся назад – из дверного проема вырвались жаркие языки пламени.

– Михаил Николаевич! Скорее выходите, ведь вы сгорите!

Но в ответ я услыхал веселый голос:

– Э, нет, господин полицейский! На каторге мой талант мне будет без надобности! Я уж лучше здесь, вместе со своим хронографом подохну! Видно, эти живые картинки своим родителям лишь смерть приносят!

И Пургин дико захохотал. Потом его смех перешел в глухой кашель. Я тоже начал задыхаться от заполнявшего коридор дыму и выбежал во двор.

Когда прибыли пожарные, огонь уже охватил все здание…

Чтобы читатель окончательно понял произошедшее, осталось лишь рассказать о паре часов, предшествовавших поимке одного из злодеев и гибели другого.

После разговора с Шутихиным, мы с моим помощником и двумя городовыми отправились на постоялый двор в Малой Кашме. Там, застигнутый врасплох и ошеломленный моим заявлением, что их преступление раскрыто, Петр Ежецкий (а это был именно он, а никакой не Валерий Попов) рассказал все без утайки.

Год назад к Ежецкому за помощью в починке некоего аппарата обратился сокурсник по технологическому университету Михаил Пургин. Аппарат этот, называемый Пургиным «хронографом» или «проэктором живых картинок», был способен фотографировать движущиеся объекты, которые потом можно было воспроизводить. Нынче-то кинематограф стал вполне обыденным явлением. Но в то время о его существовании немногие-то слыхали, не то что видели.

При перевозке, как пояснил Пургин, хронограф случайно упал и у него раскололась одна из линз, а также была повреждена трубка, посредством коей производилось фотографирование.

Происхождение аппарата Михаил объяснил весьма странно – с его слов хронограф завещал ему некий французский изобретатель Луи Лепрене. С ним Пургин познакомился в Дижоне, где гостил у одного своего знакомого. Луи продемонстрировал Михаилу работу аппарата и похвалился, что с его помощью добудет много денег и мировую славу. Француз даже пригласил своего русского друга в Англию, где намеревался получить патент. Но по пути из Дижона в Париж Лепрене внезапно тяжело заболел. Наказав Пуртину отвезти аппарат в Париж, он сошел с поезда на какой-то крохотной станции, намереваясь отыскать там врача. При расставании, Луи сказал приятелю, что в том случае, ежели болезнь его закончится трагедией, то все права на свое изобретение он передает Михаилу.

Пургин прождал Лепрене в Париже почти месяц, но того не было. Позднее он выяснил, что Луи скоропостижно скончался.

Ежецкий не очень поверил в такую историю, но высказать свои сомнения в слух не решился – он слишком хорошо знал решительность и несклонность к сантиментам, присущие характеру Пургина. Тем более, что ранее он читал заметки о пропаже изобретателя Лепрене, газеты глухо намекали, что он безусловно убит. И что в этой таинственной истории замешан конкурент француза американский изобретатель синематографического аппарата Дюпрон.

Как бы то ни было, загадка исчезновения Лепрене осталось неразгаданной, а его изобретение оказалось в России.

Итак, у приятелей имелся совершенно уникальный аппарат, но, увы, из-за повреждений его нельзя было использовать. Оба этих, с позволения сказать, студента-технолога к наукам ровно никакого расположения не имели, более увлекаясь ресторанами и кокотками, благо родительские деньги позволяли. Друзья занялись поисками механика, способного произвести починку аппарата. Пургин не желал огласки, потому поиски мастера велись осторожно. Увы, никто из тех, кому друзья сочли возможным обратиться, за тонкую работу не взялся.

Совершенно неожиданно из Одессы пришли горестное известие – отец Пургина, который подвизался на поставках в армию суконного обмундирования, скоропостижно преставился. Никаких иных родственников у Михаила не имелось (матушка его померла еще лет десять назад), а потому он становился единственным наследником немалого состояния. Пургин предложил приятелю сопроводить его в Одессу для улаживания вех формальностей по оформлению наследства.

И вот друзья, прихватив аппарат, который оставить в Москве Михаил не схотел, отправились в далекий южный город полные радужных ожиданий. Но, увы, оказалось, что никакого наследства нет вовсе. Вернее, оно есть, но только в виде долгов. Дела Пургина-старшего, как выяснилось, последние годы были не совсем удачны. Конкуренты жали со всех сторон, чиновники требовали все больших и больших посулов. Словом, состояние растаяло.

Горе Пургина не знало предела. Было лишь непонятно, о чем более страдает он – о безвременно умершем отце или о рухнувших видах на наследство. Плохое расположение духа, по своему обыкновению, приятели развевали походами в трактиры. Там-то они и познакомились со студентами Императорского Новороссийского университета. Один из них свел приятелей с неким Иосифом Тимчуком, механиком университета и гениальным изобретателем. Механик весьма заинтересовался хронографом и даже согласился починить его задаром. Больше того, он внес в конструкцию аппарата собственные изменения, совершенно устранив многие недостатки, ранее ему присущие.

Едва получив починенный аппарат, приятели вернулись в Москву. Скорее даже бежали – кредиторы покойного Пургина становились все назойливее.

Михаил Пургин, изначально, намеревался либо запатентовать хронограф и получать с того доход, либо за плату демонстрировать «живые картинки» публике. Однако, ни то, ни другое больших денег не обещало. И тут снова случилось удачное знакомство с Константином Бронецким, мелким жуликом и аферистом, известным в определенных кругах под прозванием Костя-Жбан. Тот быстро смекнул, как можно использовать изобретение. По его указанию Ежецкий, под хохот подельщиков, намазался театральным гримом и скакал, корча дикие рожи, изображая «диавола», а Пургин все это запечатлел с помощью своего чудо-аппарата.

Теперь оставалось лишь ожидать подходящего «клиента».

И вскоре случилось знакомство с Путятиным. По своим каналам Бронецкий вызнал, что некий молодой повеса желает заполучить жирное наследство. За определенную сумму он предложил Путятину избавить его от родственников совершенно безо всяких подозрений на злой умысел. Путятин немедленно согласился.

Друзья покинули Москву и отправились в наш город для подготовки к предстоящему «делу».

Во избежание неудачи, решено было поставить опыт на гулящих. Подразумевалось, что их смерть никого не заинтересует, а ежели выжившие проститутки расскажут кому-то о своих необычных видениях, то им никто не поверит. В шампанское девкам решили подливать белены, отчего у жертв должно было участиться сердцебиение. Пургин предположил, что в этом случае разрыв сердца более возможен. Бронецкий, в свою очередь, к «живым картинкам» добавил «аккомпанемент» – через нарочно проведенную сквозь стену трубу Пургин стал выть и стонать, что несомненно еще более усиливало эффект от демонстрации призрачного «диавола».

Испытание на проститутках прошло вполне успешно. Их «подготовили» страшными рассказами, а Глашку еще и угостили вином с несколькими каплями сока белены.

Однако, тут вмешался сутенер погибших проституток и пришлось сменить место жительства, а также раскошелиться на «отступные». К слову сказать, преступники лишь записывались в гостевых книгах под вымышленными именами, а представлялись настоящими – мало ли, встретится старый знакомец, мог выйти конфуз.

Поселились в трактире на Хлебной и приступили к выполнению «заказа» Путятина. Ежецкий познакомился с будущей жертвой, по иронии судьбы страдающей сердечным заболевание. Заманил доверчивого Сергея Аполлоновича в дом Дюжевой. Наследник рязанского фабриканта скончался от страха, его отец – от горя, а беспардонный наследник оплатил услугу преступной троицы звонкой монетой.

Потом Бронецкий как-то разыскал корнета Платицина. С его родственниками было проще – мнительность и увлечение мистикой были в этой семье наследственными. Только лишь Семен, крепкий молодой человек, выдержал страшное испытание, но лишился ума и, вместе с ним, прав наследования.

Третий, к счастью, несостоявшийся объект преступного замысла подобрали уже Михаил и Петр. Продувшийся в карты в пух и прах некий Осмоловский оказался дальним и единственным родственником ревельского ювелира Шутихина, чей сын учился вместе с Пургиым и Ежецким. Михаил, к слову, был знаком с Шутихиным уже года три и считался его другом. Но жажда легкой наживы оказалась сильнее уз дружбы…

К слову, именно ушлый Бронецкий предложил для темных дел остановиться в нашем городе. Тут его замысел имел двойной резон: Ежецкий был местным жителем, оттого знал город и его жителей, а кроме того мошенник полагал, что «работать» в провинции будет сподручнее – ожидать от полиции заштатного городка резвости ума он никак не мог.

Но просчитался хитрый Жбан – наша полиция, а также ваш покорный слуга, оказались на высоте.

Ввиду причастности к делу именитых фамилий (Пургин, к слову, оказался родственником крупного чиновника из министерства почт и телеграфов), суд был закрытым. Преступники отправились на каторгу, а будоражившие наш городок глухие слухи о явлении сатаны, вскоре и вовсе стихли.

Да оно и к лучшему.