Подготовка смены

— Марк Матиен тоже, к сожалению, наш выдвиженец, — посетовал Гней Марций Септим, — Мало нам позора с младшим Филом, так ещё и этот! Выскочка он, конечно, тех хлопот не стоящий, которые на него были затрачены. Его бы сдали хотя бы ради спасения репутации всей нашей группировки и выгораживают поэтому с большой неохотой, но тут складывается такая же ситуация, как с этими Титинием и Марком Попиллием Ленатом — если позволить засудить его, то что тогда делать с Филом, виновным ещё больше? Из-за Фила вся верхушка сената стоит и за этого негодника тоже. Если осудят Фила, на судьбу Матиена все наплюют со спокойной душой, и делегация Ближней Испании не зря выбрала в числе своих заступников Марка Порция Катона. Он наш противник, и львиная доля всех бед нашей фракции исходит от него, но именно он единственный человек из консуляров и цензориев, который из ненависти к старой знати хочет и может добиться его осуждения. И вот тут в кои-то веки его настырность меня не очень-то раздражает, — мы все рассмеялись.

— И каковы шансы на осуждение?

— Ну, я же сказал, что делегация Ближней Испании сделала правильный выбор. Таких ошибок при составлении обвинения, как с Титинием, уже не наделали, и оправдать Фила, как бы его ни защищали, будет крайне нелегко, а уж Катон-то приложит все усилия, чтобы додавить суд. Защитники обоих обвиняемых выхлопотали отсрочку окончательного слушания их дел, но она истекает через неделю. А вчера в сенате уже прошёл слух, будто они оба собираются удалиться в добровольное изгнание, чтобы избежать осуждения.

— И им это позволят?

— Таков закон. Если дело не о государственной измене, то даже смертной казни можно избежать уходом в изгнание. А кто позволил бы осудить Фила на смерть?

— Так погоди, Гней Марций. Если я правильно понял тебя, с их отъездом и дело будет считаться исчерпанным, не будет осуждения, не будет приговора, и им не придётся возвращать пострадавшим ни единого асса?

— Увы, Максим, таков обычай. Если обвиняемый удалился в изгнание, судебное дело предаётся забвению. Он лишил себя римского гражданства и cursus honorum для себя и своих потомков, и что по сравнению с этим имущественные претензии?

— А далеко ли изгнание?

— Говорили, что Фил в Пренесту, а Матиен в Тибур. Но пока это только слух, за который я не могу ручаться. Если он верен, то оба города — латинские, и с обоими у Рима есть договор о принятии ими римских изгнанников с предоставлением им гражданства. До Тибура от Рима шестнадцать миль с небольшим, до Пренесты чуть больше двадцати пяти миль. Оба города к востоку от Рима, не доходя до гор.

— Солдатский дневной переход и латинское гражданство, — заценил Волний.

— Да, получается так, если слух подтвердится, — подтвердил римлянин, — Простой дневной пеший переход и все права латинского гражданина.

— И возврат в римское гражданство в ближайшую цензовую перепись граждан?

— Последние шесть лет это затруднено. Теперь построже следят за соблюдением старого закона об обязательном оставлении в латинском городе хотя бы одного потомка при переселении в Рим. Кроме того, теперь при отпуске раба на свободу освобождающий должен поклясться перед претором или иным магистратом в том, что это делается не для перемены гражданства. Причём, всех латинян, кто перешёл в римское гражданство через фиктивное рабство или фиктивное усыновление согражданина для оставления вместо себя или с какими-то ещё нарушениями или обходами законов, начиная с ценза Тита Квинкция Фламинина и Марка Клавдия Марцелла, выслали обратно в их города.

— Восемнадцать лет назад или за двенадцать лет до принятия постановления, — прикинул я, и мы с моим наследником переглянулись.

— Вы проскочили раньше и не были латинянами, — пояснил патрон, истолковав нашу реакцию по-своему.

Это мы прекрасно знали и без его пояснений, так что за самих себя и наших в этом плане абсолютно не тревожились. Прихренели мы, хоть и тоже в принципе знали, от римского правоприменительного подхода в виде придания новому закону обратной силы в отношении тех, чьё положение он ухудшает. Млять, и эти цивилизаторы ещё бахвалятся совершенством своих законов! У нас в Хартии современная норма прописана — улучшать можно и нужно, ухудшать нельзя, а этим похрен — засудят задним числом даже за то, что не было преступлением на момент совершения, если захотят.

— А усыновлять для оставления вместо себя на будущее не запретили?

— Об этом в постановлении не сказано, так что формального запрета нет. И да, я понял — Публий Фурий Фил может воспользоваться этой лазейкой, когда страсти утихнут, и память о скандале повыветрится. Может в принципе и Марк Матиен, но ему это будет труднее, поскольку к нему будут не так благосклонны. Но какая разница, если потерянных денег испанцам всё равно не вернуть? Главное — то, что хотя бы на будущее наместникам испанских провинций запрещено распоряжаться ценами на хлеб и назначать в испанские города своих сборщиков налогов. Уже нынешний претор Луций Канулей Див лишён этого права, а испанцы знают, что и на всесильного наместника есть законная управа.

Тут-то Гней Марций Септим, конечно, прав. Всех пострадавших один ведь хрен не удовлетворишь хотя бы в силу того, что далеко не всё можно доказать, а значит, не всё и включишь в обвинение при этой римской правоприменительной практике, если хочешь судиться один раз, а не раз за разом месяцами, если не годами, затратив на эти процессы суммы, сравнимые с суммами исков. А с этим добровольным изгнанием вообще комедия выходит, кто понимает. Теоретически изгнание, как Юлька нам объясняла, конфискацию имущества предполагает, но изгнание-то добровольное, самоизгнался не тогда, когда под зад коленкой наподдали, а когда сам решил. До этого момента ты чист и полноправен над всем своим имуществом. Движимое на место будущего изгнания вывез, а недвижимость родне или друзьям фиктивно подарил, и ты гол как сокол, нечего у тебя конфисковывать. И все всё понимают, но римский нобилитет, если совсем уж в угол не загнан, своего хрен сдаст, потому как сословная солидарность — ага, рука руку моет.

А через пару-тройку лет и страсти улягутся, и память повыветрится, осуждения не было, дело закрыто и подзабыто, истцы разъехались восвояси, и латинский гражданин перед римским законом чист. Даже брак и семья не распались, потому как браки римских граждан с латинскими законны. Может вполне и сыновей на римлянках женить, и дочурок за римлян замуж выдавать. Имеет он право и имуществом в Риме владеть. Недвижимость свою обратно через такое же фиктивное дарение получит, а движимость он и так сохранил путём вывоза на территорию латинского союзника, то бишь за пределы владений римской Республики и её прямой юрисдикции. Требования же об его возврате от римского сената к союзникам не поступало? Правильно, забыли, не до того было сенату за делами поважнее, а потом и не комильфо уже было вспоминать. Усыновить латинянина местного тоже ведь не проблема ни разу, и тогда есть кого вместо себя в латинском городе оставить, а самому в Рим вернуться и записаться в римские граждане в очередную цензорскую перепись. Всё абсолютно законно, и вот он, вернувшийся блудный сын сенаторского сословия, и богат, и связи его тоже никуда не делись — чем плох?

Конечно, с продолжением cursus honorum весьма вероятны проблемы. Могут и не перезачесть пройденные ранее римские магистратуры, не дозволив на этом основании баллотироваться в консулы, и для Титиния с Матиеном такой вариант вполне возможен. Вряд ли так обойдутся и с Публием Фурием Филом, но былым скандалом хоть кто-то из соперников, да попрекнёт, потому как консулов избирается ежегодно двое, а преторов то четверо, то шестеро, усреднённо пять посчитаем — ага, два с половиной человека на место конкурс на консульскую магистратуру в среднем выходит. При таком грызне между собой вполне могут собратья-нобили и своего в доску Фила на взлёте срезать. Да только они же все трое прекрасно всё это понимают и сами. Спалились, проштрафились — ну, не повезло, своя карьера не состоялась, бывает, но теперь-то есть средства на cursus honorum старшего сына, который и возьмёт реванш за неудачу отца. Не в этом поколении, так в следующем, но семья своё возьмёт, и все будут понимать, чья это была заслуга.

Мы-то с Волнием как клиенты из-за бугра гостим в Риме у патрона. Получая от меня время от времени весьма немалые по его меркам подношения, Гней Марций Септим и слышать не хотел ни о каком постоялом дворе, где остановились остальные наши. Моя финансовая помощь здорово облегчила ему избрание плебейским эдилом, переведя его в сенате из квесториев в эдиляры — один хрен заднескамеечник, но уже не самый чмошный, и поскольку претура ему не светит, это предел его сенаторской карьеры. Не без помощи от меня он и плебейским трибуном побывал, попиарившись в качестве задела для старшего сына, тоже Гнея, как это в обычае у римлян. На военную службу его экипировать он и без меня осилил, но теперь, отслужив семь кампаний из положенных перед квестурой десяти, парню не мешало бы избраться младшим военным трибуном, а это ведь новые расходы и на пиар, и на достойную военного трибуна экипировку, и тут моя помощь лишней явно не выглядела. И хотя нам самим по нашим делам всяко удобнее было бы разместиться вместе со всеми нашими на постоялом дворе, как тут не навестишь патрона? А навестив его, и на приглашение в гости нарвались, и как тут обидишь патрона отказом? Никак не можно. А у римлян же традиционный распорядок дня. Первый завтрак у них с утра, как только встал и умылся, но он чисто символический. После него решаешь хозяйственные вопросы, затем принимаешь клиентов. Вот на этот момент мы к патрону и заявились, как положено. Пара клиентов уже ожидала, ещё трое за нами очередь заняли, но их он всех, как о нас ему его раб-домоуправитель доложил, на следующий день перенёс, а принял нас. Принял от меня подношения, а в ходе беседы и пригласил погостить у него, пока мы в Риме. После приёма клиентов у римлян второй завтрак, который мы как раз у него и откушали. Вот лучше бы он и был у них первым, откровенно говоря, потому как посерьёзнее, но приходится-то он у римлян ближе к полудню, а мы же на постоялом дворе уже позавтракали не по-римски, а по-нашему. Уместился в нас, конечно, и римский второй завтрак, хотя по уму это для нас ни два, ни полтора — для полдника до хрена, да и не полдничаем мы обычно, а для обеда рано. Но у римлян обед часа в три по-нашему, не раньше, и он у них плотный, а в чужой монастырь со своим уставом разве ходят?

Как раз этот римский второй завтрак мы и заканчивали, который для нас вышел незапланированным полдником, когда с улицы шум донёсся, и хозяин послал раба узнать, что за хрень там происходит, а потом отругал бедолагу, когда тот доложил господину об услышанном. Какое несчастье?! Какой важный сенатор?! Какое дурное знамение?! И при чём тут оно?! Но раб при всём желании не мог рассказать больше, чем услыхал сам, даже жаль его, наверняка ведь, если бы не при гостях, то бишь при нас, так и не схлопотал бы от хозяина взбучку. Наконец, отчехвостив раба достаточно для показухи и посетовав нам на бестолковость нынешних слуг — ага, то ли дело у предков в старые добрые времена — патрон послал на улицу домоуправителя разузнать как следует и доложить внятно, с кем, где и что именно стряслось. А поскольку понятно было, что слух перевран при передачах через три звена, если не больше, и быстро правду не выяснишь, мы с Волнием у патрона отпросились до обеда проведать наших на постоялом дворе.

По дороге услыхали немного подробнее — ага, в самом деле знамение дурнее не бывает. Гром среди бела дня, и молния поразила сенатора при выходе из храма Согласия. Самой молнии, правда, в городе не видели, но говорят, что была небольшая, а гром хоть и тоже не на весь город, но на Форуме слыхали все. А уже на подходе к постоялому двору и насчёт пожара услыхали — в другом месте, на склоне Виминала, шикарный домус одного богатея загорелся, и тоже, вроде бы, гром слышался. Мы с моим наследником обменялись кивками — ага, только бы ошибки какой у ребят не вышло. Но кажется, не вышло — уже у входа услыхали, что сгорел домус сенатора-претория Марка Титиния. Ну, чтобы прямо и весь сгорел — это наверняка сильно преувеличено, но не суть важно. С самим бы ещё этим Титинием не облажались, а то и эффект тогда не тот окажется, и сам он насторожится…

— Сами ждём-с, — ответил мне на незаданный вопрос Володя, — Должны подойти с минуты на минуту. Окружным же путём отходят на всякий пожарный.

Так оно и вышло. Ещё до подхода исполнителей нам передали и слух с улицы, что громом и молнией поражён насмерть бывший наместник Ближней Испании и сенатор Марк Титиний — тот самый, у которого и домус на Виминале загорелся.

— Порядок, — доложил Артар, руководивший группой ликвидации, — Эта сволочь задержалась на площадке у храма с двумя приятелями поболтать и встала боком — для нас как по заказу. Далековато там, конечно, было, ну так и Анот у нас на что? И рука твёрдая, и нервы стальные, и глаз — алмаз. Я в трубу с портретом сверился, убедился, что ошибки нет, ну и дал ему отмашку, — он достал из-под плаща листок с портретом Марка Титиния и протянул отцу, который тут же поджёг его от огонька масляного светильника, — Кажется, Анот попал немного ниже виска, но один хрен пуля впечаталась в черепушку, и фугас там внутри рванул. Одновременно и Кербаз под ноги им шмальнул, так что эффект вышел на славу — и перебздели там все, и этих двух заляпало кровищей и мозгами. В нашу сторону никто так и не глянул, хоть и зыркали некоторые по сторонам. Этаж ведь уже чердачный, окошки маленькие, да ещё и зарешёченные — из лука выстрелить можно, но из пращи не возьмётся и балеарец, а откуда им знать про наши рогатки? Мы там даже и не суетились, а спокойненько спустились во внутренний дворик инсулы и через подворотню сперва одна тройка вышла на улицу, а за ней уже другая. На Форуме перед храмом неразбериха, толпа галдит, ликторов при двух преторах только четверо, и что они разберут в таком бардаке?

Поначалу, ещё только замышляя операцию, мы предполагали работать по цели "желудями" свинцовыми для пращи, для чего даже заказали оружейнику и форму для их отливки с латинскими надписями "поделом мне", и смысл идеи был именно в том, чтобы подумали на пращу и высматривали места, откуда и реально мог бы поработать искусный пращник, дабы обезопасить и облегчить отход наших ликвидаторов. Но при проработке деталей плана возникла идея получше — работать пулями с фугасом из пистонного состава сферической формы, у которых и баллистика гораздо стабильнее, чем у "желудей". Фугас, размоченный спиртом, помещался в две пустотелые свинцовые полусферы, их склеивали, а затем, просушив снаряд, заклеивали и отверстие, через которое испарялся спирт. По весу фугасных пуль, дабы тратить их лишь на самую ответственную тренировку стрелков и на саму работу, отлили потом и тренировочные пули меньшего размера, поскольку они были цельносвинцовыми. Гром и молния позволяли перевести стрелки на разгневанных богов, с которыми римляне не шутят. А уж связать гнев богов с художествами навлёкшего на себя их кару — это они и сами свяжут, когда помозгуют на досуге. Тем более, что и домус этого хапуги с роскошным грекоремонтом как раз из нахапанных в Ближней Испании средств, — тоже намёк весьма прозрачный.

— Не так хорошо, как хотелось, — доложил старший вернувшихся "пожарников", — По одной из двух масляных амфор вышло на рикошет, и колонны атриума не загорелись, так что хозяйский кабинет не затронуло, но спальни и триклиний с кладовыми заполыхали неплохо. Некогда уже было смотреть, загорелись ли перекрытия, нам пора было уходить, но драгоценные занавески уже горели.

— Надо было позицию стрелку другую выбрать, — проворчал Володя.

— Виноват, почтенный, облажался, — сокрушённо признал старший.

— Ладно, и так неплохо, — примирительно заметил Васькин, — Главное, и задачи в целом выполнены обе, и сами не спалились ни на одной, — наш главный спецслужбист уже успел обменяться кивками со старшими обеих групп прикрытия, — Хорошо поработали.

— Ну, раз так — благодарю всех за службу, — резюмировал я.

— Ага, хайль Тарквинии, — Артар и жест дурашливо изобразил, и мы прыснули в кулаки, поскольку уж этом-то деле у Тарквиниев такое же алиби, как и у возглавляемого Рузиром официального посольства нашей метрополии.

Ну, почти такое же, потому как если ни Рузир, ни сам Миликон абсолютно не в курсе операции, и для них мы выехали для выхода через моего патрона на Луция Эмилия Павла, дабы посодействовать царскому посольству и через него, то Фабриций-то, конечно, в курсе. Но приказа мы от Тарквиниев не получали, и я чувствую, схлопочем мы с ним от Арунтия взбучку. Я очную в Карфагене — за рискованную самодеятельность, в которой не было крайней необходимости для клана, а Фабриций заочную — за то, что не запретил нам её, когда мы посвятили его в суть нашего замысла. Так что хорошо бы нам не проколоться ни в чём серьёзном и достичь всех намеченных целей. Победителей, говорят, не судят.

Пока проводили разбор полётов, подошло время нашего обеда, и это было для нас с Волнием весьма досадно. Мы с удовольствием пообедали бы с нашими как следует, но пришлось только чисто символически, дабы осталось место в брюхе под римский обед у патрона. Он ведь у римлян настолько плотный, что небогатый народ после него вечером уже и не ужинает. Выпили немного вина за успех миссии, да закусили слегка.

Время до римского обеда ещё оставалось, но не на расслабон, а на встречу кое с кем. Не афишируемую, скажем так. Лысый Марк из Субуры — не тот персонаж, с которым контачат открыто и напоказ люди, претендующие хоть на какую-то респектабельность в приличном и законопослушном обществе. Я ведь рассказывал, как из своего фиктивного рабства освобождался, не зная ещё наверняка, могу ли доверять фиктивному хозяину? А в случае подставы я ведь тогда не только неполучением римского гражданства для себя и семьи рисковал, но и вполне реальным рабством вместо фиктивного. Своих людей у меня было под рукой с гулькин хрен, поэтому подстраховать себя и их я подрядил тогда и этого субурского бандюгана с его бандой. Потом, когда остальная компания таким же манером фиктивно освобождалась с аналогичной целью, мы снова его наняли — ага, формально их тоже типа подстраховать, а реально чтобы Хренио и Володю тоже с ним законтачить. Уже понятно было, что без спецслужб нашей Турдетанщине не обойтись никак, а спецслужбы кем сильны? Правильно, агентурой, в том числе и иностранной. Деловые связи тестя — это, конечно, хорошо, но как раз в Риме они не столь уж и влиятельны, особенно теперь, когда сципионовская группировка в сенате переживает далеко не лучшие времена. Бандит же в Риме, если он не мелкая шестёрка, а крутой пахан, хоть и не замена сенатору-консуляру, в своём круге вопросов, государственной политики не касающемся, может посодействовать ничуть не меньше. Сами сенаторы через кого за политическими противниками шпионят? Прежде всего через ушлых клиентов, конечно, но и не без помощи тех же бандитов. А тут и нашу молодёжь с римской организованной преступностью познакомить случай выпал.

— Только не это! — испугался Лысый Марк, услыхав имена, — Мне и моим людям ещё жить в этом городе, а до тех пор, пока Фурий и Матиен не осуждены и не удалились в изгнание, они остаются сенаторами-преториями. Особенно этот Публий Фурий — вы разве не знаете, что это за род и что это за семья? Сенат перевернёт вверх дном весь Рим, если с Публием Фурием Филом что-нибудь случится внутри города. Да и из-за Матиена четверть города, пожалуй, перевернут — всё-таки тоже сенатор-преторий. Просите всё, что угодно, из того, что в моих силах, но только не это. Если верно то, что они удаляются в изгнание, я могу свести вас с пастухами и поручиться перед ними за вас, но договаривайтесь с ними сами, а я ничего не знаю и не хочу об этом знать.

— Гай Матиен, — снизил я ему остроту вопроса.

— Тоже не такой уж и маленький человечек, — хмыкнул бандитский пахан, — Тоже сенатор, хоть и всего лишь квесторий. Переполох, конечно, будет меньшим, даже намного меньшим, но тоже будет. Тут весь город уже говорит, что этого погибшего сегодня Марка Титиния покарали боги. Так может, пускай и их всех заодно боги покарают сами?

— Об этом Гае забыли обвинители, так что могут забыть о нём и боги, — заметил Хренио, — Но разве от одного только гнева богов случаются пожары в римских домах? При пожаре бывает суматоха, а в ней не так уж и редко стараются урвать своё воры или просто окрестная чернь. Разве не могут при этом и ткнуть ножом под рёбра кого-то, кто путается под ногами? Кто заметит это вовремя в ночной неразберихе?

— Ну, если напоказ вам не обязательно, то это уже немного другое дело, — Лысый Марк призадумался, — Территория только не моя, и меня могут не понять соседи.

— Гай Матиен награбил в провинции столько, что хватит и тебе со всеми твоими людьми, и твоим соседям, и примазавшимся случайным мародёрам, — добавил я.

— Ты устрой хороший добротный ночной пожар, — подсказал ему Васкес. — Наши люди позаботятся о том, чтобы и он тоже выглядел как гнев богов. Масло и огонь от тебя, гром от нас. А в суматохе, позаботься о том, чтобы Гай Матиен упал на что-нибудь острое или стукнулся головой обо что-нибудь твёрдое.

— Можно даже и не семь раз подряд, а только один раз, но уж чтобы наверняка, — конкретизировал Володя, и мы рассмеялись.

— Тысяча денариев, — дожал я бандита, — Триста задаток, а семьсот после работы по её результату, если он нас удовлетворит. И плюс добыча, которую ты сумеешь урвать при выполнении работы сам. Поделишься ей только с соседями, которых запряжёшь себе в помощь, а с нашими людьми делиться не нужно, — я выложил на стол предложенный ему задаток — три увесистых кошеля с сотней денариев в каждом, — Пересчитывать будешь? И да, кстати, что ты там говорил насчёт пастухов?

Ещё в период наместничества Матиена в Дальней Испании в позапрошлом году мы разобрались с путаницей у Тита Ливия, где в одном месте у него было написано о Гае, в а двух других о Марке. Двое их, дядя Марк и племянник Гай. Два брата, старший Гай и младший Марк, баллотировались в преторы, а сын старшего, тоже Гай — в квесторы. Отца его не избрали, зато избрали дядю и его самого. Свежеиспечённый квестор угодил к дяде претору под крылышко в Дальнюю Испанию, где они и принялись злоупотреблять своим служебным положением чётко слаженным тандемом — ага, рука руку моет. За главенством претора жалобщики из провинции как-то позабыли о его молодом, да раннем племяннике, который и остался в результате как-то в стороне от судебного процесса над дядей. А это разве справедливо? Не удивлюсь, если Марк Матиен как раз брату с племянником свою недвижимость и подарит фиктивно для её сохранения до лучших времён. Вот только хрен они тут угадали. Боги — они ведь лентяи и карают обычно руками менее ленивых людей.

Собственно, на то, что Лысый Марк возьмётся ещё и за двух бывших преторов, мы и не рассчитывали. Конечно, это слишком уж крупная рыба для самого обыкновенного бандитского пахана. За квестория взялся — и на том спасибо, потому как технически с ним нам было бы труднее. Один показательный расстрел можно как-то на разгневанных богов свалить, учитывая римскую суеверность, но повторяться в таком деле рискованно. Храм Фемиды мы решили поэтому громом не поражать, хотя нашлась бы лимонка и на него. Но одна уже в доме тех Матиенов, которые два Гая, задействуется, а вторая в том же городе — это чересчур. Хоть и нет у римской Республики профессиональной полиции, сведущей в криминалистике, считать римлян совсем уж дураками было бы опрометчиво. Один раз мы одним способом сработали, во второй — уже другим будем работать, маскируя свой тихий вклад грубой работой уголовников, а третьего раза в городе уже не будет. Ну, если только самим уркам понравится и повтора захочется, но это уже без нас. Не столь важно, сгорят ли с сопутствующей мародёркой домусы двух изгнанников. Главное тут, чтобы сами они не ушли от заслуженной кары богов. Вот там, за городской чертой, можно и повториться.

— Папа, а пастухи-то не испугаются, как этот Лысый Марк? — спросил Волний.

— Это тоже бандиты ещё те, только сельские, — пояснил я ему, — Больше известны апулийские рабы-пастухи, их там таких особенно много. Там целое восстание было, о нём мало говорили из-за нашумевшего дела о Вакханалиях, но на следующий год его подавлял претор Луций Постумий Темпсан. И такие есть везде, где земля плоха для земледелия.

Там на самом деле в том сто восемьдесят пятом году, то бишь четырнадцать лет назад, заваруха была серьёзная. Просто она вышла регионального значения, где-то далеко на каблуке "сапога", а Вакханалии-то ведь происходили по всей Италии и даже в сам Рим проникли, да и сама тема Вакханалий по сравнению с разбоями беглых или безнадзорных рабов оказалась для патриархальных до мозга костей сенаторов не в пример скандальнее. Поэтому и заслонила собой ту апулийскую бучу разбойничавших пастухов. Но для самого региона размах восстания был нехилый — семь тысяч одних только приговорённых судом к казни, из которых многих казнили, но многие сумели сбежать и затеряться. Если и здесь в предгорьях Апеннин кто-то из них ныкается и промышляет с местными, я не удивлюсь.

— А с этими двумя уродами ситуёвина вообще уникальная, — продолжил я, — Как только они выедут из Рима, они автоматически потеряют римское гражданство хотя бы по факту своего хоть и добровольного, но один хрен изгнания. А латинское гражданство они получат только по прибытии в тот латинский город, в котором поселятся. Пока они будут в пути, они юридически вообще никто и ничьи. Это, конечно, не ставит их совсем уж вне закона, и следствие будет, но очень не сразу. Пока хватятся, пока займутся — ищи-свищи обидевших их хулиганов.

— Да, для пастухов-разбойников соблазн хороший, — заценил мой наследник.

За обедом у патрона обменялись новостями о происшествии с Титинием, и они полностью совпали. Млять, ох уж эти мне римские обычаи! Мы бы у себя как сделали? До жратвы самое важное обговорили бы быстренько вкратце, потом пожрали бы спокойно и без трёпа, а уж после этого говорили бы о тех не срочных подробностях, которые почти не влияют на суть расклада. Но у римлян обед и разговоры — это единое целое мероприятие, и одно немыслимо без другого. Мы-то, конечно, обучены всем этим манерам возлежания на ложах, не просто же так у "коринфянок" наших уроки античного застольного этикета брали, но непривычно же, млять! Тут бы пожрать побыстрее со всеми этими манерами, а потом уж и говорить по отдельному протоколу, уже не застольному, когда можно и позу на более привычную сменить, и тогу скинуть. Хоть и лёгкие они у нас полотняные, а не эти шерстяные церемониальные, но один же хрен непривычно и напрягает! Но блюда за римским обедом подаются неспешно, дабы успевали и есть, и языками трепать, а отведать же надо всё, иначе неуважение к хозяину получится. То, что оба происшествия — с самим Марком Титинием и с его домусом — расценены правильно, как кара разгневанных богов, это прекрасно, что прозвучало предположение о связи кары с испанскими шалостями, ещё прекраснее, а уж то, что призадумались, не грозит ли теперь кара и римскому правосудию за оправдание того, кого посчитали виновным и достойным кары сами боги — это вообще замечательно. Но млять, нам этого достаточно! Какое нам в звизду дело, сам Юпитер его и его домус молниями поражал или Фемиде их для этой цели выдал? И какая нам вообще разница, участвовала ли в вынесении божественного приговора его благоверная Юнона?

Впрочем, тут я несколько пристрастен, потому как реально же локоть затёк, на который я на ложе опирался. По справедливости — есть и кое-какая польза. Храм Фемиды из очереди на божественное наказание вычёркиваем с концами, поскольку не виноватая она. А вот остальное — уже явно лишнее. Сколько дней молебствий и сколько баранов в жертву Фемиде, сколько дней молебствий и сколько быков в жертву Юпитеру — какое нам дело, если не наши головы о том болят, а римского сената? С этим-то сенат определится, кто бы сомневался, а главная загвоздка у них с Юноной. О милости и прощении её молить или за заступничество перед Юпитером благодарить? Отправляй ейный культ мужики, так разобрались бы и с этим, но ведь ей же служат бабы! Нет, они-то, конечно, матроны самой безупречной репутации, но сейчас-то от них соображалка требуется, а не репутация, а она у баб — правильно, бабья. Особенно в таких вопросах, где цена ошибки велика, а посему и ответственность зашкаливает. И не подскажешь же им в сугубо ихнем бабьем вопросе.

Нам-то с наследником хрен с ними, с благочестивыми, но недалёкими жрицами Юноны, как и с римским правосудием, которое то ли оптом, то ли в розницу, простит или покарает то ли Фемида, то ли Юнона, то ли сам Юпитер. Но ведь приходится имитировать неподдельный интерес! Тоже ведь типа римские граждане, хрен отмажешься, положение обязывает. Не скажешь же — ваши боги, вы с ними и разбирайтесь, а нам, испанцам, ваши трудности с ними до едрени-фени.

— Папа, как ты только выдерживаешь всю это грёбаную тягомотину? — спросил меня Волний, когда я наконец выбрал уместный для нас момент отпроситься покурить.

— Точно так же, как и ты, — заверил я его.

Домус Титиния весь, конечно, не сгорел, но над третью примерно обрушилась кровля, и удивляться тут нечему. Это стены в добротных античных домах каменные, но колонны вокруг атриума деревянные, балки перекрытий деревянные и каркас крыши, на который черепица укладывается, тоже деревянный — есть чему сгореть, причинив хозяину немалый ущерб. О занавесках из дорогих тканей, тоже успевших войти в моду и стоящих нередко доброй четверти всего содержимого, и говорить нечего. И кто сказал, что у богов только молнии в арсенале? Дискордии, римскому аналогу насылающей безумие греческой Эриды, чтобы набедокурить, не нужно и никаких молний. Криминогенная обстановка на римских улицах и так-то не самая благополучная, а уж если и Юпитер осерчает, устроив пожар, и Дискордия не в духе окажется, раздраконив окрестных гегемонов — ага, тут как раз домус родни Марка Матиена с его обитателями на очереди. Ох и загребётся же после этого сенат ублажать молебствиями и жертвоприношениями римских богов, и хрен ведь свалишь всё на секту адептов Распятого, потому как алиби у них железобетонное, гы-гы!

А по текущим религиозным проблемам с непонятками, какова позиция Юноны, я патрона успокоил. Я ведь упоминал уже, кажется, о весьма своевременно подсказанном мне нашей историчкой Керенском… тьфу, Кардеаде Киренском? Философом он работает в Афинах как раз по нужному нам направлению — ага, после того, как ему мыслю свежую подбросили на симпосионе у крутой афинской гетеры. Естественно, не без нашей помощи. Учение его пока сырое и до нашего пантеистического концепта пока не дотягивает, но как его предварительный набросок уже годится. До интернациональности божеств Керенский пока ещё не дофилософствовался, но к идее того, что все боги являются ипостасями или проекциями единой высшей силы, уже склоняется. Презентовав Гнею Марцию латинский перевод его трактата "О божественном", я вкратце пересказал ему суть идеи, ещё вперёд мэтра слегка забегая. Типа, это уже моя отсебятина, конечно, но я вот так его понимаю, и если я не слишком при этом учение философа переврал, то получается, что и не может у богов быть принципиальных разногласий, раз уж все они части единого целого. А значит, и не так страшно, о чём там ихние бабы будут молить Юнону, если мужики с Юпитером и Фемидой не облажаются. Конечно, для Рима это слишком ново, да и не побежит патрон к жрецам, но во-первых, сам зря нервничать не будет, а во-вторых, в кругу своих эрудицией блеснёт. Глядишь, и заинтересует кого из просвещённой сципионовской тусовки.

А сенаторские основняки и жречество пущай понервничают. Оправдали урода ущербного? Пусть теперь сами перед богами пооправдываются. Они, конечно, не только в Испании беспредельничать начинают и даже не с Испании начали. Как раз в эту войну и в Греции уже начнут куролесить, с которой до сих пор носились как с писаной торбой. Но то проблемы греков, а нам прежде всего испанцев не забижайте, а не то боги рассердятся. На одного уже наглядно рассердились, а то ли ещё будет?

5. Алиби

— Даже Карфагену, почтеннейший, дозволено иметь десять трирем, — увещевал я Луция Эмилия Павла, — А ведь это бывший враг Рима, и он в трёх днях морского плавания. Нумидии дозволено иметь флот без ограничений численности и величины кораблей, а она разве намного дальше Карфагена? Да, сейчас царь Масинисса — друг и союзник римского народа, но кто может знать, как поведут себя его преемники? А царство Миликона вообще за Геркулесовыми Столбами. И не настолько оно богато, чтобы содержать большой флот, а малочисленный — ну какую он может представлять из себя угрозу для Рима, да ещё и на таком удалении от него?

— Разумеется, никакой, — ответил патриций, когда отсмеялся, — Но что Миликону толку от слабого и малочисленного флота? От кого он им надеется защититься?

— От пиратов, почтеннейший.

— Да какие же там пираты за этими Геркулесовыми Столбами? — Луций Эмилий Павел снова рассмеялся, — Разве сравнишь этих лузитанских мелких шалунов с критянами, иллирийцами, киликийцами или лигурами? Да и справились же с ними бастулоны царя на простых ладьях, и давно уже никто не слыхал ни о каких лузитанских пиратах.

— Всё верно, почтеннейший. Но неуёмный разбойничий нрав этих дикарей тебе хорошо известен, а их набеги на суше перестали приносить им удачу. Разведка доносит о лузитанских ладьях в низовьях Тага, и Малый Совет с царём считают, что эти разбойники теперь снова захотят попытать счастья на море. Бастулоны царя справятся с ними, если их будет немного, но что турдетанскому государству делать, если лузитаны начнут разбои на море большими флотилиями? С небольшим и не представляющим никакой опасности для римских интересов, но всё-таки настоящим военным флотом царю и Малому Совету было бы спокойнее за безопасность морского побережья государства.

— Но ведь есть же Гадес с его флотом. Сенат уже поручил Луцию Канулею Диву обратиться к гадесскому Совету Пятидесяти с просьбой не отказывать Миликону, если он попросит военной помощи на море. Гадес — тоже союзник Рима, и вряд ли его правители откажутся исполнить переданную им просьбу сената.

— Я думаю, Гадес и так не отказал бы царю в помощи флотом. Но у Гадеса есть только пятнадцать бирем, и все они понадобятся ему самому, если угроза с моря окажется серьёзной. И тогда наше побережье будут защищать только ладьи бастулонов, которым до гадесских бирем примерно как биреме до квинкеремы.

— Мне кажется, что Миликон просто завидует Масиниссе, — усмехнулся Публий Сципион Эмилиан, второй сын Эмилия Павла, отданный в усыновление в семью Публия Корнелия Сципиона, сына Того Самого Африканского, но фактически живущий со своим настоящим отцом, — У Масиниссы и слоны, и флот, а у Миликона ни того, ни другого.

— Мой дед в Первую войну сражался на море с карфагенским флотом, — заметил его отец, — Он выиграл морскую битву, но потерял большую часть своего флота в бурю и едва не погиб тогда сам. И у многих в сенате погиб тогда предок или кто-то из родни. Для нас эта память слишком свежа, и ещё свежее память о Ганнибаловой войне, а ведь в обеих войнах против нас сражались и испанцы. Миликон — друг и союзник Рима, но сама мысль об испанском флоте вызывает в сенате крайне неприятный настрой.

— Ещё неприятнее только мысль об испанских слонах, — пошутил Квинт Фабий Эмилиан, старший сын моего собеседника, официально усыновлённый Фабиями, но тоже живущий с отцом, — Сразу же вспоминаются слоны Ганнибала, приведённые из Испании.

— Последние четверть века наиболее свежа память о римских слонах, — заметил я, как бы развивая его шутку, — Но о слонах речи нет. И сам Миликон, и весь Малый Совет его царства, понимают память римского народа о Ганнибаловой войне, и хотя слоны нам тоже не помешали бы для разгона конницы дикарей, царские посольства даже не просят о них римский сенат. А что касается испанского флота — разве не лучше будет и для нас, и для Рима, если под испанским флотом будет подразумеваться наш, а не лузитанский?

— Ты, Гней Марций Максим, римский гражданин, но говоришь о турдетанском царстве Миликона как о своей стране? — поставил мне на вид Сципион Эмилиан.

— До получения римского гражданства я был испанцем, Публий Корнелий, и я не скрываю и не стыжусь этого. Считай меня или испанским римлянином, или римским испанцем, как тебе будет угодно. Турдетаны не были чужими для меня раньше, и римское гражданство не делает их для меня чужими и теперь. В турдетанском царстве Миликона у меня дом и семья, там у меня земля и предприятия, дающие мне средства к жизни, и мне тоже не безразличны спокойствие и безопасность миликоновских турдетан.

— По нашему договору с царством Миликона римские граждане, живущие в нём сами и владеющие в нём собственностью, свою военную службу проходят в турдетанской армии, — просветил Эмилий Павел сыновей, — А ты, Максим, был префектом конной алы в той войне с лузитанами, когда я управлял Дальней Испанией?

— Было дело, почтеннейший.

— Ты можешь, кстати, получить землю в Картее. Сенат постановил учредить там колонию латинского права для римских вольноотпущенников Дальней Испании. Ты у нас не просто римский гражданин, ты и служишь в ранге префекта союзников — можешь там и в муниципалитете на хорошее место претендовать, и земли получить не на малый надел, а на хорошую виллу.

— Благодарю, почтеннейший, но у меня и в царстве Миликона земли достаточно — не одна вилла и даже не две. Пусть лучше в Картее поселятся и получат землю те, кому она нужнее, чем мне.

— Тоже верно, — кивнул патриций, — Четыре тысячи одних только детей римлян от испанок, а ведь сенат постановил наделить землёй и тех испанцев, которые пожелают остаться в Картее — вряд ли надел рядового пехотинца будет велик. На войну мобилизуют когорту, вряд ли больше, и ей будет кому командовать и без тебя, а для тебя понижение получилось бы, ты у турдетан командуешь алой или когортой, и зачем тебе это тогда? Что до турдетанского флота — лично я не вижу ничего страшного в том, чтобы Миликон парой десятков бирем обзавёлся. По мне, так и пару десятков слонов приобрести ему позволить можно безо всяких опасений, и будь моя воля, я охотно позволил бы вашему царю и то, и другое. Но в сенате найдутся те, кто закатит истерику, особенно из-за слонов, и большая часть послушает их, а не меня. Поэтому о слонах лучше в сенате не говорить вообще, а о флоте — ну, тоже едва ли одобрят, но если лузитанские пираты и в самом деле появятся, и претор Дальней Испании поддержит вашу очередную просьбу — думаю, будет уже другой разговор. У нас сейчас из-за этой Македонской войны опять иллирийские пираты шалить начнут, и возможно, вас поймут лучше.

— Несмотря на союз Гентия с Римом?

— Иллирийцы — варвары, не признающие закона и порядка, и если их царь велит их вождям не то, чего те хотят сами, они не очень-то повинуются ему. При одной только Тевте, вдове Агрона, от иллирийцев не было покоя всему востоку Италии, хоть и не было у нас войны с Иллирией. А сейчас далматы и даорсоны даже формально не признают над собой власти Гентия и заключили союз с Персеем, как и Эпирский союз.

— Из-за чего претору Гаю Лукрецию Галлу поручены флот и командование теми союзниками, которых предоставит Гентий и греки, — добавил мой патрон.

Хрен знает, изобретена ли уже классическая либурна, которая в известном нам реале внесла хоть и не единственный решающий, но достаточно весомый вклад в победу Октавиана над Антонием в морском сражении у мыса Акций, а затем стала основой флота Империи, не нуждавшегося больше при своём безраздельном господстве в Луже в более тяжёлых кораблях типа квинкерем. Технически это усовершенствованный аналог биремы с увеличенными вёслами на два гребца в один ярус, что и энергетически выгоднее, чем те два яруса одноместных вёсел, и геометрически — за счёт большей длины весла выше борт до вёсельных портов, за счёт чего лучше и мореходность. Такая либурна может выполнять поставленные ей задачи при таком волнении на море, которое загонит в портовые гавани все униремы, биремы, триремы и квинкеремы старого типа с их слишком малой высотой вёсельных портов нижнего яруса. Дополнительным бонусом идёт и лучшая защита бортов от тарана за счёт более крупных и прочных вёсел. Название же этот тип корабля получил в честь иллирийского племени либурнов, которому и приписывается его изобретение. Но о конструкции этой прогрессивной при этом речь или только о концепте лёгкого военного флота, реализующемся самими иллирийцами старыми типами унирем и бирем, историки к единому мнению не пришли, а нам выяснять этот вопрос было и недосуг, и никчему.

Нам ведь один хрен не подходит средиземноморский набор корпуса на шпонках и нагелях, который океанская волна размочалит на хрен, и дискуссия тут возможна только о сроках, а не о конечном результате. А значит, и копировать иллирийскую конструкцию один в один для нас неприемлемо. Поэтому выторговывают-то наши посольства у сената флот бирем гадесского типа, то бишь с утяжелённым жёстким океанским корпусом, имея в виду класс и типоразмер корабля, а не схему гребли. Схему гребли мы планируем, само собой, с двухместными вёслами в один ярус, и нам без разницы, она ли уже у иллирийцев.

Но конечно, на скорую санкцию римского сената мы не рассчитываем. Рузир во главе посольства официально в сенате канючит, а я изображаю попытку неофициальную — через авторитетного сенатора-консуляра в сципионовской группировке вопрос по флоту пролоббировать. Не то уже у неё влияние на принятие сенатом решений, но у нас выбора нет — кого можем через патронско-клиентские связи, тех и задействуем. Естественное же для республиканского Рима явление, и странно бы выглядело, если бы мы не пытались, а настораживать сенат нетипичным поведением в наши планы не входит. Чего от нас ждут, то мы и делаем, хоть и безуспешно. Но капля — она ведь камень точит, если она не первая, а очередная после многих других, так что и перетираемый сейчас у Луция Эмилия Павла вопрос не так уж и показушен. Задел на будущее, пускай и не самое близкое. А до кучи и на будущее поближе клинья подбиваем — нельзя ли пролоббировать в сенате и на предмет будущих рабов? Нам не нужно много, нам нужны отборные, а в том, что будет из кого их выбирать, у нас сомнений нет, поскольку не подлежит сомнению окончательная победа римского оружия над македонским. Вот, нам бы доступ к отбору эксклюзивный хотелось бы. В таком ключе формулируем, но на самом-то деле не сенату этот запрос адресован, а лично Луцию Эмилию Павлу. Это сейчас никто в Риме, и он в том числе, не в курсе ещё, сколько продлится Третья Македонская, и кто её закончит, но мы-то в курсе. В сенате что скажут? Обращайтесь к консулу, как решит, так и будет. Вот к консулу мы и обращаемся — ага, к будущему, который как раз и будет решать судьбу Македонии, всех её союзников и пленных. Когда придёт срок — всплывёт в консульской памяти и этот разговор…

Сенату не до того. Ни до турдетанского флота, ни до будущих пленных. У них тут Гай Кассий Лонгин, второй консул, которому Италия досталась, нахреновертил. Ему на севере Италии со своей армией находиться предписывалось, дабы цизальпинские галлы и лигуры не баловали, покуда его коллега Публий Лициний Красс в Македонии воюет, да на случай вторжения через Альпы иллирийских союзников Персея путь им преградить. А он собрал войска в Аквилее, затребовал жратву и проводников, да и попёрся со всей своей армией через Альпы и Иллирию в Македонию — ага, тоже с Персеем повоевать захотелось. Я ведь упоминал уже о безобразничании Марка Попиллия Лената в позапрошлом году в Лигурии? Вот что значит, не вздрючили урода по самые гланды за создание прецедента. В моду теперь у консулов самовольство входить начинает. Вдогонку за ним послана сенатом комиссия с требованием вернуться взад, но это мы знаем, что Лонгин перебздит на сенат хрен забить и вернётся, хоть и натворит дел по дороге, а сенате пока гадают, послушается консул или в дурь попрёт подобно Ленату. Уж очень хотел Лонгин Македонию получить и был страшно изобижен, когда по жребию она досталась Крассу. Тут ведь не одно только неповиновение, тут ещё и оставление Республики в опасности. А вдруг он застрянет там с армией в боях против одних союзников Персея, а в Италию вторгнутся другие, которых и лигуры тут же с удовольствием поддержат, и цизальпинские галлы?

Есть, конечно, в распоряжении сената ещё четыре городских легиона. Да только во-первых, не полностью они собраны, потому как в первую же очередь набирались армии для консулов и преторов. Во-вторых, их и не будет полного состава, потому как призвали часть, другим дали отсрочку для сельскохозяйственных работ, потом их призовут, а этих отпустят землю свою обрабатывать — по очереди, короче, службу тащат. Ну, чтобы ущерб их хозяйствам от службы к минимуму свести — проблема ведь давно уже стоит остро. Ну и в-третьих, бойцы в этих легионах, мягко говоря, второсортные. Примерно таких же будет в известном нам реале громить Спартак спустя столетие, пока Красс Тот Самый ветеранов не мобилизует, а из провинций после завершения внешних войн первосортные войска не подтянутся. С такими горе-вояками как-то стрёмно внешнему противнику противостоять. А тут ещё и флот весьма некстати к слову приходится. То ли присоединятся иллирийские союзники к римскому флоту, то ли переметнутся на сторону Персея. То ли искренне греки от Персея отмежевались, то ли притворно, и на чьей стороне выступит их флот? Тут ещё и Масинисса масла в огонь подлил — ага, для кого это Карфаген построить флот предлагает? Точно ли для Рима, а не для перехода на сторону Персея? Наши просьбы о флоте нервной реакции не вызывают, но в текущем политическом контексте не вызывают и понимания.

Масинисса ведь не так давно опять обкорнал Карфаген, отжав у него в общей сложности более семидесяти городов на текущий момент, а чтобы в сенате столь наглым грабежом не возмущались, не упускает случая обвинить Карфаген в чём угодно, лишь бы обвиноватить хоть в чём-то. Сейчас вот до предложения Риму кораблей догребался. Тестя я в письме предостерегал, чтобы и не заикались о кораблях, а ограничились предложением Риму зерна, но видимо, не хватило Арунтию влияния в Совете Ста Четырёх. Хвала богам, хватило ума отцам города предложить сенату прислать римские экипажи для принятия и перегона в любой угодный сенату порт предложенных кораблей, так что Масиниссу хотя бы с этим обвинением обломали, а заодно осмеяли и его собственное предложение помочь флотом. Я ведь рассказывал, какими были ранние нумидийские горе-триремы? С тех пор, конечно, немало уже воды утекло, и с помощью карфагенских корабелов матчасть флота Масиниссы улучшилась, но мореманы из нумидийцев — ну, примерно как из меня.

А карфагенян тоже можно понять. С этой грёбаной демилитаризацией работы и для старожилов не хватает, а тут ещё очередной наплыв беженцев, и чем прикажете занять такую прорву жаждущих трудоустроиться? Народ случайными заработками перебивается, кому досталось, а кому не досталось, те митингуют, ведясь на речи уличных демагогов, да и преступность на улицах зашкаливает. Заказ кораблей для римского флота дал бы работу и заработок множеству людей, которые в свою очередь снизили бы конкуренцию других из-за разовых подработок и уже этим разрядили бы обстановку. Но оказалось не судьба.

У нас-то, в отличие от Карфагена, ситуёвина не катастрофична. Принимаем мы людей с большой оглядкой, и уж имеющихся нам всегда есть чем занять. Даст сенат добро на военный флот или не даст — пара десятков бирем большой погоды в занятости народа у нас не сделает. По сравнению с городским и дорожным строительством это капля в море. Готова дорога на Конисторгис, от него размечается продолжение дальше на север, готова рокадная вдоль восточной границы, размечается рокадная вдоль северной и вдоль берега океана — ага, когда объявятся лузитанские пираты, то раз уж нам во флоте опять отказано, будем вместо него береговую оборону налаживать и крепить. А у римлян в дополнение к военным заботам и переполоху с самоуправством консула Лонгина ещё и новые проблемы с их богами. Только отбыл со вчерашнего утра Марк Матиен, как вечером Юпитер домус двух Гаев, его брата и племянника, поразил молнией. Вспышку, правда, мало кто увидел отчётливо, но уж гром был слышен добротный, да и загорелся домус хорошо. От чего же ещё, если не от молнии Юпитера? Снова обсуждают в сенате, чем может быть вызван гнев громовержца, и связан ли с ним несчастный случай с Гаем-младшим, стукнувшимся уже на улице башкой обо что-то твёрдое. Был молодой и подающий большие надежды квестор с перспективами полного cursus honorum, но нет его больше, как и перспектив. Глядя на бедствия Матиенов, заторопился со сборами в Пренесту и Публий Фурий Фил, выехав из Рима уже сегодня утром. Ну, отдельные возы со скарбом ещё грузятся, но сам хозяин уже умотал от греха подальше. Об уехавших в сенате не говорят — дело предано забвению.