Он держал в руке револьвер и свысока смотрел на истекающее кровью тело. Его руки мягко лежали на бетонном полу, их медленно покидало тепло. Во взгляде исчезла осмысленность, веки расслабились, ресницы перестали двигаться. Мышцы освободились от ненужной напряженности. Он умер.
Тонкий запах жженного пороха казался приятным, даже головокружительно сладким. Парень, крутанув на тонком пальце оружие, спрятал его в карман, отодвинув правую половину черного пальто. Его не волновало, была ли смерть быстрой или мучительной, он лишь знал, что поступает правильно, что правда на его стороне. Тихими широкими шагами он ушел от этого дрянного места подальше. Не хотелось вспоминать умоляющие вопли подонка и его гнусные обещания сделать всё так, как Константин того хочет. Придурок и не подозревал, что его подставили. Но он всё понял и лишь помог ситуации не стать двусмысленной, пристрелив этого длинноязыкого и глупого болвана.
Он направил длинные пальцы в левый рукав, сделал вид, что поправляет манжет, и снова запустил руку в карман, на этот раз карман пальто. Вытащив оттуда белую пачку сигарет, ударил по ней два раза с разных сторон – аккуратная сигарета послушно выглянула наружу. Взяв её двумя пальцами, Константин поднес к губам привычную коже бумагу, таящую в себе различные «травы». Зажигать её почему-то не хотелось, он шел поперек улицы, не глядя на прохожих и слабо зажимая сигарету, которая, казалось, скоро выпадет. Он думал, что сегодня обязательно будет дождь, холодный и противный, как тот безмозглый дурак, лежащий сейчас бездыханным в глубине дворов, потому надел любимое пальто, расставаться с которым он не желал даже под страхом смерти. Черное, длинное, оно точно подчеркивало его широкие плечи, хорошо сложенное тело и делало хозяина серьезным, даже строгим. Оно было чуть ли не его достоянием.
Всё же, повертев в руке зажигалку, он раскрыл её резким движением, чиркнул и поднес к сигарете. Замедлив шаг, затянулся, впуская внутрь себя никотин. Таким же быстрым движением закрыл зажигалку и, вытащив двумя вытянутыми пальцами уменьшающуюся сигарету, выдохнул. Позади него скоро прошла молодая женщина, прикрывшая свой милый носик шарфом всемирно известного кутюрье, оного Константин не знал. Он прошел мимо пятиэтажного офисного здания в глубь жилищного района. Одно дело было сделано, теперь он снова не знал, чем ему заняться до нового вызова. Медленно вдыхая свои кольца дыма, он двигался по направлению к конторе, где его, скорее всего, никто не ждал. Хотелось позлить тех идиотов, вечно сидящих за ящиками второй реальности. Они явно не заслуживали уважения с его стороны, ведь их ничего не интересовало, кроме удовлетворения собственных грязных желаний. От осознания этой противной правды желудок делал позывы к быстрому опустошению. Но парень лишь безразлично затянулся.
Десять минут виляния по дворам наконец привели его к серой двери, скрывающей за собой логово бездумного планктона, часто называемого «офисным», но те бездари скорее звались «криминальным». За каждым из них имелся свой грешок, который не знал никто, кроме Константина. Может, поэтому он так презирал каждого из сидящих в продолговатом зале, усеянном одиночными столами с мониторами. Однако ничего не оставалось, кроме того, что работать с ними.
Он вошел. Ни один не повернул головы в его сторону, а он сделал вид, будто сегодня уже был здесь и здоровался со всеми. Преодолев кабинет, полный тупоголовых идиотов, повернул направо, прошел по узкому коридорчику, где с трудом могли поместиться двое, где не было свободы его пальто, рвавшемуся расправиться, и, ударив два раза в белую дверь, скользнул туда, не спрашивая разрешения. Стоя спиной к комнате, он не желал поворачиваться, но чувствовал, что Эдвард здесь, – ничего не попишешь. Парень развернулся, расправляя могучие плечи, и внезапно улыбнулся, хищно показывая все зубы. Мужчина в сером пиджаке уткнулся в какую-то книгу или тетрадь, не поднимая головы, он произнес в нос:
– Возьми со стола – тебе посылка.
– А где твое приветствие, чувак? – Константин склонил голову на бок, смотря на него широко открытыми глазами, что ресницы касались светлых бровей.
– Заткнись и пошевеливайся, – старик явно был не в настроении.
Стараясь не злить его, он подошел к углу стола, схватил верхнее письмо и, заметив странный беглый почерк, раскрыл его. Ухо мужчины быстро шевельнулось, он пытался понять, что делает юнец. Оторвав верхнюю часть конверта, он отвернулся от старика и достал бумагу. Прикоснувшись к ней носом, не почувствовал особенного запаха, оглядев письмо со всех сторон, не нашел ничего подозрительного, но брови всё еще оставались сдвинутыми.
«
Константин опустил бумагу и скривил лицо, словно в животе происходила бурная битва. Он медленно закрыл глаза, стараясь дышать спокойно и ровно. Ступив вперед, он развернулся и внезапно сел на диван, прекрасно помня его расположение. Старик выжидающе молчал.
Роза Ваала – двадцатилетняя журналистка-девушка легкого поведения. Смертельно опасное сочетание. Она могла раскапывать такую информацию, какую не удавалось получать никому из первоклассных журналистов этого времени, а всё благодаря её доступности или блудливости, что для Константина было одним и тем же. Она жила в его родном городе, где каждый знал и её, и его. Будучи неаккуратным, он связался с распутной девицей и с тех пор не может отвязаться. На самом деле она решила поиграть в «семью», что говорится, терроризировать мужа, драть с него деньги и жить в своё удовольствие, отдаваясь любому, кто возьмет. Ей казалось, что она поступает очень хитро и мудро, переспав с ним единственный раз и связывая его несуществующими узами обязательств, но она не понимала или не хотела понимать, что Константин – не глупый девятилетний мальчик, которого можно легко обвести вокруг пальца, а соображающий мужчина, вполне имеющий собственные взгляды на жизнь. Ей думалось, что он будет обязан ей по гроб жизни, но того не случилось: он завершил все дела в родном городе и уехал от нее, не сказав никому не слова. Да и говорить-то было некому: он никогда не заводил друзей, а все родственники давно умерли. О каких «знакомых» писала эта девица, ему было непонятно. Ясно, что старик выдал его, написав Розе, но, как ему следует поступать дальше, он не имел и малейшего представления. Сидел тихо и смотрел в одну нематериальную точку. Разузнать, откуда пришло письмо, для журналиста не составит труда, и тогда она заявится сюда, заставит его жениться на ней, и они уедут обратно, он будет вечно привязан к её юбке, а она станет таскать от посторонних приплоды (если уже не притащила). Хотелось зареветь от такой душещипательной истории.
– Чувак, какого черта ты ей растрезвонил обо мне? – спросил он недовольно.
– Выбирай выражения, сопляк, – ответил тот мирно. – Я никому ничего не рассказывал, я не маразматик, чтобы получить пулю твоей “нежной” Бретты, – язвительно заметил он, всё ещё не отрываясь от страниц.
– Значит, это не ты написал придурошной даме с широкопольной шляпой?
– Ты – тупица?
– Спасибо за честный ответ, – произнес Константин вежливее и поднялся с дивана. – Когда ты получил почту?
– Позавчера.
– Что ж…– он сделал вид тяжелой мысленной деятельности, складывая бумагу в конверт и пряча её во внутреннем нагрудном кармане пальто. – Я нужен тебе?
– Нет, проваливай, – буркнул тот, поворачивая голову к еще одному раскрытому пособию.
– С тобой всегда приятно поговорить.
Старик не успел отреагировать на дерзкую реплику юноши, потому что тот уже хлопнул дверью, зная, что может последовать за его фразой. Парень, безмолвно пройдя между столами в зале, вышел на улицу, пощупал карманы, но достать сигарету не решился. Его уже изрядно тошнило от табачного дыма, но нечто внутри просило еще и еще. Ненасытная шавка. Обойдя дом с трех сторон, он попал в соседний двор, где весело резвилась детвора. Девчонки лукаво поглядывали на мальчишек, норовивших подергать их за косички и волосы вообще, они бегали по всей площадке, перекидывая роль водящего на другого. Константин присел на ближайшую к нему скамейку и широко расставил ноги, как он любил. Была ощутима пустота в правой руке, где обычно покоилась бутылка пива или сигарета. Откинулся на спинку, кисть быстро запахнула пальто. Вздохнул, опуская подбородок на грудь. Конечно, письмо Розы разбередило его, но самообладание никуда не делось, потому что прекрасно помнил дни, когда она пыталась претворить в жизнь свой план. Лукавство и показная хитрость выпирали настолько, что, убежав в другой город, все равно ощущаешь их. Он не боялся, что она заявится сюда, его больше волновало, что она собирается делать, если приедет в этот город. Жить ей негде и не на что, сам Константин не оставит её у себя под любым предлогом, из вокзала и аэропорта ночующих часто выгоняли, на работу не устроится, поскольку пачкать белые ручки она не приучена. Да и зачем ей было ехать сюда? За Константином? Роза – не дура, она наперед знает, что упрямый остолоп не поедет за ней, сколько бы она ни упрашивала. Она не та, чтобы бежать за ней или даже за её юбкой.
Парень согнулся пополам, глядя пристально на землю. Каждая песчинка спокойно лежала рядом с миллионами других песчинок, таких же маленьких, как и она. Он вздохнул. Когда-нибудь настанет время, и ему придется применить Бретту.
Он поднялся и зашагал в сторону дома, изредка запахиваясь, противостоя противному ветру. Около входной двери толпилась молодежь, галдящая и кричащая. Один из них держал в зубах тонкую зубочистку и иногда цыкал, поправляя её и перекладывая на другую сторону рта. На его плече покоилась голова белокурой девчонки, ехидно смотрящей на него из-за его волос, она что-то шептала ему, отчего тот поднимал брови и ухмылялся. Напротив стояли еще две девушки, похожие друг на друга и не отличающиеся от сотни других подростков, они облепили высокого юношу в черных очках и с самодовольной улыбкой. Константин, приближаясь к двери, убрал руки в карманы и сощурил глаза. Компания встрепенулась, едва заметив его, и затихла. Он, медленно ступая, поднялся по малочисленным ступеням и услышал тонкий голос:
– Неужели Вы пройдете мимо и не угостите даму сигаретой? – девчонка тихо хихикнула.
Он остановился, повернул голову, поднял ресницы, глядя на говорившую, и вернулся в исходное положение. Девушка потупилась, понимая, что зря сказала не подумав, её друзья неодобряюще шикнули. Константин раскрыл дверь, пальто широко распахнулось, вошел внутрь. Парень с зубочисткой прошипел:
– Какого черта тебя дернуло сказать это? Ты хоть знаешь, кто он? – он пренебрежительно осмотрел её с головы до ног.
– Да мне хоть сам король! Что мне будет? Убьет он меня, что ли? – взмахнула она руками.
Больше он не слышал, взбираясь по неправильным лестницам. Лифт обычно не работал, проверять его исправность не хотелось, и он спокойно поднялся на свой шестой этаж. Оглядев соседнюю деревянную дверь, вставил ключ в замок и отпер его. Пройдя в коридор, сбросил обувь, скинул пальто, бережно повесив его на крючок у дверного косяка, ласково провел ладонями по рукавам. Тихо вошел в гостиную. Ничего не изменилось за те два с небольшим часа «прогулок» по дворам. Диван покорно стоял вдоль длинной стены, над ним висела картина с непонятным сюжетом в темных красках, по левую сторону возвышалась лампа, служившая помощником в мрачные вечера, напротив стоял старый телевизор, который скорее собирал пыль, нежели использовался по назначению. В углу важно сидел деревянный комод, хранящий почти дорогие вещи, его противником был высокий шкаф, надменно глядящий на коротышку и звенящий от каждого даже легкого шага. Между этими врагами находилась дверь, ведущая на балкон, где было абсолютно пусто.
Константин упал на диван, издавший охающий звук, и задумался. Одна ладонь лежала на колене, вторая на диване, взгляд бездумно упирался в одну точку. Почему-то не было желания двигаться и даже дышать. Он закинул голову наверх, открыв широко глаза и глядя в белый потолок, напоминающий ему о психиатрической больнице. Многие умалишенные смотрят на него так же, как сейчас это делал он, им не хочется ничего, как и ему. Думать тяжело. Он шевельнул плечом и закрыл глаза.
Был ли смысл в его жизни? Было ли то, чем он занимается, его предназначением? Возможно, каждый хотел бы очищать город и весь мир от подлых ублюдков, подобно тому, который сейчас гниет в глубине дворов, но каждый ли хотел брать на себя ответственность за пролитую кровь? Душа казалась ему черной, склизкой, вонючей, противной, во сто крат гнуснее, чем все те, кого он доставал. Чем только не пренебрегаешь, идя на такое. Эти подонки не знают, какой урон они наносят обществу и какую ношу принимает на себя Константин, пристреливая их всех. Да, можно перевести стрелки и сказать: «Старик, мать твою, не молчи и докажи, что ты мой начальник! Не я всучивал себе под морду эти дела!» Когда за ним придет Строгий Судия, он не сделает этого, а покорно сложит голову и протянет руки для ареста. Но нужна ли эта жертва хоть кому-то? Наверное, нет. Кроме него самого.
Длинными пальцами он схватился за галстук и расслабил его хватку. Отстегнул пару пуговиц белой рубахи, обнажая красивую грудь. Было ли что-то в этом мире справедливого? Нормального? Естественного? Прекрасного, в конце концов? Он не видел ничего. Или мир поворачивался к нему лишь с этой ужасающей стороны. Легкие прозрачные шторы, всегда пропускающие свет, слегка качнулись, и он это заметил. Завтра всё вернется на свои места: будет заказ на чью-то жизнь, будет разговор со стариком, будут эти безмозглые придурки, сидящие за компьютерами, будет та же серая дверь, будут и эти веселящиеся дети, и кричащие подростки, и сварливые старухи, и он, безжалостный, бесчувственный, безмолвный Константин, всё такой же, как и обычно.
Он оттолкнулся от спинки дивана, расстегнул оставшиеся пуговицы, снял рубашку, сдернув надоедливую ткань, бряцал металлом ремня, перебираясь в спальню. Она располагалась за лампой, за дверью, гармоничной к тону обоев гостиной, отчего не было ясно сразу: дверь это или задумка дизайнера. Посередине стояла двуспальная кровать, вечно заправленная идеально, несмотря на то, что он жил один. У левой стены – шкаф с одеждой, по правую сторону – письменный стол и окно с видом на двор. Бросив рубашку на спинку рабочего стула, он немного подумал, взял её снова в руки, расправил и бережно повесил на то же место. Сняв брюки, положил их на неё, из кармана выпала смятая сигарета, покатившаяся по сидению, и замерла в нескольких миллиметрах от края. Он взял её двумя пальцами с видом пренебрежения, открыл окно, резко повернув ручку, и, размахнувшись, выбросил стручок на улицу. Холодноватый ветер обдул его слегка смуглое тело и быстро растворился, когда тот закрыл окно. Он сорвал кофейное покрывало, сложил его вчетверо ровным прямоугольником, убрал в шкаф и поднял белое одеяло. Ничего не желалось так яро, как сна. Константин нырнул под хлопок, натянув его почти до ушей, побарахтался ногами, выпутываясь из плена одеяла, и вскоре одна появилась наружу. Казалось, что всё тело не взопреет, если хоть одна его часть будет обдуваема из внешнего мира. Глаза закрылись сами собой, не дав мыслям появиться.
На улице было тихо, когда к нему вернулся разум. Шторы бежевого полотна едва колыхались от неизвестно откуда взявшегося ветра, сквозь них проникал мутный свет, он не был ярким, скорее приятным и ласковым, за стеной мерно стучали часы, отсчитывая секунды, минуты, идущие стройным рядом. Мягкая ладонь легла на лоб, смятые ото сна светлые волосы слегка двинулись, глаза не открывались, нос осторожно вдыхал привычный запах спальни, нога всё еще оставалась доступной внешнему миру. День не закончился, но подходил к концу, тянулся он медленно и нудно. Ресницы поднялись, серо-голубые кристальные глаза увидели свет и привычный белый потолок. Он безразлично уставился на него, изредка моргая, со спокойным и безмятежным лицом.
Спустя некоторое время поднялся, отталкивая одеяло и, посмотрев на отпечаток головы на подушке, выдохнул и отвернулся. Встал на ноги и, прошлепав босыми ногами, дошел до ванной, по обычаю закрыв за собой дверь. Давно живя одиночкой, он не мог отучиться от этой привычки, ведь стесняться было некого и, казалось, можно делать всё, что угодно. Резко полилась вода. Из-за двери звук был приглушенным, потому было почти не слышно, как он двигался в ванной комнате. На кухне жужжал холодильник, стоящий около двери, ему не нравилось, что солнце пускало свои лучи прямо на него, но сейчас оно пряталось за верхушки деревьев, и он чувствовал себя покинутым. В гостиной долго звонил домашний телефон, который редко бывал полезен хозяину, но кто-то упорно пытался дозвониться до него. Сейчас он не слышал, как тот, разрываясь, зовет его. В квартире с некоторое время стояла полнейшая тишина, после чего дверь в ванную раскрылась, и Константин, перевязанный махровым полотенцем на бедрах, потоптался около ростового зеркала в коридоре, пока до его уха не дошел пискляво-уставший звонок.
– Дагенхарт, – схватил он трубку, не разглядывая номера.
С секунду на том конце царила тишина, кажется, собеседник не ожидал ответа. Он хотел сказать кое-что неприятное слуху и речи, но сдержался, услышав:
– Привет, – Роза осторожно произнесла одно слово и запнулась, соображая, догадался ли он, кто с ним говорит.
– Чего тебе? – его абсолютно не радовал этот звонок, и он знал, что всё может закончиться не очень благополучно. – Ты решила меня достать и здесь? Кажется, мы обо всем поговорили уже, – сказал парень, не ожидая реплик на свой вопрос. – Тебе так не кажется? – напирал он на каждое слово, стараясь показать ей, что его точка зрения непоколебима.
– Прости меня, Феликс, – взмолилась она.
– Эти слова должны быть основными в твоей никчемной роли. Запомни, я – не твоя собственность, и не пытайся связать меня журналистскими путами и уловками, иначе ты дорого за это заплатишь, – в голосе не было злобы, но раздражение начинало выдавать себя.
– Кретин! Какого черта ты играешь со мной? – закричала она, он услышал громкий звук падения тяжелого предмета. Отодвинул трубку чуть дальше от уха. – Это ты водишь меня за нос! Не ты ли звал меня выйти за тебя? Что, скажешь нет? Идиот! – ей хотелось выставить его виноватым во всем, чтобы, покаявшись, он приполз к её коленям. – Ты говорил мне, что любишь меня! Ты клялся быть со мной всю жизнь! – он закатил глаза, продолжая трепать себя по влажным волосам. – А теперь что? Что я получаю? – делая короткие паузы между вопросами, она рычала, словно дикая кошка, готовящаяся схватить добычу. – Ты убежал, не сообщив ничего, абсолютно ничего! Хочешь, чтобы я верила тебе? Никогда этого не будет! И забудь… – голос внезапно прервался, донесся кашель. – И забудь все! Забудь меня, придурок!
Звуковая атака была закончена. Его лицо нисколько не изменилось в продолжение всей сцены.
– Что ж, прощай, – проговорил он спокойно и услышал прерывистые звуки удивления.
Константин положил трубку и выдернул шнур из розетки. Откуда она узнала номер, ему было неясно, но подозрения сводились к тому, что всё взято из одного источника. В её голосе он ясно слышал небольшой градус. И чего только не сделают пьяные люди. Кто-то умирает, будучи нетрезвым, кто-то влипает в странную любовную историю, кто-то кричит в трубку и обвиняет во всем того, кто не отвечал за свои действия в ту ночь. Алкоголь всему виной. И какому дегенерату пришло в голову сказать «In vino veritas»?
Роза побуянит и переключит своё внимание на очередного красавчика, её жизнь вернется в привычное русло: ночь, алкоголь, танцы, распутство. Константину же оставалось пожелать ей удачи и пойти своей дорогой, дорогой крови.
Он прошел на кухню, открыл холодильник, достал трое яиц и масло. Разбив их о край сковороды, смотрел, как прозрачно-желтый белок растекался по дну. Ему нравилось, когда желток не был каменным, а слегка дергался, когда посуда пролетала над столом. Он опустился на стул, взял в руку вилку и безжалостно оторвал кусок от яичницы. Специально потрясая еду, пронзенную четырьмя иглами, открыл рот и впустил ракету на станцию. Почувствовав вкус, вспомнил, что забыл посолить, но не стал тратить на то энергию. Солнце уже скрылось за горизонтом, на улице было включено фонарное освещение, которое старалось сопровождать прохожих всюду, тихо были слышны голоса молодых людей, неторопливо гуляющих во дворах, вдалеке катились машины, стараясь не разбудить жильцов.
У некоторых так начинается утро, для Константина так начинается ночь. Забросив остатки в рот, он швырнул сковороду в раковину и включил воду. Работая челюстями, смотрел на бегущую струю и думал, что жизнь в небольшой степени похожа на эту струю: она может быть быстрой под сильным давлением, медленной под слабым, но при этом она всегда отражает того, кто смотрит на неё. Запустив руки в воду, вымыл посуду и покинул кухню. Пройдя по коридору, остановился напротив зеркала и взглянул на своё отражение. Взял расческу и убрал челку назад, стал похож на холеного аристократа, но высохшие волосы не слушались, и они вернулись назад, придавая ему небрежный вид. В спальне он развязал полотенце, давая свободу коже, вальяжно прошелся по комнате до шкафа, раскрыл створки и выбросил на кровать чистую белую рубашку. Захлопнув двери, взял в руки полотенце и повесил его на ручку-грибок. Она завистливо скрипнула и замолчала, когда он натянул черные плавки на выточенные бедра. Брюки быстро закрепила ремнем сильная рука, гладкая ткань рубашки мягко покрыла спину, своенравный матерчатый удав обвил вокруг его шею и прочно закрепился на ней.
Вернемся к нашим баранам, подумалось ему. Проверив барабан револьвера, ласково вставил две пули и резким движением крутанул цилиндр, словно он выбирал, кому жить, а у кого вышло время. Спрятав оружие в карман, еще раз взглянул в зеркало, поправляя ладонью волосы и чувственно приподнял брови несколько раз, не улыбнулся. Взял ключи, снял с крючка пальто и вышел на лестницу. Закрыв дверь, спустился вниз, оглядел темный двор, освещаемый с трех сторон, и двинулся напрямик.
Сегодня в клубе «Солис» должна быть очень занимательная программа, пропускать которую он не хотел, ведь не каждый день увидишь пляшущих под дулом пистолета. Константин, скрывающийся в тенях дворов, задрал воротник к ушам и уже в который раз ругал себя за то, что черные волосы в темноте незаметнее, чем блондинистые. Останавливался, когда видел кого-либо, старался затаиться и почти не дышал, смотрел пытливым взглядом на проходящих, не видевших его. Добравшись до клуба, он почти пугливо посмотрел по сторонам и подошел ближе к охране. Двое крепких парней исподлобья вперили в него выжидающий взгляд, держа руки ракушкой.
– Хей, можно мне пройти? – спросил он, кивая на дверь.
– Тебе хоть есть восемнадцать, сопляк? – спросил один хриплым голосом.
– Я родился, когда еще трицератопс пожирал мастодонта, – издевательски ответил он, убирая руки в карманы.
– Не шути, чувак. Показывай документ или проваливай, – спокойно выговорил второй.
– Ничего личного, ребят, – юноша поднял ладони, – но документы остались в машине.
– Будь любезен, сходи за ними, принцесса, – первый ненавистно харкнул под ноги. – Если, конечно, хочешь попасть внутрь.
– Ладно, придурки, давайте по-хорошему, – он поднял указательный палец, – я спокойно прохожу и никого не трогаю. Никого не трогаю, – повторил он медленнее, прямо глядя на бугаев. – И никто не пострадает.
– Слышь, принцесса, уматывай отсюда, не трепи нам нервы!
– Ну, ладно, сладенький, ты сам этого захотел.
Он оттолкнул пальто и скоро достал револьвер. Пустое дуло мрачно смотрело на «сладенького», в глазах с секунду выразился испуг, внезапно сменившийся на самоуверенность, лицо расплылось в довольной улыбке, он расслабился и подозвал его пальцами. Константин, не думая, врезал в открывшееся место. Охранник собрал лицо в точку, стремительно превращающуюся в черную дыру, ноги судорожно сжались, он мычал и пытался не шевелиться. Брови второго влезли на темечко, одна рука продолжала оберегать самое ценное и самое чувствительное, вторая сжималась кулак.
– Вот ты мразь, – прошипел он, делая выпад.
Парень увернулся и врезал рукоятью оружия в переносицу. Кровь стремительным потоком, словно вода из-под крана, брызнула на форму.
– Познакомься с Бреттой, – любезно сказал Константин, целуя металлический ствол.
Проход был свободен. Он, не глядя на корчившегося и воющего, зашел в клуб. Спустившись по лестнице, раздвинул руками занавески, сделанные из двух десятков ниток с насаженными на них переливающимися шариками, и сел за барную стойку. Подняв большой палец вверх и поставив кулак на стол, он дал знать, чтобы бармен налил пива. Парнишка скоро кивнул, вынимая пальцы с полотенцем из граненого стакана, поставил большую кружку и плеснул в неё желтого пойла, вспенившегося, шипящего. Он толкнул её в сторону посетителя, пена от пива легким пером легла на поверхность стола, стекло точно и аккуратно попало в ладонь Константина. Тот благодарно по-мужски качнул головой и приблизил к губам напиток. Гадкое пойло смочило рот, холодной струей влилось в желудок и потеплело. Он не хотел пить, но понимал, что, если не сделает этого, последствия могут быть необратимыми.
Когда ему было несколько месяцев, его отец сбежал из дома. Позже мать рассказывала о его безобразном поведении, о том, как он воспользовался её беспомощностью, в результате появилось такое чудо, как Феликс, долго могла оправдывать себя тем, что горячо любила эту отвратительную мразь и думала изменить его в лучшую сторону. Погнавшись за юбкой, он плюнул на семью и исчез. С тех пор отчаявшаяся женщина косо смотрела на мужчин и не подпускала их ни к себе, ни тем более к сыну, способному стать одним из них. Константина не принимали в детском саду: ребенок всегда играл один, придумывал собственные истории, песни, игры для одного человека и небольшие пьесы на основе сложенных рассказов. В школе одноклассники считали его заносчивым гордецом, всезнающим придурком, противным отбросом общества, но его ничуть не заботило мнение окружающих: в учебное учреждение ходил лишь по глубокому убеждению образования и развития умственных способностей. Спустя месяц после его четырнадцатилетия мать сбила машина. Водитель скрылся с места преступления и ни разу не принес своих извинений на протяжении того времени, пока женщина лежала в больнице в тяжелой коме. Мальчишка забросил учебу, днями сидел у постели матери, вечерами зачитывался книгами по анатомии, физиологии, биохимии и рано понял, что все люди смертны, все способны умереть не только на следующий день, но и даже на следующую минуту. Мать, не дав напутствий в жизнь, умерла во сне. Одинокий мальчик продолжал жить в жутком, агрессивном, греховном мире, способном растоптать тебя в любую секунду.
Допив залпом оставшееся пиво, он смахнул рукавом тонкую нить пены на губе и выдохнул весь воздух из легких. Пальцы держали ручку кружки, ногтями зацеплялись за шов, который казался несколько интересным. Алкоголь медленно достигал мозга, позывы к продолжению пира продолжались с удвоенной силой. Ударив дважды по столу подушечками пальцев, он привлек внимание бармена, мило улыбающегося двум девушкам, потягивающим коктейль из одного фужера. Он движением головы спросил о желаниях посетителя, на что тот толкнул кружку, остановившуюся от соприкосновения с ладонью юноши. Константин скрестил руки и поднял указательный палец, следом за ним выпрямил мизинец и поставил его на стол. Бармен был слегка удивлен его познаниям в знаках, особенным для этого заведения. Он убрал кружку, продолжая улыбаться девушкам и строить им глазки, достал чистый стакан, повертев его в ладонях, развернулся к шкафу со спиртным, взял в руку начатую бутылку и плеснул содержимое в посуду. Достигнув половины, водка перестала бежать. Парнишка отодвинулся в сторону, сделал несколько режущих движений и бросил в стакан две дольки лимона, придавив их тремя кубиками льда. Девушки, хохоча, допивали свой алкоголь, весело вспоминая телефонные номера, чтобы поделиться ими с «красавчиком». Он отправил Константину его заказ, не расплескав ни одной капли.
Глядя в мутную воду, юноша подумал о том, что каждое последующее поколение рождается хуже предыдущего. Запустив два пальца в водку, вынул кубик и положил его на язык. Холод резко ударил по теплу во рту, сковал подвижную мышцу, медленно тая.
В шестнадцать он с боем получил свидетельство об окончании школы, но поступать дальше не захотел. Его вечным делом состоял разбор материных вещей, которые никогда не заканчивались, казалось, их наоборот становилось всё больше. В её дневниках он читал о молодых годах старушки, о её матери, бабушке Феликса, о сильной любви к ней, к ближним, ко всему миру. Она много писала о человеческих мыслях, ей думалось, что человек способен сделать всё даже одним произнесенным словом в голове, была убеждена, что люди сами творят свою судьбу, которая зависит от их выбора, а во многом и от образа мыслей. Было время, когда она не вела дневники, о том говорили даты на полях тетрадей и её изменившийся почерк. Мать часто переживала по поводу внешности и писала, что ни за что не выйдет замуж, по большей части потому что никто не возьмет её туда. Завистью кричали строки описания отношений сверстников, размышления о любви и чувствах человека. Парень не мог все это читать, сжигал надоедливые записи и любовался полыхающим огнем. Однажды он спалил таким образом дом и остался жить на улице. Разбирать больше было нечего. Ввязавшись в дело наркоманов, продавал травку, чтобы выбраться из ямы, раскопанной им самим. Несколько раз его ловили и грозили упечь в приют, поскольку все время он оставался один, или в колонию, где видела его и грезила о том опека. Сбегая, давал себе клятву завязать со всеми гнусными делами, на небольшой промежуток времени затихал и снова появлялся на улицах, словно их вечный страж. Слезть с наркотиков было трудно, постепенно одну привычку сменила другая, один город стал другим. Константин выбрался в другой штат, где смог устроиться в заведение быстрого питания, и начал вести жизнь как самый обыкновенный человек.
Запихнув в рот очередной кусочек льда и лимона, он скривился и опустил руку в карман. Отсчитав нужную сумму, положил её на стол и поднялся. Бармен слегка возмущенно и удивленно взглянул на него, но все же забрал деньги. Он поправил полы пальто и двинулся сквозь танцующую толпу молодых, активных, зажигательных людей. Растолкав их на танцполе и в коридоре между двумя туалетными комнатами, он услышал уйму нецензурных выражений. Пихнув дверь в мужской туалет, вошел и пробрался к дальней кабинке. Зеленый ободок покоился на краях унитаза, развернутый перпендикулярно верному положению. Он поднял глаза на бачок с облупившейся краской и просунул в него руку. Кожа почувствовала полиэтилен. Потянул и достал сверток. Он знал, что там. Героин.
Глядя на ужасный сверток, парень понимал, что смыть его означает лишить кого-то прибыли, а кого-то и жизни. Вкусить запретный плод самому? Вывести дилера на чистую воду и заставить его молить о пощаде? Последний вариант был более верным, как ему казалось. Оставить всё как есть он не может. Входная дверь с грохотом ударилась в стену. Константин прислушался. Тяжелые пьяные и легкие пошлые шаги.
– Ты уверен? – донеслось до него.
– Да, – произнесся долгий ответ, утонувший в объятиях.
– Никто не войдет?
Константин закатил глаза.
– Я закрыл дверь.
Щелчка не было, подумалось ему. В ладони адским пламенем горел наркотик, за спиной происходило вполне обыденное растление. Туго соображая затуманившимися извилинами, он нащупал на краю полиэтилена серийный номер. 0734. Шифр, указывающий на номер дозы и её поставщика. Генри Малком. Сволочной ублюдок.
Запрятав сверток на место, он хотел поскорее удалиться из этого места, но вспомнил, что сделать это быстро не получится. Дверь снова раскрылась, раздался испуганный вздох. Двое нетрезвых отморозков ввалились в туалет и заперли за собой дверь.
– Что это? Ты сказал, что закрыл дверь! – всполошилась девушка.
– Тише, пташка, это не имеет значения, – утешил её один из них.
– О чем ты говоришь?.. Не трогай меня, идиот! – её возмущения были чем-то прерваны.
Константин спокойно положил ладонь на карман и оттолкнул дверь в кабинку.
– Это что за хрен??? – удивился долговязый с крепкими руками.
– Эй, папаша, шел бы ты отсюда, у нас здесь свои терки, – шикнул, видимо, главный.
Девушка умоляющим взглядом смотрела на него. Её клубное платье оголяло одно бедро, за которое недавно держался бритый пацан. Её помада была размазана по губам и щекам.
– Слышишь, ты? Проваливай отсюда! – рявкнул бритый.
– Отойди и закрой глаза, – твердо произнес он, не глядя на девушку, но явно обращаясь именно к ней.
Она отвернулась, заходясь в слезах. Парни бешено смотрели на него, закатывая рукава и разминая шеи. Долговязый бросился на него с распростертыми кулаками, но через секунду лежал на полу, сгибаясь от боли в животе. Он с абсолютной точностью ударил пухлого в шею, отчего тот упал, будто была нажата кнопка принудительного отключения. Бритый яростно наблюдал за происходящим и нервно кусал губу. Он вынул из кармана кофты складной нож и покрутил его в ладони. Константин замахнулся, тот отпрянул и выбросил руку с оружием на него. Расстояние в миллиметрах напомнило ему о смертности людей. Он достал Бретту, обхватил её за дуло и пару раз ударил в челюсть. Пьяный свалился на колени, пища от боли и выплевывая кровавые слюни на грязный кафель. Долговязый медленно поднялся, приходя в себя. Юноша, отходя назад, наступил ему на ногу и снова ударил его в брюхо. Ахнув, он сел на пол. Бритый улыбался красными зубами. Константин схватил его за воротник и произнес около его виска:
– Слушай, мразь, сюда. Этот день станет решающим в твоей жизни: если ты не изменишься, я приду и застрелю тебя, – грозная Бретта маячила прямо перед его лицом. – Запомни это, придурок, – он встряхнул его. – Каждая последующая секунда станет моим подарком тебе.
Видя невменяемость собеседника, он с силой ударил его головой об раковину. Взвизгнув, девушка отскочила. Она видела, как из раны в волосах текло что-то темное.
– Не бойся.
– Кто ты? – она прижала руки к груди и отодвинулась к стене.
– Если я раскидал этих отморозков, наверное, я всё же положительный герой, верно? – он произнес это без улыбки и без хмурости, проверяя пульс пухлого.
– Не знаю, – коротко сказала она и направила ноги, чтобы уйти.
– Даже не поблагодаришь?
Поделиться книгой: