Ярость

– Попробуем? – киваю ему сесть в кресло, сам становлюсь за пультом.

Мишка надевает шлем, утыканный проводами и говорит, что по большому счёту эта "солдатская каска" больше не нужна. Пьезо-магнитный считыватель такой чувствительности, что позволяет полуметровое расстояние.

– Пятьдесят-шестьдесят сантиметров дают менее процента погрешности. Я проверил.

В груди возникает волнение, ещё один шаг сделан – этот громоздкий шлем меня всегда раздражал, казался артефактом каменного века.

Слуцкий продолжает, говорит, что если настроить передатчик точнее, то останутся только:

– Маленькая антеннка возле головы клиента, плюс коробочка передатчика и всё! Приёмник и обсчитывающая станция – в пределах километра.

Тихонько гудит прибор. Я думаю об Ингрид. О её маленьких грудях с острыми сосками, о родинке на левом плече. "Жаль, что в кресле Слуцкий, а не я. Было бы интересно взглянуть на мыслеобраз этой девушки…"

– Что это такое? "мыслеобразы"? – Ингрид сегодня божественна. На ней сарафан с глубоким вырезом. Вырез математически точен, параболичен: игрек равняется иксу во второй степени плюс двенадцать. – Зачем они?

Не могу припомнить, к тому моменту мы уже были близки? Или я ещё предвкушал? Вы спросите, какая в этом разница? И я отвечу, что вкус плода всегда отличается от ожидания.

– Если ты спрашиваешь о практическом применении, то их масса. Представь, ты сидишь в кинотеатре, и что-то тебя отвлекает. Шуршание обёртки, кашель за спиной, хлопнувшая дверь. Ты отворачиваешься, и часть зрелища пропадает. Тебе это неприятно. Если транслировать мыслеобразы прямо в мозг, этого не случится. Даже если ты отвернёшься, картинка сложится полностью. Как и задумывал режиссёр.

– Так эта возня ради развлечений? – она опять терзает меня, старается "поддеть".

– Есть и полезное поле… хм… красивое сочетание: "полезное поле". Это поле ещё шире. От диагностики альцгеймера на ранних стадиях, до абсолютного детектора лжи.

– Аппарат читает мысли?

– Грубо! – я поморщился и отвернулся – моя очередь мучить и дразнить. Её любопытство задето, а любопытство и кошку сгубило. – Сформулируй иначе. Попробуй задать верный вопрос.

Она задумывается на секунду, не более:

– Почему именно эта тема?

Я не показал виду, но в очередной раз поразился её… проникающей способности. "Я только учусь читать мысли, детка, а ты уже свободно это делаешь".

На бульваре безлюдно. Необъятная тётка в полосатом халате и белой наколке продаёт мороженое. Я купил две порции, подумал и взял ещё две. Знаю, что она любит.

– Отчасти я даже благодарен Бакштейну. После того, как он меня вышвырнул из металлического водорода, я задумался: зачем всё это нужно? Говоря твоими словами, чего ради эта возня?

Квантовая физика, физика заряженных частиц, плазма, распад частиц… водород этот, наконец, металлический – всё это ерунда, если вдуматься. Чепуха и прах – вот к какому выводу я пришел. Человеку нужен человек. Понимаешь? По-прежнему, как и раньше, как и сто лет назад, как и двести. Человек и ничего иного. Только так можно стать счастливым – познав ближнего своего. – Ингрид меня не перебивала, мои слова сыпались на неё с небес, как манна. – Из первого вопроса логично вытекает второй: как лучше узнать человека? Как его понять? Познать? Ответ очевиден – по мыслям.

– По мыслеобразам?

– Точно. Читать мысли глупо. Это как видеть в фильме кадры, а в книге буквы. Мыслеобразы – это слова, фразы, сцены из кинофильма. – Эмоции меня переполняли. В какой-то степени я репетировал выступление перед учёным советом. – Я научился читать и передавать мыслеобразы.

– А что, если ошибка? – спросила она. – Если твоя машина работает неверно?

Солнце мгновенно померкло, небо заволокло тучами. Ясный тёплый день в один миг превратился в осеннюю беспросветную слякоть.

Я грубо буркнул, что без ошибки не бывает науки. Не ошибается только тот, кто ничего не делает. "Или занимается металлическим водородом!" – язвительно прибавил.

Она вдруг стала мне ненавистна: – А вообще… не пора ли тебе пойти, куда подальше, девочка? Ты слишком засиделась около меня. Вокруг полно других учёных, – кавычки двумя пальцами. – "Раскручивай" их на откровенность. Столичная журналистка.

Я сунул в урну недоеденное мороженое, поднял ворот рубахи (клянусь, в тот момент мне было холодно) и зашагал в лабораторию.

"Что, если она права? Что, если она права?" – мысль долбила в висок, как паровой молот.

– Исключено! – оптимизм Миши Слуцкого был непробиваем. – Я проверил аппарат на себе. Раз десять. Абсолютный результат. И на ребятах проверял.

"Безотчётный оптимизм дауна", – зло решил я. И предложил провести опыт на независимом пациенте.

– Валяй, – беспечно согласился Мишка. – Только где его взять? Не каждый захочет, чтоб его мысли стали известны.

"Да разве в этом дело? – рассуждал я. – Мысли-мыслишки, порочные желания, сплетни, лживые обещания. Кому это интересно? Разве есть на белом свете человек, который ни разу не обманул? Всегда был чист и честен? Есть ли у кого-нибудь право осуждать других?

Ингрид права – аппарат будут упрекать в неточности. В контурности мыслеобразов, в явных ошибках. Каждый застигнутый на гнусной мысли подопытный отречётся. Скажет, что он непорочен, аки ангел. Врёт аппарат! Мой аппарат множит ошибки, сеет ложь и обман… а что это значит? Что я опять второй! Мистер Секонд! Неудачник! Лузер!"

Страстно захотелось напиться. Напиться до бесчувствия. До чёрной воды.

Я заказал двойной виски и выбросил вилкой лёд.

"Надо же! В погоне за физикой я упустил моральную сторону вопроса. Доверие к аппарату – вот самое главное. Но как обеспечить это доверие? Как доказать, что аппарат работает безупречно? Без этого не будет гранта! Не будет денег – проект закроют. И что тогда? Опять лаборантом к Зорину? На приработки? Не-ет, Аркадий слишком благороден! Он выбьет мне ставку и должность. Что-нибудь вроде заместителя по общим вопросам. Как это унизительно! Твою ж мать!"

Вот так и ломаются судьбы. Один неразрешимый вопрос – и жизнь под откос.

Хрупкий человеческий каркас не выдерживает напряжения и через некоторое (весьма непродолжительное) время появляется вопрос: "Мне что? больше всех надо?"

"Но ведь я хотел сделать людей счастливее!"

…

"Ничего-ничего! – я отодвинул стакан с недопитым виски. – Как говорил Глеб Жеглов, мы ещё покувыркаемся! Рано ставить крест на моей работе. Вам нужен достоверный эксперимент, господа учёные? Вы его получите!"

Мишка спал. Пришлось долго барабанить в дверь, прежде чем она распахнулась.

– Пожар? – спросил он. – Или наводнение?

– И то и другое.

Я вошел в его номер, зажег настольную лампу. По стенам комнаты поползли призраки, на постели зашевелилась сумрачная тень. Рыже-пепельные волосы показались мне змеями.

"Что ж… это даже к лучшему. Хорошо, что это она. Не придётся выставлять голую девицу за дверь. Она и так слишком многое знает".

Мишка натянул штаны и рубаху. Концы рубахи завязал на пупке пионерским языкастым узлом.

– Нам нужен эксперимент, – сказал я.

– Ну.

– Убойный. Фактический. Броня.

– И?

– Такой эксперимент, чтобы все уверились – аппарат работает.

Мишка смутился: – Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Вам нужна феерия, мальчики, – сказала Ингрид. – Индийский танец катхакали.

– Ты права, – согласился я.

– А именно? – уточнил Мишка. – Что ты имеешь в виду?

Я начал предлагать варианты. Мишка кивал и соглашался. Ингрид снисходительно улыбалась. В тот миг я понял, в чём загадка Джоконды – она издевалась над Леонардо. И художник её ненавидел. Писал и ненавидел, писал и ненавидел. И чем яростнее он её ненавидел, тем гениальнее получалось полотно.

– Чепуха! – подытожила она. Голос низкий, волнующий. – Вам нужна картина жизни. Мыслеобразы всей, – она надавила на это слово, – жизни. Целиком. Тогда демонстрация аппарата устроит фурор.

– И как этого добиться? – спросил Мишка. Ему хотелось узнать, откуда мы с Ингрид знаем друг друга, но он стеснялся спросить.

– Очень просто, – ответила она, и я понял, что это будет совсем непросто. Однако я был готов на любой шаг, на любое безумство. – Не доезжая Ането (горный пик) есть обрыв. Узкая дорога, маленькое ограждение. Очень опасное место. – Я наслаждался её голосом. "Опасное место" и "узкая дорога" в её устах звучали, как музыка. Музыка, под которую пляшут катхакали. – Триста метров вниз без единого препятствия.

– И что? – спросил Мишка и перевёл взгляд на меня. – Нам это зачем?

Он не понимал, а я был в восхищении! Только изощрённый женский ум мог придумать такое! Абсолютная искренность и достоверность подопытного. И, при этом, полный эмоциональный спектр! О таком эксперименте можно только мечтать.

– У нас будет секунд пятнадцать. Считывающий сканер я закреплю на подголовнике водительского сидения. – Я уже прикидывал, как поставлю этот опыт. – Передатчик буду держать в руках.

– Какой передатчик? Какой сканер? О чём ты? – Мишка вскочил, он нервничал.

– Машина будет падать со скалы, – Ингрид смотрела своими ясными прозрачными глазами. – В мыслях водителя промчится вся его жизнь, и вы эту жизнь запишите своим прибором. Сложно найти более веское доказательство, что он работает.

– А… – Мишка открывал и закрывал рот, не решаясь произнести. – А водитель? – решился-таки. – Что будет с ним?

– Всё будет в порядке, – уверил я. – И с водителем, и со мной… со всеми. Главное – верить.

Я встал и направился к двери. Пожелал им спокойной ночи и мысленно произнёс то же самое самому себе. Мне очень хотелось уснуть крепко-накрепко. Чтобы проверить каково там – в глубокой черноте.

Михаил подготовил оборудование. Несколько дней он ходил мрачный, на вопросы отвечал только "да" или "нет" и порвал (кажется) отношения с Ингрид. Если, конечно, у них были отношения.

Со мной он разговаривал только однажды, сказал, что наша затея ему не нравится, но он нас поддерживает: "Потому что я не могу придумать ничего лучшего". Я потрепал его по плечу и подумал, что этот глухой Бетховен никогда не придумает ничего лучшего. Он не умеет этого делать.

Мишка протянул мне кругляшек размером с пятирублёвую монету, сказал, что вставил сканер в металлическую оболочку: "Для надёжности". Из "монеты" тянулись провода трёх цветов. Мишка велел прикрепить сканер к подголовнику водителя. "А провода к разъёмам, согласно цветам. Я добился метровой чувствительности… Можно дальше, но будут помехи. Сканер должен находиться возле головы". Он заглядывал мне в глаза, надеясь, что я рассмеюсь, хлопну его по шее (играючи), и признаюсь, что всё это розыгрыш. Но розыгрышем здесь и не пахло.

Чемоданчик передатчика я решил держать на коленях – так будет надёжнее.

– Вот ещё что, – Мишка расстелил на столе лист бумаги. – Это график падения. Всё расписано по секундам. Если на шестнадцатой секунде ты отстегнёшь привязные ремни и выпрыгнешь из двери… – Я ждал, как он это сформулирует. – В общем… вероятность выжить значительно выше. Даже если сработают подушки безопасности…

– Выше! – перебил я. – Куда уж выше? Триста метров!

– Хотя бы пристегни ремни, – буркнул Мишка.

– Обязательно, – обещал я.

Водитель такси был старый. Старый, потрёпанный, непонятной национальности. Я назвал его про себя "Ахмед". Почему так? Не знаю. Мне показалось, что гибель одного изжитого "Ахмеда" – совсем невысокая плата. И ещё я пожелал, чтобы у него был богатый жизненный опыт… и быстрая память.

Говорят, что в момент гибели, за несколько бесконечно кратких и бесконечно длинных секунд человек вспоминает всю свою жизнь. От первого момента до последнего. Жизнь моего Ахмеда, в ярких мыслеобразах, я собирался записать и представить учёному совету.

– Куда надо, джигит? Везде повезу!

– К перевалу, – ответил я. – И дальше в N-ск.

– Вах! Очень далеко! Не поеду!

Куда там! "Не поеду!" Я уже выбрал его. Я влез на заднее сидение, размахивая представительным крокодиловым дипломатом и вынимая на ходу пачку купюр.

– Дави на газ, папаша! Нас ждут великие дела!

Чтобы старик не сомневался, я сунул ему зелёную купюру. Ахмед, почувствовав крахмальную жесткость денежной бумажки, успокоился, только посматривал на меня в зеркало. Я приветливо улыбался. "Сколько на земле разных чудаков! – думал старик. – Скольких из них я подвозил за свою жизнь… а скольких ещё подвезу?" Старость расположена к пространным размышлениям.

Далее всё просто, как в анекдоте: справа скала, слева обрыв. Я отвлёк его внимание, перегнулся через сидение и резко крутанул руль влево. Машина вильнула, замерла – старик всё же успел надавить на тормоз, и, поразмыслив, нырнула в пропасть.

В первую секунду я ошалел. Исчезли мысли и чувства. Исчезло ощущение реальности, и только желудок требовательно подбирался к горлу.

Сканер я закрепил заранее, загодя включил передатчик, и сейчас, глядя, как голова Ахмеда болтается из стороны в сторону, думал только об одном – чтобы он вспоминал: "Давай, старик! Всё до мельчайших подробностей. Отдай мне всю жизнь, от первой до последней буквы".

Первое воспоминание: мальчишка бежит через ручей, падает и ранит ногу об острый камень. Это больно. Хочется позвать маму и малец поддаётся этому желанию – вопит во всё горло и заливается слезами. Подходит мама (высокая женщина в байковом халате), вытирает кровь, заклеивает ранку лейкопластырем, целует, а затем отвешивает подзатыльник – на будущее, чтобы вёл себя осмотрительнее.

Совсем близко от машины – рукой дотянуться – пролетает выступ и деревце. Удивительно, что я успеваю его рассмотреть.

Ахмед продолжает вспоминать. Он видит перед собой дворовую футбольную команду. Против его друзей играют хулиганы из соседнего двора. После игры – драка. Бьют больно, однако плакать нельзя. Нельзя звать маму – засмеют и свои, и чужие. Ахмед терпит, прячет синяки, замазывает извёсткой ссадины.

Вот школа – яркий прямоугольник окна с тёмным перекрестием рамы. Перед окном сидит девочка с чёрными волосами. От ослепительного света хочется зажмуриться, но тогда девочка исчезнет. Ахмед силится, держит глаза распахнутыми. Кадры бегут непрерывной чередой до самой свадьбы: первая прогулка, первый поцелуй, робкие объятия – девочка выскальзывает из его рук струйкой ручья.

Машина бьёт колёсами о выступ, её отбрасывает в сторону, туда – к морю. Моя рука взлетает к лицу, и я автоматически отмечаю показание секундомера – десять секунд. Как хорошо! Господи, я просто гений! Спасибо, что ты послал мне Ингрид! Эта девушка действует на меня, как катализатор.

Женщина на красном красивом ковре шевелит губами, но Ахмед ничего не понимает. Женщина смотрит вопросительно, делает жест рукой, но Ахмед в ступоре – ещё бы! такая красавица согласилась стать его женой. Друзья смеются, подводят его к столу, суют в руки перо: "Подписывай, да-а! Иначе я твою невесту сам сегодня же украду!"

Рождение первенца. Гуляет вся улица. Какая-то бабка в тёмно-синей чадре грозит клюкой. Ахмед хохочет и пьёт вино, наливает старухе. Друзья заставляют женщину выпить силой, та пьёт, но ругается и шлёт проклятия.