Помоги проекту - поделись книгой:
Надо называть вещи своими именами: она часто растлевает сознание и калечит души, особенно молодых людей. Когда развлекательной музыки слишком много и тем более, конечно, когда она плохая, она обладает способностью отуплять сознание человека. На этой почве бизнес иногда смыкается с политикой — там, где стремятся любой ценой отвлечь молодежь от общественно-политических интересов, от размышлений над острыми социальными проблемами современности.
Я не хотел бы быть понятым так, будто призываю к «крестовому походу» против легкой, развлекательной музыки вообще. Нет, я бесконечно далек от этой мысли. Я считаю, что потребность в такой музыке свойственна всякому нормальному человеку, как свойственны ему потребность в улыбке, в шутке, потребность отдохнуть, развлечься, потанцевать. Безграничная любовь к серьезной музыке никогда не мешала мне и сейчас не мешает любить также и хорошую легкую музыку, включая и джазовую. Я даже сам сочинял такую музыку не без удовольствия. Одно, по моему мнению, не только не исключает другого, но, напротив, дополняет, как чувство юмора, умение весело отдохнуть дополняет образ самого серьезного человека.
Я против крайностей. Человек, снобистски отрицающий легкую музыку, по-моему, неразумен и беден, как неразумна и бедна всякая односторонность. Но конечно, в тысячу раз неразумнее и беднее человек, не желающий знать никакой другой музыки, кроме легкой. Это уже не просто односторонность — это духовное убожество, духовная нищета!
Вот против такого убожества, такой нищеты, равно как против всякой пошлости, безвкусицы в искусстве, я готов вести борьбу до конца своих дней!
ЯЗЫК ДУШИ
Так назвал музыку композитор и критик XIX века А. Н. Серов. «Музыка» — слово греческое и дословно переводится как искусство муз. Согласно древнегреческой мифологии музы были дочерьми Зевса и Мнемосины и покровительствовали различным областям духовной деятельности человека. В период поздней античности за каждой из них закрепилась определенная область. Стали, например, считать, что Терпсихора покровительствует танцам, Талия — комедии, Мельпомена — трагедии, а Полигимния — гимнам, музыке.
На росписи, фрагмент которой представлен на соседней странице, изображена древнеегипетская арфистка. Тридцать пять веков отделяет нас от времени, когда делалась эта роспись! Значит, 3500 лет назад человек уже изготовлял музыкальные инструменты, сочинял музыку.
В первобытном обществе было немало ритуалов, связанных с началом и окончанием каких-то работ, охотой, исцелением болезней и т. д. Все они, как правило, сопровождались пением, пляской, ритмически организованными выкриками, игрой на простейших музыкальных инструментах. Из этого синтеза искусств музыка выделилась как самостоятельный вид лишь в период разложения первобытнообщинного строя. В рабовладельческих и раннефеодальных государствах древнего мира: Египте, Сирии, Индии, Греции, Риме, государствах Закавказья и др.— появляется уже музыка, предназначенная, только для слушания. В Древней Греции музыканты, состязаясь между собой, исполняли уже самостоятельные инструментальные пьески. Поначалу хаотические, неорганизованные звуки неопределенной высоты постепенно сменялись несложными напевами и наигрышами, а затем и более сложной организацией звуков. Появились первые системы письменной фиксации музыки /клинописные, иероглифические и буквенные/.
В средние века, когда в Европе господствовала церковь, основная деятельность музыкантов была сосредоточена в храмах и монастырях. Светское профессиональное искусство представляли поначалу певцы /барды, скальды/, создающие и исполняющие эпические сказания при дворе, в домах знати. Со временем появляются любители и полупрофессиональные певцы среди рыцарей: трубадуры и труверы во Франции, миннезингеры — в Германии.
В Западной Европе в VI—VII веках складывается система одноголосной католической музыки — григорианский хорал. Он включал в себя мелодическую декламацию псалмов /речитацию, или псалмодия/ и мужское хоровое пение в унисон /гимны/. На рубеже первого и второго тысячелетий зарождается многоголосие.
В средние века получило распространение невменное нотное письмо. Невмы, особые знаки над текстом, лишь приблизительно обозначали мелодию. В XI веке итальянский музыкальный теоретик Гвидо д'Ареццо ввел систему четырех нотных линий, явившуюся прототипом современного нотного стана. Эта система позволила точно фиксировать высоту тонов. На Руси для записи русских церковных напевов применялась система знаков, которая являлась разновидностью невменного письма. От славянского слова «знамя» /«знак»/ она получила определение знаменного письма. А по названию одного из главных ее знаков — «крюк» — она стала именоваться также крюковым письмом.
Русская музыка не развивалась в полной изоляции. В древнейший период большое значение для ее развития имели культурные связи с Византией. Начиная с XVI века усиливаются связи России с Западной Европой, а в XVIII столетии они становятся особенно интенсивными. Все это соответствующим образом отражается и на развитии музыкальных отношений.
ЧТО ЗНАЧИТ — ПОНИМАТЬ МУЗЫКУ?
...Что же значит понимать музыку? Что самое главное в ней? «Найдите хорошую мелодию,— сказал Гайдн,— и ваша композиция, какова бы она ни была, будет прекрасна и непременно понравится. Это душа музыки, это жизнь, смысл, сущность композиции...»
Итак, главное — мелодия. А ведь она доступна каждому, как песня, поэтому «душа музыки» может быть понятна всем.
С мелодией, как с компасом в руках, можно смело отправляться в путь по стране Симфонии...
Иногда, чтобы оценить подлинную красоту музыкального произведения, нужно быть не только внимательным, но и настойчивым — послушать его не один раз. Есть интересное высказывание Гёте: «Часто со мной случается, что сразу я не получаю никакого удовольствия от произведения искусства, потому что оно для меня слишком велико. Но затем я стараюсь определить его достоинства, и всегда мне удается сделать несколько приятных открытий; я нахожу новые черты в художественном произведении и новые качества в самом себе».
Симфоническую музыку недаром называют серьезной — надо проявить большое терпение, чтобы познать основные законы ее развития, без понимания которых трудно себе представить содержание больших музыкальных произведений. Ведь удовольствие, например, от катания на коньках получаешь лишь тогда, когда научишься держаться на них так, чтобы не дрожали от напряжения ноги и коньки не разъезжались в разные стороны...
Но можно ли, не будучи музыкантом и не имея музыкального образования, глубоко и правильно понимать музыку, чувствовать ее истинное значение для человека? Для многих любителей музыки этот вопрос давно решен положительно. И конечно, заблуждаются те, кто считает, что такой способностью обладают лишь музыканты-профессионалы.
Если мы, чувствуя музыку, любя ее (первейшее и необходимое условие!), пойдем дальше — к познанию формы произведений, основных законов композиции,— то это во многом облегчит каждому слушателю восприятие и понимание музыки. Понимать музыку, по выражению А. Луначарского,— это значит «много переживать, внимая ей, хотя переживать, быть может, и не совсем то, что переживал композитор, так как язык музыки не отличается полной определенностью».
Я хочу коснуться еще одного из самых главных условий необыкновенного воздействия музыки — особой нашей настроенности к ее восприятию.
Бывает так, что музыкальное произведение сразу потрясает нас, а иногда, наоборот, при первом прослушивании не производит на нас никакого впечатления.
Мне навсегда запомнилась первая встреча с Пятой симфонией Чайковского. Это было лет двадцать назад. Я приехал в Ленинград на время зимних студенческих каникул и однажды взял билет в кинотеатр «Великан». До начала сеанса было еще более часа, и я пошел бродить по скверу, но вскоре замерз и вернулся к кинотеатру. Его фойе выглядело как концертный зал, и я почти не удивился, когда объявили, что выступит симфонический оркестр, который исполнит вторую часть Пятой симфонии Чайковского.
...Оркестр начал тихо и убаюкивающе, как будто вздыхая. Я стал рассматривать музыкантов. Вот один из них — в середине второго ряда — немолодой, с черными, коротко подстриженными волосами, чуть откинулся от пюпитра, приподнял блестящий медный инструмент («скрученный в бараний рог»,— почему-то подумалось мне), и раздался робкий, дрожащий звук, похожий на человеческий голос. Оркестр «отошел» на задний план, создав тихо звучащий фон.
Дирижер и зал, казалось, затаив дыхание, слушали валторну. Она пела печальную, задумчивую мелодию, очень простую и нежную. Прелесть ее сразу же покорила меня — она словно жаловалась на что-то и просила участия. Это была настоящая песня, но только без слов, и вот эту песню я понимал.
Чуть стихла она, навстречу из оркестра поднялась другая песня, в которой уже чувствовалась радость, какое-то утреннее, рассветное настроение. Это было похоже на робкое ответное признание, вызванное песней валторны. Оно еще не яркое, цвета ранней зари, но обещает солнце... И вот уже смело, без тени неуверенности, вновь появляется в оркестре тема валторны, подхваченная всеми инструментами.
Вызвав неожиданное робкое признание, она уже радостно требует полного откровения. И это откровение следует ласково, нежно и широко, как раскрытые объятия, звучит мелодия песни...
Кто хоть раз мечтал в юности об ответном чувстве, тот поймет смутно зародившуюся тогда в моем воображении аналогию, которая впоследствии развилась до ясно видимой сцены диалога влюбленных — Ромео и Джульетты.
К сожалению, далеко не всегда бывают так удачны первые встречи с большой музыкой: многие люди и по сей день при звуках сонаты или симфонии выключают радио. И никакие уговоры не помогают. Иногда можно было бы просто брать таких людей за руки и вести на концерт. Впрочем, гарантировать успех в таком случае нельзя... Но зато, если момент был выбран удачно, если душа уже была настроена на «волну большой музыки», то происходит неожиданное: открывается ранее не изведанная в музыке поэзия высоких мыслей и чувств. Душа человека, как лилия навстречу утреннему солнцу, раскрывается навстречу музыке.
Солнце большой музыки вливает свою энергию в самые высокие движения нашей души. Не случайно же Бетховен сказал, что «музыка — это откровение более высокое, чем мудрость и философия».
Говорят, что каждое музыкальное произведение рождается два раза: первый раз, когда его создает композитор и записывает в виде нотных знаков, и второй раз, когда его исполняют музыканты. И у каждого исполнителя одно и то же произведение будет звучать по-разному...
Можно сказать, что музыкальное произведение рождается еще и в третий раз — в сердце и душе слушателя в процессе восприятия музыки. Она ведь говорит нам о жизни, отвечая каким-то нашим собственным жизненным впечатлениям.
В одной из школ педагоги, любящие музыку, провели такой эксперимент. На следующий после концерта день школьникам было предложено написать небольшое сочинение о том, какое впечатление произвела на них Первая симфония Калинникова. И почти все написали, что увидели в музыке картины родной русской природы.
Бывает и так, что картина природы, наблюдаемая человеком, вдруг помогает ему оценить впервые красоту звучащей в этот момент музыки. Вот как описывает свое «открытие» музыки один из многочисленных ее почитателей:
«Было это лет семь назад, когда я еще ходил в школу. Очень редко приходилось слушать серьезную музыку, которая, как мне тогда казалось, просто портит людям нервы, и только попусту тратится на нее время. Но однажды утром, проснувшись, я услышал звуки музыки. Было рано, только начинало всходить солнце, и я стал неожиданно для себя приходить к выводу: как удивительно точно отражается природа, ее красота в мелодии. И когда окончилась мелодия, я еще долго не мог оторваться от картины природы. И мне показалось, что слух продолжает улавливать прекрасные звуки и что сама прелесть пробуждающегося дня является продолжением мелодии. Так впервые я ощутил прекрасное в музыке, почувствовал, что она неразрывно связана с природой, с настроением людей. И сейчас, слушая это же произведение Листа, я всегда замираю».
В связи с содержанием симфонических произведений часто упоминают слово «программа». Как известно, программа — это словесный пересказ содержания сочинения, представленный его автором. Это может быть развернутое литературное описание, или только название частей, или другое словесное обозначение. Конечно, программа значительно облегчает понимание существа музыкального произведения, но композиторы все-таки делают ставку на саму музыку, а не на словесный ее пересказ...
Как хотелось современникам Чайковского, да и мы были бы счастливы узнать программу его Шестой симфонии, Патетической. Когда Н. А. Римский-Корсаков спросил у Петра Ильича, нет ли у него какой-либо программы к этому произведению, Чайковский ответил, что, конечно, есть, но объявлять ее он не желает.
А ведь Чайковский хотел быть понятым! Опять противоречие? Есть программа, но она не объявляется. Где же ответ? Может, в этом высказывании композитора в письме к фон Мекк: «Что такое программная музыка? Так как мы с Вами не признаем музыки, которая состояла бы из бесцельной игры в звуки, то с нашей точки зрения всякая музыка есть программная».
Итак, мы приблизились к истине. Настоящая музыка создается горячим сердцем, она искренна и всегда содержательна, всегда программна в широком смысле слова.
Но опять вопрос. Как уловить это содержание, какова мера программности в «беспрограммной» музыке, то есть музыке, лишенной внешних признаков программности?
Обратимся к единственной в своем роде необычной «истории» высказываний композитора об одном своем произведении — о Четвертой симфонии.
Когда партитура ее вышла из печати, на титульном листе значилось: «Посвящается моему лучшему другу». И больше ничего, никаких намеков на программность. Но не тут-то было! Первым «забил тревогу» С. И. Танеев. Он писал Петру Ильичу: «Трубные фанфары, составляющие интродукцию и потом появляющиеся от времени до времени перемены темпа во второй теме — все это заставляет думать, что эта музыка программная».
Петр Ильич ответил совершенно спокойно, как будто был давно готов к этому вопросу и только ждал, когда его зададут: «Что касается Вашего замечания, что моя симфония программная, то я с этим вполне согласен. Я не вижу только, почему Вы считаете это недостатком. Я боюсь противуположного, то есть я не хотел бы, чтоб из-под моего пера являлись симфонические произведения, ничего не выражающие и состоящие из пустой игры в аккорды, ритмы и модуляции. Симфония моя, разумеется, программна, но программа эта такова, что формулировать ее словами нет никакой возможности. Это возбудило бы насмешки и показалось бы комичным. Но не этим ли и должна быть симфония, то есть самая лирическая из всех музыкальных форм? И не должна ли она выражать все то, для чего нет слов, но что просится из души и что хочет быть высказано?..»
Статистики подсчитали, что самый популярный, самый часто исполняемый сейчас в мире композитор-классик — Чайковский.
В том, что Чайковский приблизился к нам, сыграл свою роль и технический прогресс человечества. Люди получили возможность чаще слушать своих любимых авторов, любимые произведения, чаще стали происходить счастливые, знаменательные встречи малоискушенных слушателей с большой музыкой. Лучшие симфонии исполняются каждый сезон, и не однажды (не «раз в десять лет»!). Много раз в течение года их можно услышать по радио, а имея проигрыватель или магнитофон, слушать записи хоть каждый день в исполнении самых лучших дирижеров и оркестров. Стоит только пожелать...
Мнение Мариэтты Сергеевны[1] о творчестве Рахманинова я решил узнать не случайно, а с «умыслом»: объяснил ей, что хочу поделиться с читателями не только своими впечатлениями о музыке этого композитора, но и побеседовать с человеком, который знал С. В. Рахманинова лично. Быть может, мой рассказ побудит тех, кто еще не приобщился к этой сокровищнице чистых и могучих человеческих чувств, пополнить ряды почитателей русского гения.
Мариэтта Сергеевна приняла такую постановку вопроса. Я с ней поделился своими находками — высказываниями выдающихся музыкантов о творчестве Рахманинова.
Почему-то так получилось, что почти во всех этих признаниях в любви к Рахманинову фигурировало одно и то же произведение — его Второй концерт для фортепиано с оркестром. Я и сам его очень люблю...
Когда я расспрашивал Арама Ильича Хачатуряна об истории создания его широко известных и любимых всеми сочинений, естественно, поинтересовался, как совершился тот самый поворот к профессиональной учебе, когда не знающий нот девятнадцатилетний студент Московского университета вдруг пошел в музыкальное училище. Композитор ответил довольно неожиданно:
— Во многом виноваты Рахманинов и Бетховен. Однажды я попал на первый в своей жизни симфонический концерт, который состоялся в Большом зале консерватории. Это было в 1922 году. В программе значились Второй концерт для фортепиано с оркестром Рахманинова с солистом Игумновым и Девятая симфония Бетховена. Я был буквально ошеломлен невероятной красотой, могучей силой музыки этих почти неизвестных мне тогда композиторов. Это было волшебство какое-то. И осталось одним из самых сильных музыкальных впечатлений всей моей жизни. Я счастлив, что услышал в первом моем симфоническом концерте именно эти произведения. С этого момента я понял, что без музыки не смогу жить. И, уже не раздумывая, бесповоротно свернул на путь профессиональной музыкальной учебы...
Я рассказал Мариэтте Сергеевне об одном человеке — скромном инженере-экономисте консервного завода из украинского города Ромны Николае Даниловиче Бажанове. Беззаветно любя музыку Рахманинова, он посвящал свой досуг на протяжении многих лет изучению его жизни и творчества. Глубоко вникая в музыку любимого композитора, много размышляя о его творчестве, Бажанов в конце концов взялся за перо и... написал книгу о Рахманинове.
— Я знаю эту книгу,— сказала она.— И с автором знакома, правда, по письму, которое он мне прислал. Но я совершенно не знала, что он экономист. А книга интересная, популярно написана...
Чем была для меня и моего поколения музыка Сергея Васильевича, можно узнать, прочитав мои воспоминания о нем. Кстати, опубликованы и пятнадцать его писем ко мне. Главное, что я хочу сказать: музыкальное творчество этого необыкновенного, доброй души человека было для нас как бы продолжением традиций великой русской революционно-прогрессивной литературы, учившей нас, молодежь, думать о народе. Хоть и был он дворянского происхождения, но в юности прошел через бедность, нужду, давал уроки, знал, как достается кусок хлеба. В его музыке мы видели русскую землю, русский пейзаж, скромное русское настроение. Есть в его музыке тургеневское начало.
Сейчас я вижу, что тогда все мы относились, к сожалению, несколько критически к его творчеству. Виновата в этом официальная пресса, которая сообща била его якобы за меланхолию, пессимизм, за что и Чехова раньше бранили. Сейчас мое отношение к музыке Рахманинова углубилось, я чувствую в его произведениях, написанных до отъезда из России, в 1917 году, гораздо полнее, чем раньше, его композиторскую широту... Есть в его музыке глубокое начало духовной чистоты, что мне особенно дорого. Это исключительно воспитывающе действует на вкусы молодежи. Музыка ведь самое сильное из искусств: звук непосредственно влияет на психофизиологическую природу человека. И потому она, музыка, дает колоссальные социальные результаты. Абстрактная музыка тем и страшна, что она абстрагирует молодежь от социальных обязанностей, разлагает, уводит в сторону. И потому нам нельзя спокойно смотреть, как молодежь подпадает под влияние пустой, бессмысленной музыки. Великое же, настоящее искусство, каким является музыка Сергея Васильевича Рахманинова, должно быть всегда с нами...
Сказка Карла Маркса в Московском детском музыкальном
Оказывается, величайший революционер, основоположник научного коммунизма Карл Маркс любил и умел сочинять сказки. И так же, как многие из вас, слушая увлекательную историю, просят маму или папу: «Ну, рассказывай еще, ну, хотя бы пять минуточек!», дочери Маркса говорили ему: «Ну, еще немного... хоть пять шагов!» — ведь сказки сочинялись во время прогулок!
Одна сказочная история была особенно любима девочками — про изобретателя и умельца мастера Рокле и про Черта. Да, да, про Черта! Потому что без чертей в то время редко обходилась какая-нибудь сказка, они словно воплощали в себе самое плохое, с чем надо бороться людям. На какие только ухищрения не пускался Черт, чтобы погубить Мастера, завладеть его чудесными изобретениями, но никак не удавалось ему одержать окончательную победу. О приключениях Мастера, его борьбе с Чертом и рассказывал Карл Маркс дочерям все новые истории...
Шли годы... Дети Карла Маркса выросли. Но история о Мастере и Черте, сочиненная их великим отцом, не забылась. Известные писатели Германской Демократической Республики Ильзе и Вильмус Корн сочинили по воспоминаниям дочери Маркса Элеоноры книжку «Мастер Рокле и Мистер Огненное копыто», а на основе этой, очень полюбившейся немецким ребятам книжки композитор Иоахим Верцлау и поэт Гюнтер Дейке написали оперу, которая зазвучала сперва в Берлине, а затем в других городах ГДР.
Несколько лет назад Наталия Ильинична Сац, главный режиссер Московского государственного детского музыкального театра, была в столице ГДР по делам АССИТЕЖ — так называется международная организация, объединяющая деятелей детских театров всего мира. И услышала эту оперу в Берлинском оперном театре. А услышав, подумала: «Что, если познакомить с ней советских ребят?!»
И началась работа над оперой. Нет, не репетиции! До них еще было далеко. А работа над самим произведением. Оказывается, то, что близко немецким ребятам, неубедительно для советских школьников.
И вот драматург и переводчик Адриан Розанов пишет новые сцены, а главный дирижер театра Виктор Яковлев создает недостающие музыкальные номера. Рождается новый вариант оперы «Мастер Рокле». Теперь в ней будут принимать участие не только артисты, но и сами зрители. Это они, подхватив припев песенки о веселом смехе («Для всех людей бежит ручей и солнышко для всех, звени сильней, звени сильней, звени, веселый смех...»), помогают Мастеру и людям труда навсегда победить чертей.
«Мастер Рокле». Сцена из спектакля. Первый ряд слева направо: А, Патрушев, И. Никритина. Второй ряд: В. Зойкин, Ю. Дейнекин, Л. Повереннова.
Идут дни, недели, месяцы. Нет, не случайно само слово «опера» в переводе с итальянского означает «труд». Сколько надо упорства и терпения, сколько кропотливой работы, чтобы произведение стало спектаклем! Наконец, день премьеры. Все с нетерпением ждут, когда откроется занавес... Впрочем, одной из достопримечательностей здания Детского музыкального театра на Ленинских горах является то, что здесь не одна, а три сцены — центральная и две боковые, и действие «Мастера Рокле» начинается на одной из малых сцен и лишь потом переносится на большую.
Наконец, открывается занавес, и нашим глазам предстает мастерская Мастера. Сколько здесь удивительного! Огромные часы отсчитывают время. Рядом с ними развешаны куклы-марионетки, видно, только что изготовленные Мастером. А вот и главное изобретение Рокле — труба, в которую можно увидеть Будущее. Правда, она еще не закончена, и, чтобы ее завершить, надо добыть солнечный камень, похищенный Чертом.
Борьба Рокле с чертями — и в их обличье с бессовестно грабящими народ эксплуататорами — составляет основное содержание оперы, а ее действие то переносит нас на главную площадь сказочного города, то в небольшое село, а то и в ад, где обитают черти.
Постановщик спектакля Наталия Сац и художник Григорий Белов задумали сделать чертей не столько страшными, сколько смешными. Живут черти в полукруглых норах, одеты в полосатое «матрацного» вида трико (черти-то «полосатые») и все время попадают впросак: заполучив от Мастера иглу-самошвейку, буквально тонут в ворохе одежды. Утратив солнечный камень, дрожат от холода. А в конце спектакля становятся жертвами ими же вызванного урагана.
Есть у чертей свой предводитель — Главный Черт. Он совсем другой: элегантный, не лишенный изящества и вместе с тем страшный,— ведь именно он является носителем адского «зла», он главный противник Мастера. Уже первое появление его производит на зрителей сильное впечатление: Черт словно возникает из-под земли, окутанный дымом и пламенем. Как этого добились создатели спектакля,— часто спрашивают ребята-зрители, не опасно ли это для актера? Конечно, нет. «Адское пламя» не что иное, как искусная игра света, дело рук театральных электриков. А дым — испаряющийся сухой лед — также не может причинить ему вреда.
Немало в спектакле и других чудес: летающий чертенок-лазутчик, «плавающие» атрибуты Чертова войска и т. п. И все-таки самое большое чудо театра — это всегда сам артист, создатель звучащего образа. Самый же главный образ в опере по сказке Карла Маркса — образ Мастера Рокле. Вот он, только появился на сцене, а мы уже угадываем его характер. По тому, как одет, как относится к другим персонажам, по поступкам героя понимаем: перед нами — человек труда, живущий ради счастья других людей, готовый за это бороться.
Да, конечно, история о Мастере, победившем самого Черта, сказочная, и события, о которых в ней рассказывается, зачастую невероятные. Но как ясно ощущаются за ними устремления автора сказки — Карла Маркса! Нет, не случайно главным изобретением Рокле стала труба, в которую можно увидеть Будущее. Ведь, если знать, что будущее принадлежит людям труда, появятся новые силы для борьбы во имя великой цели!
В финале спектакля Мастер Рокле разворачивает волшебную трубу на зрительный зал: сияющие лица наших сегодняшних ребят — это и есть прекрасное Будущее, за которое боролись Мастер и его друзья, за которое боролся Карл Маркс.
А теперь несколько слов о самом театре.
В нем живет множество сказок. И волшебная Синяя птица — птица счастья — венчает золотую арфу на крыше здания, как символ того, что сказка здесь неразрывна с музыкой. Недаром театр называется Московский детский музыкальный.
Сейчас, когда ежедневно большой зал театра заполняет полторы тысячи ребят; когда на афишах театра десятки названий детских опер, балетов, музыкальных комедий; когда в малом концертном зале можно послушать музыку Чайковского, Римского-Корсакова, Листа, Шопена, Прокофьева и других композиторов,— трудно себе представить, что два десятилетия назад такого театра для детей вообще нигде не было.
Весной 1985 года газеты сообщили, что в нашей стране открыт еще один подобный театр — в Киеве. А когда 21 ноября 1965 года в Москве распахнул двери Детский музыкальный театр, он был единственным во всем мире. Не случайно основателя его, Героя Социалистического Труда, народную артистку СССР Наталию Ильиничну Сац часто называют «мамой» этого театра.
Поделиться книгой: