Подготовка смены

— Опять женщины будут недовольны, когда у нас в порту выгрузится очередная партия, — хмыкнул Фабриций, — Шесть десятков лигурок, три десятка сардок и два десятка корсок, и добрая половина без мужей и женихов — полсотни соперниц нашим кошёлкам, и для худших из них замужество теперь под вопросом. Опять будет визг, опять истерики.

— И опять жаловаться уже на тебя побегут ко мне, — ухмыльнулся наш монарх, — Не впервые уже, как-нибудь переживём.

Строго говоря, избыточные невесты — это не столько для его царства подспорье, сколько для не принадлежащих ему даже номинально колоний. Из числа понаехавших или коренные, без разницы. Тем из них, на кого не хватит женихов, или в колонии подаваться, перекос в них исправляя, или в шлюхи. Худшие по тому или иному признаку, капризные и тяжёлые на подъём из процесса размножения таким манером выдавливаются. И чаще это будут не понаехавшие, отбираемые жёстко по высокой планке, а те коренные, которые до той планки не дотягивают. Если бы это делалось большими порциями, беспорядки были бы нехилые, но тут каждая конкретная порция — гомеопатическая, потому как на передоз подходящих невест извне банально не набрать. Низкопримативных баб и так-то меньше, чем низкопримативных мужиков, а планка — она же не только по примативности. Нужны не всякие, а молодые, бесхозные, здоровые и смазливые. В идеале хорошо бы, чтобы и не дуры, потому как примативность и интеллект, к сожалению, не одно и то же. Есть умные обезьяны, а есть и ушибленные на голову низкопримативные. Не большинство их таких, хвала богам, но встречаются. Вот с учётом всех этих факторов откуда тут до хрена таких невест подходящих набрать? Поэтому — да, дозы гомеопатические, и пострадавших мало, на серьёзную бузу не набирается. Не швыряем лягушку в кипяток, а варим на медленном огне. Берём и пары, и семьи с детьми, если обезьяны в них отсутствуют как явление. Из Мавритании продолжаем хорошее пополнение понемногу брать, из Карфагена. Хорошего — его везде мало, так что и при желании хрен разгонишься. По капле заменяется ущербная генетика полноценной, заодно и ассимилируя эти добавки в титульной нации. Процесс на века, но капля — она ведь и камень точит. И не все эти капли в колонии утекают, часть и в метрополии оседает. А избыток невест не страшен, потому как низкопримативных парней больше, и найти их в нужном количестве гораздо легче.

— Вы бы лучше вот этих набранных по другим странам на эти свои острова хоть всех вывозили, — заметил Рузир, наследник нашего венценосца, регулярно участвующий в совещаниях правительства метрополии без права решающего голоса, но с полным правом совещательного, дабы вникал в вопросы управления государством и понимал, насколько оно непросто, — Вы с отцом из-за наших турдетан с бастулонами то и дело препираетесь, а вам даже один только Карфаген сколько угодно своих переселенцев даст, если вы только отбирать их не так придирчиво будете. Чем вам карфагеняне плохи? Ладно бы ещё дикари какие были, но ведь культурнее же наших.

— Именно тем, сияющий, что они финикийцы, а не турдетаны и не бастулоны, — ответил ему Фабриций, — К их культурному уровню претензий нет, и хотелось бы, чтобы и наши крестьяне как можно скорее достигли хотя бы уж его. Но это ведь не наш народ и не наша культура, а нам нужны наши. Да, наши острова — это другие страны, и государство на них другое, но народ — тоже турдетанский, и мы хотим, чтобы он и впредь оставался турдетанским. Будут, допустим, накапливаться небольшие отличия, но народы останутся братскими и дружественными друг к другу. Как сейчас турдетаны и конии, например, оба народа бывшие тартессии. Конии сейчас сливаются с турдетанами в один народ, как это и было в прошлом, а за морем будет немного другой народ, но тоже турдетаны и потомки тартессиев. Может, и не один, а два или три, но все свои, собратья-турдетаны.

— Это и в наших интересах, Рузир, — добавил царь, — Заметь, я спорю с нашими друзьями, а иногда даже и ругаюсь с ними только из-за количества наших переселенцев. Но слыхал ли ты хоть раз мои возражения против самой политики отплытия турдетан на острова наших друзей? Сильный друг и союзник за пограничной речкой — это-то, конечно, хорошо, но разве не лучше, когда за морем есть ещё один сильный друг и союзник одного с тобой народа? Свои-то разве не надёжнее будут?

— Ты, сияющий, тот хлебный бунт ещё в той финикийской Оссонобе вспомни, — заметил Велтур, — Так ты думаешь, это был кошмар? Нет, по сравнению с Карфагеном это была детская шалость. Вот там был настоящий кошмар для жителей Старого города, и я не жалею о том, что наблюдал за ним из безопасной Мегары.

— А нам как солдатам и пострелять там тогда пришлось, и мечами поработать, и жертв было во много раз больше, чем здесь, — припомнил я,

— Было дело, — хмыкнул Васькин, — И приятного было мало. Финикийский бунт без крови не обходится, а в большом городе и кровь льётся большая.

— И причины были те же самые, — продолжил я начатую шурином мысль, — В то время случились трудности с хлебом, и хлеботорговцы тут же усугубили их, чтобы цены взвинтить и на беде своих же сограждан нажиться. Фмникийские торгаши — они такие, и своего же собрата финикийца оберут при случае. А что им тогда чужаки-турдетаны?

— Ну так я же не о торгашах карфагенских говорю, а о крестьянах и мастеровых.

— А какая разница, сияющий? С чего ты взял, что и из их среды не выдвинутся точно такие же торгаши? Это же финикийцы! И наш торгаш барыша не упустит, но он и понимание имеет, как не делается, а финикиец — нет. Так кого ты за морем предпочтёшь?

— И ещё один есть маленький пустячок, — ухмыльнулся Фабриций, — И из Бетики приток людей снова вырос, и дети наших здешних турдетан вырастают, и всем им нужна земля. Уже из родившихся здесь и достигшим совершеннолетия наделы нарезаем, так это ещё есть на них свободная земля, а что мы будем делать, когда она кончится? Вырастут и нынешние сопливые мальчишки, и где мы возьмём землю для них? Мы рассчитывали на что? На то, что за счёт зажима негодного отребья сдержим рост нашего населения, и новая земля понадобится тогда, когда и лузитаны дадут законный повод к завоеванию нижнего течения Тага. А что получается? Лузитаны угомонились, и Ликут удерживает их в рамках порядка, а без них не выступают на юг ни веттоны, ни северные лузитаны. А кельтиберов вполне устраивают условия Гракхова мира. И скорее всего, мир так и будет продолжаться, пока у них у всех не вырастет новое неприкаянное поколение хулиганов. Нет у нас повода для маленькой победоносной войны на севере, а без неё нет и земли для подрастающего и вступающего во взрослую жизнь поколения. Так куда мы девать его будем, сияющий?

— И что, обязательно на ваши острова? Нет повода для войны, так создать его!

— Не так-то это просто, сияющий, — ответил наш главный мент и госбезопасник, — Мелкую провокацию организовать нетрудно, но для серьёзной войны нужен серьёзный и неоспоримый повод, если мы хотим, чтобы нас правильно поняли в Риме. А дикари разве дураки такой повод нам давать? Их вожди ведь тоже всё понимают. Рим сейчас ввязался в войну с Персеем Македонским, и туда направляется консульская армия Публия Лициния Красса, два легиона и союзники. Второй консул, Гай Кассий Лонгин, тоже с консульской двухлегионной армией, направлен на север Италии против лигуров и на тот случай, если через Альпы вторгнутся союзники Персея бастарны. Ещё четыре легиона находятся возле Рима в распоряжении сената, и это не пустая предосторожность. И Крассу подкрепления могут понадобиться, и Лонгину, и на Сардинии с Корсикой снова может заполыхать. Хлеб для македонской армии Красса выколачивается с сицилийцев и с них. Даже в Испанию не два претора назначены, а один, который будет управлять обеими провинциями, поскольку одному из преторов поручен флот. Риму сейчас нужен мир в Испании, и если мы нарушим его в такое время, трудно будет объяснить нашу военную активность сенату.

— Да, в сенате нас уж точно не поймут, — мрачно заметил Миликон, — Инциденты возможны, но сенат будет ожидать от нас их мирного разрешения путём переговоров с их вождями и старейшинами, только в самом крайнем случае мелких военных операций для наказания разбойников, если их не выдадут или не осудят и не накажут сами свои же. Но серьёзной военной кампании с завоеванием не принадлежавших нам ранее земель — такого сенат не поймёт. От нас могут потребовать освободить занятые земли и вывести войска, и ради чего тогда затевать войну? Просто чтобы оружием побряцать? Глупо это.

— Ну, побряцать оружием тоже не мешало бы, — буркнул Сапроний, наш главный вояка, — Чтобы уметь воевать хорошо, армия должна время от времени воевать.

— Не время, Сапроний, — возразил царь, — Всё понимаю, но — не время. Погонять армию на хороших добротных учениях было бы очень неплохо, но денег в казне…

— Это не проблема, великий, — заверил его Фабриций, — Мы это профинансируем. Проведи, Сапроний, хорошие армейские манёвры у северной и северо-восточной границы, но не выходя за лимес. Это римляне поймут правильно — мы не нарушаем нужный им мир в Испании сами и предостерегаем от его нарушения всех окрестных дикарей.

— Всеми тремя легионами? — у вояки загорелись глаза.

— Для прикрытия остальных границ мобилизуй ещё десять когорт, — ради пущей наглядности босс показал ему обе растопыренных пятерни, — Но смотри, только отдельные когорты. Никакого Четвёртого Турдетанского у нас не было и не будет. Но мобилизовать к ним и лёгкие вспомогательные войска — на твоё усмотрение. Ну и конечно, кто-то ими и командовать всеми должен, пока ты будешь командовать нашими тремя легионами, — мы все рассмеялись, потому как не в первый уже раз развёртывается фактически четвёртый армейский легион, официально не формирующийся и как бы не существующий.

— Обучите молодёжь, а потом на острова свои сманите, — проворчал Рузир.

— Наплыв из Бетики может увеличиться, — подсластил я ему пилюлю.

— Ты уверен в этом?

— Почти, сияющий. В Рим отправилась делегация городов жаловаться сенату на злоупотребления позапрошлогоднего наместника Марка Матиена. Ты же сам знаешь, как преторы наживаются на завышении цен при взимании натуральных повинностей деньгами и на их занижении за обязательные хлебные поставки. Ну и откупщики налогов тоже себя не забывают, и при Матиене особенно распоясались. Осудят его или нет, не столь важно. Главное, что сенату придётся выносить постановление против таких злоупотреблений на будущее. А это значит, что испанские наместники будут теперь искать другие пути набить свой кошель. Скорее всего, махинациями с металлом рудников, а крестьяне перестанут их интересовать как источник обогащения, и отпускать к нам их начнут охотнее.

— Кстати, не мешало бы и нам посольство в Рим отправить, — заметил Фабриций, — Это на суше мы можем припугнуть дикарей армией, а на море против пиратов у нас ведь как не было военного флота, так и нет, и мы в очередной раз попросим сенат и народ Рима помочь нам обзавестись собственной военной эскадрой.

— А какой смысл? — хмыкнул наследник престола, — Нет, посольство-то, конечно, нужно — почтение наше сенату и народу Рима засвидетельствовать, удачи в войне против македонского тирана пожелать, о наших армейских учениях у границ для предупреждения дикарям уведомить, да спросить, не нужна ли ещё какая помощь испанским провинциям Республики в это непростое время — это всё понятно. А насчёт флота опять просить какой смысл, если всё равно откажут?

— Конечно, откажут, как и в прошлые разы, — безнадёжно махнул рукой монарх, — В лучшем случае опять попросят Гадес поддержать нас своей эскадрой, если мы будем их просить, а нашим послам скажут обращаться к Гадесу. А нам разве это нужно?

— Именно это нам сейчас от них и нужно, — ухмыльнулся глава правительства, — Повторить просьбу и получить на неё повторный отказ. Во-первых, отказав нам в нашей просьбе, римскому сенату будет очень неловко просить какой-то помощи от нас, а сенат очень не любит попадать в неловкое положение. Значит, поблагодарят за предложение и скажут, что необходимости напрягать нас нет, справятся с Персеем и сами. Ну так а мы с вами разве горим желанием тратиться на их войну? Но мы же предложили, а они сами от помощи отказались, и какие причины для недовольства нами? Во-вторых, мы наглядно демонстрируем своей просьбой нежелание нервировать друга и союзника. Ведь имеем же полное право и самовольно военный флот построить, и не нужна нам для этого римская помощь, когда и Гадес рядом, и карфагенские судоверфи без работы простаивают. Но ведь не делаем же мы так? Просим же у сената позволения, хоть и завуалировано? И опять же, какие причины для недовольства нами? А в-третьих, напоминаем же просьбу не в первый уже раз и не раз ещё её напомним. И когда появятся и в самом деле лузитанские пираты и опустошат их побережье, к нам-то какие могут быть претензии? Мы ведь предупреждали сколько раз? Мы ведь насчёт флота сколько раз просили?

— Будет ли это правдоподобно, когда на самом деле уже нет и в помине никаких лузитанских пиратов? — засомневался Сапроний, — С тех пор, как наши бастулоны научили их хорошим манерам, они взялись за ум.

— Скоро появятся снова — мы недавно договорились насчёт этого и с Ликутом, и с финикийцами Олисипо. Ликут подбросит эту идею вождям, а финикийцы помогут им со строительством ладей и с обучением плаванию сперва вверх по Тагу, а затем и в морском заливе. Сделают несколько речных набегов на карпетан, и слухи об этом до нас докатятся, как водится, сильно преувеличенные, так что нам будет чего испугаться, — мы рассмеялись всем правительством, — А раз во флоте Рим нам всё время отказывает, то что нам остаётся? Конечно, отправим снова очередное посольство с очередной просьбой, но ведь будем же и знать, что наверняка опять откажут, поэтому займёмся всерьёз своей береговой обороной с фортами, гарнизонами и патрулированием побережья. Раньше пугались по пустякам, но денег на это не было, а как испугаемся всерьёз — деньги сразу найдутся.

— А заодно понадобятся и дополнительные армейские когорты для гарнизонов вдоль побережья! — сообразил вояка.

— И пехотные когорты, и кавалерийские алы. Что толку от гарнизонов в фортах, если нечем оказать им помощь в случае нападения на них? Так что оборона понадобится на побережье серьёзная, и это легко объяснит, почему лузитанские пираты предпочитают не беспокоить наше побережье. И поэтому, когда лузитаны пополнятся новыми горячими головами и обнаглеют так, что Ликут или его преемник уже не сможет их контролировать, то и свой большой морской набег они устроят в обход наших берегов или на Бетику, или на Мавританию. А скорее всего, отметятся и там, и там. Бетике мы, естественно, окажем помощь сухопутными войсками против пиратского десанта, но преследовать пиратов и в море нам ведь будет не на чем, верно? И Мавритании из-за этого тоже ничем помочь не сможем. И наше посольство снова будет просить римский сенат о флоте.

— Будет ли толк? — усомнился Миликон, — Или свой флот за пролив выведут, или опять Гадесу поручат.

— Так понятно же, что начнут с этого. Но мы этого ждать не будем. Доколе нам терпеть эти безобразия? Лучшего повода для вторжения наконец нашей армии на север и завоевания всей нижней долины Тага даже придумать невозможно. Мы ликвидируем базы пиратов тем способом, который нам доступен. А это и земля для наших крестьян, и повод для формирования наконец и четвёртого легиона, а возможно, и пятого. А у римлян будут большие проблемы и на суше с веттонами и карпетанами, у которых тоже накопятся свои горячие головы, да и остальные кельтиберы едва ли от них отстанут, так что и наш захват центральной Лузитании в сенате воспримут с полным пониманием. А флот — ну, корабли из Внутреннего моря не подходят для Моря Мрака, и римляне в этом быстро убедятся, а Гадес не настолько богат, чтобы удвоить, а лучше утроить свою эскадру. Нам, конечно, не позволят больших военных кораблей вроде квинкерем, но они нам и не нужны. Нам бирем вполне достаточно вроде гадесских, только посовершеннее.

— До этого ещё дожить надо, — посетовал Рузир, — Пока-что римляне ещё только с Персеем воевать начали, и неизвестно ещё, чем кончится.

— Да ничем хорошим для Македонии эта заваруха не кончится, — хмыкнул я, — И Филипп не сдюжил, хоть и посильнее Персея был, и поопытнее. Если бы у Киноскефал не ошибся, мог бы дольше в принципе продержаться, но всё равно бы его сделали, не за пять лет, так за семь или восемь. А что Персей? Ни флот у него уже не тот, ни армия уже не та, ни союзники греческие уж точно лучше не стали. Проиграл отец, проиграет и сын, — дабы послезнание не палить, я исключительно логическими выкладками аргументировал.

— Потрепыхается какое-то время и пару-тройку лет может как-то продержаться, если сразу же глупостей не наделает, но войну ему не выиграть, — поддержал Сапроний, — В самом лучшем случае как-то из последних сил отобьётся и выторгует мир, но условия будут уже тяжелее отцовских, и на этом Македония как серьёзная сила кончится. Лет за двадцать Персей мог бы подготовиться получше и набраться опыта, а с ним и повоевать успешнее, но терпения дураку не хватило.

— Ну, оттянуть-то войну он пытался, — заметил Хренио, — Очень подозрительно выглядит это якобы македонское покушение на Эвмена Пергамского, который сам же и подстрекал римлян к войне с Македонией больше всех. Уж точно не в интересах Персея было давать такой неоспоримый повод для начала войны.

— Теперь-то чего об этом говорить? Сам ли Эвмен это неудачное покушение на себя разыграл или не сам, а что сделано, то сделано, — констатировал наш венценосец, — И поскольку не приходится сомневаться в том, что в конечном итоге Рим Персееву войну уж точно не проиграет и уж всяко останется гегемоном на западе Внутреннего моря, нам тут с вами и гадать нечего. Наше дело — поддержку другу и союзнику выразить и помощь ему предложить, но обставить это дело так, чтобы римлянам их гордость не позволила самим эту помощь от нас принять. Эта уже поднадоевшая им просьба о флоте — как раз то, что и нужно для такого результата. А затем нам останется молить богов о скорой и не слишком тяжёлой победе Рима, дабы он смог и дальше обойтись в Македонии без нашей помощи, и нам не пришлось влезать в обременительные расходы для её оказания. Мы и сами у себя внутри страны найдём, на что наши деньги потратить, — и мы все рассмеялись.

— А поскольку убедительная победа Рима наиболее вероятна, и Македонии, как и её союзникам уж точно не позавидуешь, появляется ещё одна задача — поучаствовать в отборе и приобретении для нас кое-кого из захваченных римлянами рабов, — напомнил я.

— На греков я бы не рассчитывал, — хмыкнул босс, — Они при первых же римских успехах извернутся ужом и примкнут к победителю. Фракийцы — дикари, а македоняне и эпирцы — полудикари.

— Зато их будет много, досточтимый. И отобрать можно будет лучших, как мы отбираем из лигуров и сардов, и стоить будут не слишком дорого.

— Ну, если так, тогда — да, — Фабриций кивнул, будучи в курсе.

Млять, а ведь окромя нас, включая и Велтура, хрен кто даже представить себе в состоянии, какую прорву народу римляне продадут в рабство по результатам этой войны! Возможно, цифирь в сто пятьдесят тысяч и преувеличена, ну так и относится она к одним только эпирцам. Правда, они и пострадают сильнее всех. Одиннадцать тысяч македонских военнопленных после генерального сражения при Пидне, если всем этим цифирям верить, немалая часть которых за выкуп от их родни наверняка освободится сразу же — это разве сравнимо? Юлька говорила, что племя молоссов вообще исчезнет — около семидесяти их городков будет разрушено, а их жители поголовно проданы в рабство. Вот тогда, кстати, у греков вне Эпира и у римлян только и появятся в товарных количествах молосские доги — настоящие чистопородные. Пока-что молоссы только кобелей продают или дарят чужакам на вывоз, и от тех кобелей только полукровок развести можно, которых и называют вне Эпира молоссами их счастливые обладатели, а после Третьей Македонской появятся за бугром и молосские сучки, давая возможность разводить уже чистую молосскую породу.

Но то дела собачьи, хотя и их тоже есть смысл на заметку взять, а прежде всего нас люди интересуют. Опять же, если цифирям верить, то пятьдесят тысяч карфагенян в рабство попадёт после Третьей Пунической и столько же коринфян после Ахейской, всего сто тысяч получается. Этого хватит, чтобы римские латифундисты начали сгон со своих земель крестьян-арендаторов и замену их сведущими в продвинутом античном сельском хозяйстве рабами из Карфагена и Коринфа. Вот тогда-то и схватится за башку ошалевший от такой картины маслом будущий демагог Тиберий Гракх Тот Самый, старший сын того Тиберия Гракха, нынешнего сенатора и цензора, которого Гракхов мир. Разорение же этих римских крестьян со Второй Пунической в массовом порядке идёт, а многолетняя служба без смены в заморских провинциях это явление затягивает и усугубляет, но пока нет ещё этих рабов из Карфагена и Коринфа, прикупившему надел разорившегося соседа богатею нет смысла сгонять с земли её бывшего владельца. Сард — он хоть и дёшев, как сард, но и к побегу склонен, и косорук, и уж точно не его руками передовое античное хозяйство на вилле налаживать и развивать. Пусть уж лучше бывший владелец на правах арендатора живёт и хозяйствует, внося арендную плату. Как неимущий, он теперь даже не подлежит призыву на военную службу, но и не бомжует, на дорогах не толпится, в город люмпеном не подаётся и Тиберию Гракху глаза не мозолит.

А вот как появится на рынке та прорва карфагенян и коринфян — дешёвых из-за количества, но рукастых и сведущих в передовом хозяйственном укладе, вот тут-то смысл держать бывших хозяев арендаторами и пропадёт, а появится смысл поддать им коленкой под зад и сделать ручкой на дорожку, и вот тогда, увидев эти резко забомжевавшие толпы разорившихся кто за годы, а кто и за десятилетия до того, и совершит тот Тиберий Гракх, который Тот Самый, своё эпохальное открытие — смотрите-ка, сограждане, разоряются же крестьяне в натуре! Можно подумать, у себя на латифундиях о разорившихся арендаторах ни хрена не знал. Короче, гуроны заперли нас в сарае, и мы просидели в нём три дня, а на четвёртый начался дождь, и тут Соколиный Глаз заметил, что у сарая нет задней стены и крыши. Вот так это вообще-то называется, если по-русски. И если нам, допустим, удастся спасти Карфаген от его участи, то на римские невольничьи рынки попадёт вдвое меньше нужных латифундистам высококвалифицированных рабов, которые вытеснят бомжевать вдвое меньшее количество крестьян-арендаторов, но ведь разорившихся и лишившихся своей земли крестьян меньше от этого не станет, потому как они-то уже арендаторы, а не землевладельцы, и рабы тут абсолютно ни при чём.

С эпирцами этими интересное кино получается. Если мы, опять же, верим всем этим цифирям о численности проданных в рабство или не верим, но считаем их с одним и тем же коэффициентом преувеличенными — допустим, в стандартные три раза, то хоть так, хоть эдак, тех эпирцев будет продано в полтора раза больше, чем карфагенян и коринфян, вместе взятых. Но не они приведут к сгону римских арендаторов с земли, как не приводят к нему сейчас и сарды, которые дёшевы, как сарды, а приведут к нему только карфагеняне с коринфянами, которых в полтора раза меньше. Хрен их знает, то ли просто не попадёт в Италию большинство тех эпирцев, а расхватается греческими работорговцами и попадёт в греческие города, то ли по квалификации они недалеко ушли от тех пресловутых дешёвых сардов, но факт остаётся фактом — не произведут они коренного перелома в том римском сельскохозяйственном укладе. Правда, и Тиберий Гракх Тот Самый ещё не родился.

Но нам хрен с ними, с тем Тиберием Гракхом и с теми римскими арендаторами, которые то ли отправятся, то ли не отправятся бомжевать до того, как не родившийся ещё демагог заметить их соизволит. Нас эпирцы эти интересуют. Естественно, не все полторы сотни тысяч, если мы на веру эту цифирь принять условимся. У нас и денег на всю прорву столько не будет, и не нужна нам такая прорва кого попало. Нас ведь низкопримативные только интересуют, которых обычно бывает процентов пять от общего поголовья. От тех полутора сотен тысяч это семь с половиной тысяч получается. Это всех их чохом, обоего пола, всех возрастов и всех состояний здоровья и интеллекта. Нам, конечно, и они нужны не все. Ихь бин больные идут лесом, старпёры идут лесом, безобразные идут лесом, ну и дураки упоротые тоже идут лесом. Хрен знает, сколько подходящих окажется. Обычно от общего поголовья социума его мобилизационный ресурс в десять процентов определяют. Это здоровые боеспособные мужики. Половину отсеиваем по возрасту, дурке и внешним уродствам, остаётся пять процентов. Аналогично же отбираем и молодых смазливых баб с девками, это ещё пять процентов, а из забракованных по возрасту семей отбираем детей подросткового возраста. Тут мизер, конечно, будет, потому как принудительно мы семьи не разлучаем, а добровольно чужим и страшным варварам мало кто отдаст. Но с учётом мелких детей в отобранных нестарых семьях пусть будет ещё пять процентов. Пятнадцать процентов от тех семи с половиной тысяч. Тыща с небольшим, короче. Остальные пусть следуют своим маршрутом, который им их жизненным реалом уготован, и эта отобранная нами тыща мало что изменит в общем раскладе античного мира. Вряд ли он даже заметит её отсутствие. А уж у нас им полезное применение найдётся, и Миликон нам благодарен будет за тех, кого мы не развезём по колониям, а оставим в метрополии.

Для этого, естественно, заранее соломы подстелить следует. Победителем при Пидне будет консул сто шестьдесят восьмого года Луций Эмилий Павел, и обстоятельства его избрания слишком серьёзны, чтобы могли измениться от каких-то наших воздействий по мелочи. А человек он для нас хоть и шапочно, но знакомый — претор Дальней Испании сто девяносто первого года и пропретор сто девяностого, воевал с лузитанами и веттонами не без нашей союзнической помощи, ну и с Царской Гастой разбирался — ага, за первый её мятеж ещё без союза с лузитанами, когда город лишился в порядке наказания нескольких подвластных ему городков, но сам практически не пострадал. Тот мятеж, о котором я уже, помнится, рассказывал — это уже второй был, да ещё и с дополнительными отягчающими обстоятельствами, и о спасении города речи идти уже не могло. Кого смогли, тех спасли, но смогли, конечно, далеко не всех. Но то дело давнее, и не о Гасте у нас сейчас речь, а о суровом, но справедливом и порядочном римском патриции Луции Эмили Павле, для нас не совсем уж чужом, в том числе и политически, потому как сципионовская группировка.

Мы поначалу приуныли, когда вычитали в юлькиной выжимке из Тита Ливия, что захват и оккупацию Эпира будет осуществлять не он, а претор Луций Аниций Галл с отдельной преторской армией. Хрен его знает, кто такой, и найдутся ли к нему подходы. На момент показательной расправы с Эпиром в следующем уже после Пидны году Луций Эмилий Павел будет уже проконсулом, и вовсе не факт, что Луций Аниций Галл будет по службе ему подчинён. Но затем мы проштудировали с Юлькой уже полный текст Ливия, и оказалось, что не так всё хреново — выполнять постановление сената о наказании Эпира будет всё-же проконсульская армия Луция Эмилия Павла. Ну и хвала богам, к нему-то у нас подходы есть, и согласовать с ним отбор очень небольшой части обращённых в рабов эпирских бедолаг будет значительно легче.

С эпирцами, конечно, возможны и некоторые проблемы. Хоть и не блещут они рафинированной греческой культурой на фоне брендовых полисов, эдакое захолустье на отшибе из себя представляя, но захолустье греческое, потому как какие-никакие, а всё-же греки. Ну, кто-то их в тех брендовых полисах за соплеменников считает, кто-то нет, но в целом — скорее да, чем нет. Сами же эпирцы считают себя греками безоговорочно, а это что значит? Правильно, греческий националистический снобизм. И вся надежда только на низкую примативность отбираемых. Судя по нашим "коринфянкам", должно помочь.

Поэтому семьи, например — только по одной на турдетанскую общину, дабы не с кем из своих кучковаться было, а тем более, родниться. А холостая молодёжь эпирская на ус пущай мотает, потому как соплеменницу-то выбрать в жёны не возбраняется, но раз семья получается эпирская, то и ограничения те же самые, а при смешанных браках — уже на общих основаниях с иммигрантами нетитульной нации, пара-тройка семей на общину допустима. Дискриминация, конечно, антигреческая, но юридически-то они кто? Рабы, на рынке купленные как скот, и каково положение рабов в их родной Греции, им прекрасно известно. Дарёной свободе, как и дарёному коню, в зубы не смотрят, а берут, что дали, и радуются. А нам надо, чтобы они ассимилировались наравне со всеми, и сам их греческий национализм мы для этого используем, потому как полукровка греко-варварский — уже ни разу не полноценный грека по ихним же греческим понятиям. А кому же охота считаться неполноценным? И нахрена тогда такому считать себя грекой? А кто не определился, тот пока пусть перекантуется и в рабах, мы не торопим, у нас ещё много таких работ, где бери больше, кидай дальше. Но только с рабами и разговор другой — мальчики налево, девочки направо, дабы и физической возможности эпирские пары образовывать не оставалось, ну а выход из рабского состояния всё тот же — ага, натурализация среди местных и обзаведение семьёй. Понятливые и согласные освобождаются и получают гражданство первыми, и им завидуют менее понятливые и менее согласные, пока не возьмутся за ум сами.

Не помеха и религиозный фактор. Есть в храмах турдетанских богов алтари их финикийских, кельтских и греческих аналогов. Молись в храме Нетона своему Посейдону или Гефесту, никто и слова не скажет, потому как нормальное явление — ага, синкретизм религиозных культов, все боги одной специальности — одно и то же божество, явившееся разным народам в привычном и понятном им обличье, только и всего. Тем более, что само обличье богов тоже унифицируется в рамках нашего псевдоантичного ампира на эдакий греко-римский манер. Где вы в вашем задрипанном Эпире такую статую вашей Афродиты видели, какова наша Иуна работы Фарзоя? Ну так и чем она вам не ваша Афродита? Хрен ведь найдёте сравнимую даже в самом Коринфе, потому как не заказывали их таких тому единственному мастеру, который мог их таких ваять — ага, тамошнему старику Леонтиску. А теперь уже и не закажут, потому как помер уже старик, так и не оставив себе достойной смены. Смена — у нас, и похрен нам, что ни разу он не грека, мы и сами ни разу не греки, а как есть варвары. А в том хвалёном Коринфе больше не ищите, что там было, я сам оттуда увёз. Клеопатру Не Ту знаете? Вот она хотя бы не даст соврать, хоть она и застала ещё там того самого Леонтиска живым и трезвым. Она, конечно, и сама уже во всех смыслах не та, потому как внешне-то прожитые годы никого не красят, но какой она была в свои лучшие годы — у наших "гречанок" нашего испанского разлива спросите, они статуэтку покажут. И её, кстати, не сам Фарзой ваял, а уже его ученик — ага, экзаменационная работа. Школа у нас уже своя, а не один единственный выдающийся мастер. Хоть и благодарны, конечно, Коринфу за науку и гениального первопроходца.

К слову сказать, Миликон как раз о скульпторах речь завёл. Конисторгис у нас, главный город кониев, до хорошего уровня уже развился, новый храм Иуны строится уже, а статуи для него достойной ещё нет. Царь хочет, чтобы непременно самому Фарзою была заказана копия столичной, а Велтур ему доказывает, что негоже самого мэтра на какое-то копирование от оригинальной работы отвлекать, когда он Ауфанию для Лакобриги ваяет. Ученик, что ли, с копией не справится? Ученики же — под стать учителю. Кое-как убедил шурин нашего венценосца, но тут наследник его забеспокоился. Сваять-то ученик сваяет и отольёт, а хороший ученик и отполирует статую в лучшем виде, но чеканку, чернение и патинирование, которые и составляют уникальную изюминку стиля, ученику разве можно доверить? Работа ведь серьёзная и ответственная, не сельский ведь храм, а первого после столицы города в стране. И снова Миликон завёлся — типа, так и быть, ваяет пусть ученик, пусть даже отливает ученик, если Фарзой ему это доверит, но чтобы отделку непременно выполнил сам маститый мэтр. Иначе, типа, стыдно будет перед святейшей Вирией. Тут уж нам с Фабрицием вмешаться пришлось — что тут стыдного-то? Ученик ученику рознь. Тот же Индар хотя бы чем плох? И с чеканкой справится, и с чернением, и с патинированием. Его-то экзаменационная Иуна неужто плоха? Святейшая только потому для своего храма её не приобрела, что малый размер и слишком уж явный греческий сюжет, а статуэтка для греческого алтаря в храме уже есть. Для Конисторгиса, кстати, наверняка одобрит в этом же качестве. Так что он, копию фарзоевской Иуны хуже сделает? А что, если не копию, а вообще оригинальную работу ему заказать? Если в малом размере справляется, почему не справится в крупном? А главное ведь то, что Индар сам из Конисторгиса родом. Кому же ещё и ваять богиню для городского храма, как не уроженцу этого города? Ладно бы ещё не было достаточно искусных, но ведь есть же такой. Самим горожанам разве не приятнее будет, если их земляк украшению родного города поспособствует?

Ваять — да, здесь надо, потому как школа гетер у нас только в Оссонобе и есть, а из кого же ещё и выбирать натурщицу, если не из наших "гречанок"? Они ведь как раз и позируют нашим скульпторам, когда шикарную бабу сваять надо, и нет среди них таких, чтобы совсем уж не годились, так что и выбор натурщицы вполне под задачу — не из кого попало лучшую выбирать предстоит, а лучшую из лучших. Было бы совсем замечательно, если бы выбор Индара пал на уроженку Конисторгиса, каковых сейчас среди "гречанок" три штуки, и горожане тогда вообще будут на седьмом небе от гордости за свой город, но это уж на усмотрение мастера. Белцану для участия в конкурсе с Горгад вызвать, что ли? Тоже ведь из Конисторгиса, а одна из оригинальных статуэток Индара явно ваялась с неё.

Рузир курирует развитие Конисторгиса с самого начала, то бишь с того самого момента, как у нас дошли до него руки. Вообще говоря, там и без него управились бы едва ли хуже, потому как было кому, но не только нас тревожил беспутный образ жизни сына и наследника Миликона. Разве таким должен быть будущий царь? Понимал это, конечно, и наш венценосец, и его это, естественно, тоже беспокоило. И скандалы эти абсолютно не нужны, только репутацию ему портят, и компания эта из праздных и избалованных сверх всякой разумной меры прожигателей жизни — какого опыта он с такими друзьями может набраться? Пьянок, гулянок и хулиганских выходок? Ладно бы дурак он был никчемный, плюнули бы на него тогда со спокойной совестью, потому как есть у нашего царя и ещё один законный сын — ага, Миликон-младший. Но ведь в том-то и дело, что вовсе не дурак Рузир и может быть нормальным толковым человеком, когда хочет этого сам. Когда царь, дабы оторвать наследника от дурно влияющей на него компании и отвлечь от беспутного образа жизни, заняв реальным и нужным делом, поручил ему курировать Конисторгис, а компанию его занял другими поручениями, тот хоть и выезжал из Оссонобы без особой охоты, делом на месте занялся всё-же добросовестно, а в процессе даже увлёкся им, и на него никто не жаловался. По крайней мере, самодура Рузир не включал, со специалистами консультировался и всезнайку начальственного из себя не корчил. Да, норовил решения окончательные за собой оставлять и ключевые вопросы на себя замыкать, пользуясь этим для подчёркивания своего главенства, но всё это в меру и не идя наперекор нормальному житейскому здравому смыслу. Централизатор он, но вменяемый, на совещаниях из своего мнения окончательного решения не делает и где неправ, можно оспорить и убедить. Если останется таким и впредь, общий язык найти можно, хоть и труднее с ним будет, чем с его отцом. Крепость строилась споро и толково, интересы будущей многоэтажной застройки учитывались, вопросы решались своевременно и разумно. Так же толково строительство дороги от Оссонобы на Конисторгис потом велось, а затем и сама городская застройка.

Беспокоит нас поэтому не столько он сам, сколько его друзья-приятели. Хоть и остепенился царский наследник по сравнению с собой прежним, но при наездах в столицу без загулов с прежней компанией не обходится, да и в Конисторгисе аналогичный кружок вокруг него образовался. Хрен бы с ними, да только ведь контингент кучкуется довольно специфический. Все эти чада именитых родоков, которые не окончили нашу школу, так или иначе пополняют околорузировскую тусовку. А у нас ведь кто не оканчивает нашу школу? Те, кто либо не попадает в неё, либо вылетает из неё с младших классов по тем же причинам, по которым другие отсеялись ещё при отборе. Тут в зависимости от блата — не всем ведь откажешь сходу, хоть и видно сразу, что не подходит чадо, есть люди настолько уважаемые, что не дать их чаду шанса никак не можно, если те желанием загорелись к нам его пристроить, и таких уже в процессе учёбы отсеивать приходится — ага, по причине их несовместимости с основной массой нашей школоты. Глядя на таких, другие уважаемые люди, у кого чада такие же дураки и обезьяныши, и сами уже к нам их не пихают, дабы не позориться понапрасну, и это уменьшает количество скандалов, ну так куда бестолковому дитятке податься? Правильно, туда, где все такие. Самые именитые в окружение старшего царёныша, а кто попроще — в личные кружки жополизов при этих именитых балбесах. И угодничество там, естественно, процветает, и интриги ради выдвижения в основняки при обожаемом вожаке и кумире.

Некоторые, стремясь именитому главнюку угодить, даже женятся законно на их бывших шалавах, а иной раз даже и не на бывших, а на вполне действующих. И хрен бы с ними, это их личное дело и их личный выбор, но всем этим в именитой тусовке бестолочи создаётся нехорошая иллюзия, будто бы именно они и есть та соль земли, вокруг которой и обязан вращаться весь окружающий их социум, а когда этого не выходит, то включается обида с шекспировскими страстями — не уважают, падлы! И мечтается обезьянам о другом социуме, в котором уважать их будут — ррывалюционеры, короче, начинают теперь вокруг Рузира кучковаться, мечтающие о своём царе и будущей самодержавно-жополизательской ррывалюции, после которой социум станет правильным, и их, незаслуженно униженных и оскорблённых, все падлы наконец-то зауважают. Пусть только попробуют не зауважать!

У нашего главного мента, естественно, и в этой среде своя агентура имеется. То один ведь униженный и оскорблённый в какую-нибудь нехорошую историю вляпается, то другой, а истории ведь разные бывают, и блат у каждого тоже разный, и не всегда хватает блата на то, чтобы отмазаться. И можно по полной программе дело раскрутить, но можно кое-какие его обстоятельства и подзамять, и не всякий ведь нашкодивший бабуин стучать гордо откажется, когда альтернативой оказываются депортация в Бетику, а то и виселица. Я про двух горе-махинаторов с разбодяживанием киренского сильфия персидским Юльке напоминал, которые угодили под суд и повисли высоко и коротко, но на самом деле трое их было. Третий принял правильное решение, и на него Васкес попридержал вешдоки с показаниями свидетелей, завербовав ещё одного стукача, связанного с тусовкой обезьян вокруг наследника престола. А помимо завербованных стукачей делятся информацией и гетеры, заинтересованные в текущем заработке на гулянках обалдуев, но вот абсолютно не заинтересованные во всяческих ррывалюционных безобразиях. Открыто не доносят и в суде не свидетельствуют, но втихаря следствие просветить — почему бы и нет?

Конспираторы ведь эти горе-заговорщики вообще никакие. О чём толкают речи на своих тайных сходках, о том и на пирушке пробалтываются по пьяни то и дело — типа, а что такого, свои же все. Особенно, если кто у греческого ритора уроки брал — как тут не распустить павлиний хвост перед холуями, да перед бабами? А ради чего тогда обезьяне крутизна, если ей не похвастаешься? Тем более, что и страхи-то сильно преувеличены. Из них, знатных и именитых, кого повязали? Если мелкие сошки палятся, так по глупости же палятся — ну откуда взяться уму у маленького простого человечка? И невдомёк обалдуям, что уже теперь добрую половину из них Хренио легко нашёл бы на чём спалить и за что повязать, но нахрена же он будет спугивать эту давно хорошо известную и насыщенную его стукачами тусовку, к которой отовсюду стекаются изобиженные обезьяны без блата? Главная ведь проблема не в этих напыщенных крикунах. Основная ударная сила для бузы не сами демагоги, а тот расходный материал, который ведётся на их демагогию, поверив в то, во что так хочется поверить. Это они полезут толпой на копья и мечи, жертвуя собой в надежде на светлое будущее для себя, но реально расчищая дорогу к власти хитрожопым демагогам, собой любимыми не рискующим. Зачем, когда есть расходный материал?

Вот его наш главный мент и прореживает, не трогая приманку. Обезьяны тоже умеют учиться на совсем уж грубых ошибках и второй раз так уже не подставятся, как те преодолеватели силы земного притяжения в оссонобском порту. Я ведь рассказывал про тот бунт портовых маргиналов и про устроенную им показательную расправу? Но такое на бис не повторяется, таких дураков больше нет, и теперь тоньше приходится работать. Теперь на мелких эпизодах маргинальных бабуинов палить приходится, вешая высоко и коротко или валя при попытке не десятками, а тройками и пятёрками. Пару раз только два десятка сразу накрыли, когда повязанные накануне запели соловьями. У Васькина редко кто не запоёт, да только не всем случаям он спешит дать ход, дабы крупную рыбу раньше времени не спугнуть, да агентуру свою не спалить. Этот нюанс у него принципиальный.

Сам Рузир всех этих разговоров ррывалюционных в своей центральной тусовке не поддерживает, но и очень уж рьяно не пресекает и не доносит. То ли сам ничего ещё не решил и колеблется, то ли подозревает подвох и осторожничает. Не дурак ведь, далеко не дурак. Впрочем, нам это только на руку. Расходный материал для обезьяньей ррывалюции расходуется в рутинном рабочем порядке безо всякой пользы для горе-ррывалюционеров, и накапливать его в нужном для надежды на успех количестве у них не получается. Сами они все на виду и давно на карандаше, и на многих из них уже накоплена пачка обоснуев для радикального решения вопроса с ними в нужный момент. Ну а живое знамя бузотёров, то бишь сам наследник престола — как сам себя поведёт, так и судьба его сложится. Если возьмётся за ум, отмежуется от самодержавно озабоченных обезьян, присягнёт на Хартии перед коронацией и не нарушит её ни в чём серьёзном — будет царствовать, как царствует его отец. Мы не сторонники ррывалюций, мы сторонники нормального порядка. Ну а если в дурь попрёт, как его обезьяны эти подзуживают, тогда сам себе будет злобный буратино. Жизнь ведь — штука опасная. И выпить можно чего-нибудь не то, и съесть за обедом или ужином, особенно на пирушке спьяну, и с лошади упасть неудачно, а если случай особо экстренный, и естественной смертью скопычивать венценосного неадеквата времени нет, то хоть шарфик гвардейский на такой случай сгодится, хоть табакерка…

4. Справедливость по-римски и по-нашему

— Дело в том, Максим, что по римским законам обвинение необходимо доказать в суде во всех его деталях, а не только по общему существу разбираемого дела, — объяснил мне Гней Марций Септим, мой римский патрон, — Например, хотя бы простейший случай невозврата долга. Если, предположим, ты задолжал мне тысячу денариев, которую брал не разом, а по частям, и откажешься возвращать мне её, то я должен доказать судье не только сам факт твоего займа у меня денег, но и размер суммы долга. Это логично и справедливо. Но давай представим себе, что у меня не сохранилось всех твоих расписок на все занятые тобой суммы, а на какую-то сумму, пусть это будет для примера двести денариев, у меня нет не только твоей расписки, но и достойных доверия свидетелей сделки, то я и не смогу доказать суду всей суммы твоего долга в тысячу денариев, а смогу доказать только долг в восемьсот денариев. Если я только на них и подам судебный иск, то выиграю дело, и суд взыщет с тебя эти восемьсот денариев, но если мой иск будет на всю тысячу, то её ведь я не докажу, и тогда суд по моему иску оправдает тебя за недоказанностью обвинения. Вот такие у нас приняты формальности в нашем судопроизводстве.

— Так это что же тогда получается, почтеннейший, что даже в том, в чём ты прав бесспорно, ты можешь всё равно не добиться справедливого приговора? — прихренел с их юридической казуистики Волний, которого я прихватил с собой в эту поездку, дабы он и в наши забугорные дела тоже вникал, личные связи в них нарабатывал и опыт приобретал.

— Абсолютно верно, — ухмыльнулся римлянин, — Предъявлять суду нужно такое обвинение, которое ты можешь доказать полностью, иначе ты проиграешь в римском суде даже справедливое дело, и ответчик, виновный по существу, будет судом оправдан.

— И тогда больше ничего нельзя с ним сделать?

— Законно и в этом судебном процессе — уже ничего. Суд состоялся, приговор по нему вынесен, ответчик оправдан. Даже для получения тех восьмисот денариев, которые я могу доказать, я должен снова обратиться в суд с новым иском уже на эту сумму, а двести денариев теряю безвозвратно. Поэтому, если всей суммы я доказать не могу и не уверен в добросовестности должника, умнее будет не сразу в суд обращаться, а сперва признание всей суммы долга от должника получить в виде его расписки или устно, но при надёжных свидетелях. Например, договор с ним оформить об отсрочке уплаты долга в размере всей этой тысячи денариев. Придётся, конечно, подождать и этот новый срок, зато у меня будет документ или свидетели на всю сумму. Или, как вариант, я уговариваю его вернуть мне в положенный срок двести денариев, на которые не имею доказательств, а в своей расписке об их получении указываю, что это погашен именно тот заём, о чём мы и говорим с ним при свидетелях, а на остальные восемьсот, опять же, даю ему отсрочку. Вот только так и можно получить всю сумму, а иначе я могу подавать иск только на те восемьсот денариев, которые могу доказать, если хочу выиграть дело.

— И это ты нам, почтеннейший, простейший пример объяснил, — хмыкнул я, — А с этим Марком Титинием ни расписок на все его вымогательства нет, ни свидетелей на все эти случаи, и доказать можно, получается, далеко не всё.

— Именно, Максим. И если хоть что-то в обвинении не доказано, то и приговор выносится оправдательный.

— А у жалобщиков были вообще шансы добиться осуждения Титиния?

— В принципе — были. Испанцам нужно было посоветоваться со всеми четырьмя заступниками, вникнуть в букву римских законов и более тщательно разобраться самим со всеми пунктами своего обвинения, оставив только те, которые они могли неопровержимо доказать, а всеми спорными пожертвовав. Тогда, выдвинув бесспорное обвинение — да, в принципе могли бы и выиграть дело. Конечно, Титиния осудили бы очень неохотно, но те деньги, которые были бы бесспорно доказаны, ему пришлось бы вернуть испанцам. Это у нас строго, и за неисполнение решения суда ему бы не поздоровилось.

— Меньшая часть, почтеннейший, — заметил мой наследник, — Поэтому, наверное, и не стали выдвигать нового обвинения. Какой смысл, если этой большей части, которую не удалось доказать, всё равно не вернуть? Строже ведь Титиния не наказали бы?

— Формально по нашим законам не за что, — подтвердил мой патрон, — Твёрдые цены на все поставки назначают претор провинции и его квестор. Подразумеваются при этом, конечно, справедливые цены, но их пределы нигде не определены, так что Титинию трудно вменить в вину такие преступления, за которые полагается не просто возмещение лихоимства, а что-то посерьёзнее. В принципе-то можно, если целью задаться, но кто же в нашем сенате задастся такой целью? Если уж сами Публий Корнелий Сципион Назика и Луций Эмилий Павел на это не пошли из наших и сам Марк Порций Катон на этом тоже не настоял, то кто же ещё?

— Опасный прецедент? — предположил я.

— Разумеется, Максим! Ведь если Титиния за его испанские дела карать всерьёз, тогда что делать с Марком Попиллием Ленатом, консулом позапрошлого года, за его дела в Лигурии? Я ведь писал тебе, что он там вытворял, и чем это кончилось?

— Было дело, почтеннейший.

Нахреновертил там тогда упомянутый патроном Марк Попиллий Ленат так, что и сенат с него в полном охренении был. Взял, да и напал на стателлатов, единственное во всей Лигурии племя, до того с Римом не воевавшее. Подступил он со своим войском к их главному городу Каристе, вынудив их этим к сражению, в сражении их разгромил, около десятка тысяч их уничтожив и многие сотни в плен захватив, но и потеряв при этом три тысячи своих бойцов, и это только римлян, без учёта союзников. Кариста сдалась, надеясь на пощаду, но не тут-то было. Консул разоружил всё племя, а всех сдавшихся, не говоря уже об их имуществе, продал в рабство, тоже около десяти тысяч человек. Потом до кучи и город разрушил, отослал в Рим победную реляцию и сам направился следом, на полном серьёзе рассчитывая на триумф. И был страшно возмущён, когда вместо этого схлопотал в сенате взбучку и получил указание вернуть всё взад, то бишь и рабов распроданных всех разыскать, освободить и вернуть на место жительства, и всё разграбленное у стателлатов имущество им вернуть, включая и оружие.

Консул попёр в дурь, постановления сената не исполнил, а продолжил войну со стателлатами на следующий год, будучи уже проконсулом. Случай был беспрецедентный, и хрен спустил бы ему это сенат, если бы одним из прошлогодних консулов не был избран Гай Попиллий Ленат, брат нашкодившего. А второй консул поддался влиянию коллеги, и оба саботировали решение сената, пославшего в Лигурию обоих, дабы поскорее сменить там мятежного проконсула, лишив его тем самым империума и неприкасаемости. А когда им выкрутили руки, пригрозив судом по окончании полномочий уже им самим, то в угоду Гаю Попиллию Ленату и всему семейству Попиллиев продолжил тянуть резину городской претор Гай Лициний Красс, брат нынешнего консула. Дотянул до окончания срока своих полномочий, откладывая суд над бывшим проконсулом, а там Персеева война началась, и всё семейство Попиллиев о снисхождении сенат упрашивало, так что кое-как спустили это дело на тормозах. В смысле, сам Марк Попиллий Ленат испугом только отделался, но в отношении проданных им в рабство стателлатов постановление сената выполняется. Уже несколько тысяч освобождены и возвращены домой, остальных продолжают разыскивать и освобождать, но натерпеться прелестей рабства люди успели, да и мёртвых не вернёшь.

За такие художества, если по справедливости, то и на кол посадить вполне было бы по заслугам, а принятое у римлян сбрасывание преступников с Тарпейской скалы было бы образцом гуманизма — ага, если бы преступником был рядовой гражданин, а не нобиль из старинного и уважаемого рода. Раздражение на самовольщика у отцов-сенаторов как-то успело уже и поутихнуть, а сословная и корпоративная солидарность — проснуться. Не кто попало, а сенатор-консуляр как-никак, не заднескамеечник какой-нибудь и не преторий, а сенатор первого сорта, если цензориев за скобки вынести, которых горстка. Персонально он, конечно, сукин сын, но это наш сукин сын, и если его слить и дать засудить, то почему тогда нельзя и любого из нас? Не любят римские нобили подобные прецеденты создавать. Середнячок-преторий — сошка помельче, особенно если он новый человек, а не нобиль, то бишь консулов в предках не имеет. Но тут ведь и на степень вины надо смотреть. А Марк Титиний по сравнению с тёзкой-консуляром просто мелкий шалун, и за мелкую шалость его засуживать, когда консуляру беспрецедентный залёт с рук сходит — такого юмора не поймут прочие претории, которых в сенате в два с лишним раза больше, чем консуляров.

— Ты сам пойми, Максим, это заднескамеечникам вроде меня, кому и претура не светит, разницы особой нет, но уже из преториев, даже совсем новых, мало кто не мечтает выбиться в консуляры, а многие — рассчитывают на консульство и не ошибаются в своих расчётах. Годом раньше, годом позже — это уже детали, — как раз к этому вёл и патрон, — А проигранный суд по скандальному обвинению — это же удар по шансам на консульство, и такие прецеденты, получается, тоже не нужны ни консулярам, ни преториям. И конечно, никто из них не хотел сдавать и Марка Титиния. Тем более, что добрая половина и сама в подобном замарана. Жизнь с этой всеобщей тягой к роскоши, сам знаешь, дорогая стала, если достоинство ронять не хочешь, и как тут не злоупотребить возможностями по службе в провинциях? Я сам, что ли, будучи квестором при преторе Аппии Клавдии Нероне, был кристально чист? Тоже не был, и кому об этом знать, как не тебе? — мы с ним рассмеялись, — Просто мы тогда знали меру, да и поддержание престижа было не так дорого, как теперь. А сейчас, по нынешней жизни, нужно быть богатым как Крёз, чтобы выслуживать честь и славу, не заботясь о пополнении кошелька. Но кто из нас богат как Крёз? Ты не думай, что я оправдываю Марка Титиния, во всём должен быть предел, но меня сейчас туда пошли, я тоже хапал бы больше, чем хапал тогда. Хотя и далеко не так, конечно, как он.

— И хапали в то время умереннее, и испанцы не жаловались в Рим, а терпели до предела, после которого восставали.

— Да, в то время жаловаться и сутяжничать любили только греки. Наши италики и латиняне научились этому у них, хоть и далеко им ещё до учителей. Теперь вот учатся и испанцы. Правильно делают, конечно, тут теперь иначе и нельзя. В наше время так никто не хапал, а с причинами бунтов всё-же стремились разобраться на месте.

— Хотя и не всегда и не все, — заметил я.

— Всякое бывало, конечно, — патрон прекрасно понял мой намёк на Катона и его последователей, но развивать тему римской политики в провинциях ему не хотелось, — Но всё-таки стремились. А теперь и бунты давят, не вникая в причины, и хапают некоторые так, что оторопь берёт. Тиберий Семпроний Гракх взял своё на Кельтиберской войне, ему с войском хватило и военной добычи, ну и род же старинный, честь и воспитание, а Марк Титиний и человек новый, и ситуация другая — кельтиберы предшественником замирены, и их обирать — это новая война, за которую сенат уж точно не похвалил бы, вот он и брал свое с подвластных иберов, да ещё и с бестактностью вышедшей в люди деревенщины, но мир с кельтиберами при нём сохранялся. А сменил его четыре года назад Аппий Клавдий Центон — подвластному населению жизнь облегчил, а своё с кельтиберов взять пробовал, ну и получил бунт и войну. Хорошо хоть, вернул после его подавления прежние условия Гракха, иначе не замирил бы кельтиберов. Три года назад Публий Фурий Фил, как сменил его, оказался в том же положении, что и Титиний. Кельтиберов не тронь, если не хочешь с ними новой войны, а подвластное население при Центоне передохнуло и жирком обросло, и с кого же ещё ему хапать? Зря сразу на Титиния жалобщиков в Рим не послали, ещё при Центоне — и память о событиях была бы свежее, и свидетели бы путались меньше, и связи с делом Марка Попиллия Лената не было бы. Сурово засудить Титиния, наверное, не дали бы и тогда, но шансов хоть как-то выиграть дело у испанцев было бы больше, а главное — Публий Фурий и Марк Матиен были бы напуганы этим судом и хапали бы умереннее.

Это мы знали и без него. Сами ведь тоже варианты просчитывали, и Юлька нам предлагала обдумать вариант жалобы иберов на Титиния по горячим следам, и отвергали мы его с большим сожалением. Так-то идея выглядела соблазнительной — именно по этим соображениям, которые и излагал нам сейчас патрон. И кто такие эти Титинии, чтобы суд над одним из них даже с осуждением что-то в римских раскладах поменял? Юлька искала старательно, но ни до того, ни после не нашла этой фамилии ни среди консулов, ни даже среди преторов. Только вот эти вот два Марка Титиния в один и тот же год, Курв в Риме на городской претуре и вот этот неуёмный ухарь в Ближней Испании, империум которого продлевался. Вздрючить урода через римский суд по римским же законам и если даже не до Тарпейской скалы и не до изгнания его довести, так хотя бы заставить большую часть нахапанного пострадавшим вернуть, дабы оно другим испанским наместникам неповадно было впредь беспредельничать, представлялось и желательным, и полезным делом.

Проблема же тут была в том, что иберы Ближней Испании то ли не сообразили своевременно, то ли меж собой не договорились, а настропалить их скрытно хрен вышло бы. Это же надо было, чтобы вожди всех пострадавших общин организованно обратились к сменившему Титиния в провинции Аппию Клавдию Центону с такими жалобами, чтобы тот не мог спустить этого дела на тормозах и был бы вынужден сам послать их делегацию в Рим для подачи жалобы сенату. Как тут втихаря провернёшь такую подстрекательскую кампанию? Будь дело в Дальней Испании, соплеменными турдетанами населённой, нас бы поняли правильно — соплеменники помогают соплеменникам, естественное же дело, и раз всё в законных рамках, то и какие претензии? Мы ведь не к восстанию подстрекаем, даже не к уходу из провинции, а наоборот, исключительно к законной защите своих законных интересов. Но в Ближней Испании воду мутить, к нашим соплеменникам не имеющей ни малейшего отношения — это ведь совсем другое дело получалось. С какой целью истерию нездоровую в римской провинции нагнетаете? Ваше дело какое? Тут нас не поняли бы ни Центон, ни его дальнеиспанский коллега, ни в римском сенате. В Дальней же Испании не было особых претензий у местных общин ни к Титу Фонтею Капитону, ни к сменившему его Гнею Сервилию Цепиону. Тоже, конечно, хапали оба, но более-менее в устоявшихся рамках, привычных и терпимых. Жаловаться в Рим на них у турдетанских и бастулонских общин Бетики желания не возникло, так что не получалось и пример соседям подать.

— Случай с Публием Фурием Филом ещё труднее, — продолжал патрон, — Фурии в Риме — это не какие-нибудь выскочки, а один из знатнейших патрицианских родов. Хоть они и не занимали в последнее время высоких магистратур из-за немалой стеснённости в средствах, благодаря своей знатности и связям их род по-прежнему уважаем и влиятелен. А в семействе Филов дед нынешнего обвиняемого был и консулом, и цензором во время Ганнибаловой войны, а его отец после Канн помог Сципиону воспрепятствовать бегству из Италии молодых паникёров во главе с Луцием Цецилием Метеллом. И с тех пор отец этого Публия состоял в числе друзей и политических союзников Сципиона Африканского, создателя и первого главы нашей фракции в сенате. И этот — выходец из уважаемого рода, внук большого и весьма уважаемого человека и сын героя войны и нашего человека — как тут допустишь его осуждение? Конечно, он опозорил и фракцию, и семью, и род, но само желание вернуть семье прежнее достоинство, добыв недостающие денежные средства на свой полный cursus honorum понятно всей верхушке сената. Он свой для них и добивался достойной и одобряемой всеми цели, хоть и не самыми достойными способами. Поэтому его осуждению и препятствуют всеми правдами и неправдами.

— Ну а Марк Матиен и его племянничек Гай? — поинтересовался я, — Сами ведь по себе едва ли знатны. За ними стоит кто-то посерьёзнее их?