Помоги проекту - поделись книгой:
Фотография для обложки взята с сайта "Пикселз"
https://www.pexels.com/photo/adult-affection-close-up-couple-235966/
У этой девушки были потрясающие бёдра. Я говорю о журналистке. Вернее, о её бёдрах. Гладкие, стройные, с ложбинкой на внутренней стороне – когда она стояла по стойке "смирно" между ними входила ладонь. Не больше и не меньше – идеально.
Мы провели вместе десять дней… или около того. В конце были близки, и даже нравились друг другу (я полагаю), но я не запомнил о ней ничего. Только волшебное имя Ингрид и сияющую белизну её кожи – северная грация в гостях у южного моря.
Наше знакомство началось с вопроса:
– Я слышала, в институте вас называли Вторым, – сказала она. – Почему?
Почему? А почему ты спрашиваешь, милая? Я смотрел на неё поверх тёмных очков, и мой взгляд неизменно сползал вниз, туда, где из шорт начинались белоснежные ноги. Я почти физически чувствовал их притяжение – так кусочек металла чувствует присутствие намагниченного собрата.
Она мне сразу понравилась: и белизной (анти, контр, противозагарной белизной), и задорной наглостью, и, вне сомнений, именем. "Ингрид, – спросил я. – Как это будет сокращённо? Инга?" После такого вопроса порядочные люди переходят на "ты", и я предложил так поступить. Она согласилась, сказала, что я могу называть её Ирой.
– Это… привычнее, – в голосе звучал прибалтийский тягучий акцент. – Имя "Ингрид" действует на местных мужчин…
– Провокационно, – подсказал я. Она кивнула и повторила вопрос:
– Так почему Второй?
Иногда вопрос несёт больше информации, чем ответ. Значительно больше. Ты спрашиваешь, а значит, ты знаешь, что это правда – я был Вторым. Тогда зачем вопрос? К чему? Чтобы раззадорить меня? Взвинченные респонденты болтают охотнее и не следят за словами?
– Потому, что я был вторым. Разве это не очевидно?
Она состроила недовольную мордочку, и подумала (вероятно) что зря согласилась на "ты" – заряд близости потрачен впустую.
– А кто был первым?
– Почему был? Он есть, – я замолкаю. Моя очередь нервировать. Возвращаю на переносицу очки и расслабленно оплываю на скамейку. Жду. Ещё мгновение и она уйдёт.
Представьте себе: южный солнечный городок, зажатый между морем и горами, гостиница сталинской эпохи, полная учёных сухарей… впрочем, учёных среди них совсем немного, в основном это околонаучная братия с длинными послужными списками, регалиями и геморроем – вот их истинный вклад в науку. Проходит нечто вроде конференции… или симпозиума – как вам будет угодно. Я один из участников. Один из. Тот самый "немногочисленный", среди "около". И конечно впереди меня он – Аркадий Зорин. Первый среди лучших.
Ингрид делает шаг – она уходит, – и мне это жаль. Не хочется оставаться одному или просто… Впрочем, об "или" я не успеваю подумать. В жару мозги работают медленно и неохотно.
– Аркадий Зорин Наш Ясный, – негромко произношу имя, и она останавливается. Подходит, садится на скамейку. Я говорю, что ей необходим крем для загара. (На самом деле, я уверен, что крем должен быть от загара. Снежный цвет этой девушки действует на меня, как охлаждающий коктейль.) Она спрашивает, какие нас связывают отношения? Речь, естественно, о Зорине, я – только повод.
Мне хочется взорваться. Вскочить и прокричать на всю улицу (так чтобы стёкла задрожали), что нихрена она не понимает! И никогда не поймёт, даже если я буду рассказывать ночь напролёт! Вместо этого я лениво предлагаю сходить в бар.
– Иначе ваша нежная кожа приобретёт печально-розовый оттенок. Вы станете похожи на розового кролика.
– Такие бывают?
– Бывают. Они водятся на страничках Плейбоя.
Бар принадлежит гостинице (как красиво это звучит!), а посему вся наша учёная братия имеет право пастись в нём бесплатно. Я сказал бармену, что Ингрид Карловна (божественное отчество!) аккредитована симпозиумом и потому тоже имеет право. Непонятное слово действует на чёрно-белого человека магически, и он убегает за выпивкой.
– Так почему Второй? Вы… то есть ты уже третий раз уходишь от ответа.
– Видишь ли… – я решил обмануть Хозяйку льдов. Поступить, как поступают японцы: не врать нарочно, но и не сообщать всей правды. – Ты просто не знаешь Аркашу Зорина. Рядом с ним все всегда вторые. – Я пригубил мартини. – И это в лучшем случае. Смысл его жизни… его бытия – быть первым. Лучшим во всём, понимаешь? – Она согласно кивнула, хотя я видел, что она не понимает. – Он идёт по жизни, чтобы быть первым. Если хочешь, – у меня вдруг вспыхнула идея, – мы можем провести эксперимент. Ты пойдёшь к нему в номер, и скажешь, что в Стокгольме один учёный… пускай его зовут Ульрих Уэлс, значительно продвинулся в исследовании металлического водорода.
– А такой бывает?
– Бывает, – уверил я и попросил разнообразить вопросы: – Тебе, как журналисту, это будет к лицу.
Продолжил: – Если ты сообщишь Зорину подобную весть, он не уснёт до утра. Мысль будет жечь его мозг, он будет ворочаться и… – шутка показалась глупой и ужасно ребячливой. Я махнул рукой: – Чепуха. Забудь. Аркадий Зорин действительно лучший, только и всего. У него был выше вступительный бал в университете. Не сильно, всего на одну десятую, но выше моего.
– Вы учились вместе?
Я опустил вопрос.
– Он на день раньше сдавал курсовые, быстрее готовился к коллоквиумам. Чуть лучше сдавал экзамены. – Я коснулся коленом её колена (естественно, намекая). – Знаешь, его очень нервировали зачёты. Три буковки "зач" в зачетной книжке не позволяли ему отличиться.
– А водород?
"Смотри-ка! – удивился я, и уважительно погладил Ингрид (догадайтесь, где), – ухватила суть. Видимо, у этой пигалицы есть профессиональные способности. С виду дурында, однако, сообразила… или по интонации услышала?"
– Водородом должен был заниматься я. Это была тема моей диссертации. – Я замолчал, ситуация требовала драматической паузы. Она, естественно, спросила, что было потом. – Потом заведующий кафедрой Бакштейн Павел Николаевич (он был нашим – моим и его – руководителем) решил, что эта тема ближе Зорину: "Там нужен кураж, Серёженька! Блеск мысли,– так он сказал. – Аркадий справится лучше. Он найдёт нетривиальное решение". Всех без исключения мужчин на кафедре старикан называл уменьшительно. Все для него были Толиками, Валеньками, Серёженьками, Васеньками, и только Зорин оставался твёрдым и незыблемым Аркадием.
Мне было обидно. До слёз обидно. До ужаса, до рези в животе. Нет, не потому, что я оказался Серёженькой на фоне великого Зорина, я страдал из-за диссертации. Я занимался металлическим водородом с самого начала. С первого дня в институте и даже раньше, ещё в выпускном классе…
"Засранка таки заставила меня откровенничать!" – я погрузил губы в мартини. Ингрид смотрела на меня в упор, будто я был диковинным зверьком. В её взгляде отсутствовало сочувствие, и я ей за это благодарен.
Она спросила, чем окончилась дело? Я ответил, что пока ничем. Водород оказался крепче, чем мы (наивные юнцы!) полагали.
– А завкафедрой Бакштейн? – спросила Ингрид. – Что он? Это его промашка?
Я ответил, что Бакштейну, по большом счёту, плевать:
– Брокер не остаётся внакладе. Клиент может заработать или спустить всё до копейки – брокер имеет процент с покупки. Или с продажи. Вот и всё. Он в приработке всегда, при любом для клиента финале.
Мы вышли на воздух. Солнце опустилось к горизонту и за домами (в тени) стало почти комфортно. Я взял её за руку (разумеется, она была прохладной), и мы пошли вдоль бульвара. В сквере бил фонтан, и когда налетал ветерок, его брызги разбегались радужным веером. Я сказал, что маленькая радуга – тоже радуга. А значит, под одним из её концов зарыт горшочек золота. Она рассмеялась. Полагаю, именно в этот момент она решила, что останется в моём номере до утра. Впрочем, я иногда бываю слишком самонадеян.
– Вчера был доклад Зорина, – сообщил я. Она посмотрела со значением. И вопросом.
Как наркоман нуждается в дозе опиата, так и я нуждался в продолжении этого разговора. Я вдруг сообразил, что Ингрид – человек, которому можно рассказать всё. "Многому она не поверит, да это и не важно!" Выговориться – вот чего я страстно хотел. Даже сильнее, чем её тела.
– Тебе могло показаться, что Аркадий оказался неудачником. Пшиком, который лопнул, как мыльный пузырь? Нет, всё не так. Напротив, тему металлического водорода сочли слишком сложной и зачли её, как докторскую диссертацию. А вчера Зорин докладывал высшим умам нашего государства о перспективах.
– А у него есть перспективы? – неожиданно метко спросила Ингрид. Я поцеловал её руку.
– Всё зависит от финансирования. Если заплатить в ЦЕРН (Европейский совет ядерных исследований) четверть миллиона евро за опыты на коллайдере, то вполне может получиться… – я нарисовал руками сложную фигуру. Скульптуру. Нечто среднее между девушкой с веслом и Лаокооном, разрывающим пасть льву.
– Скажи мне честно, – Ингрид взяла меня под руку, потянула вперёд – она любила быструю ходьбу. – Он бездарен?
Я рассмеялся.
– Он – гений! Даже не сомневайся. Он самый настоящий гений. Гениальнее не бывает.
Часа через два мы забрели в старый город. В сумерках каждый дом здесь казался средневековым замком – вверх бежали отвесные стены, окна-бойницы предназначались для лучников, а не для света. Каменный мешок. Где-то под боком залаяла собака, старушечий голос заговорил на умершем языке.
Из проёма высунулась небритая физиономия:
– Закурить не найдётся?
Левую руку хулиган поднял и манил меня указательным пальцем, как подманивают собачонку. Правую прятал за спиной.
– Это был вопрос? Или утверждение? – Я отступил назад, на светлую сторону улицы. (Улицы! Три человека с трудом разминулись бы в этом проулке.) Ингрид замерла в нескольких шагах, и это было хорошо – она оставалась вне опасности. – Если это утверждение, то позволю себе согласиться. Вы исключительно правы, закурить у меня нет. Я не курю.
– Умный очень? Да?
Бандит сделал шаг, и я ему за это благодарен – он дал мне повод. Блеснуло лезвие, сдавленный крик, треск рубашки…
Вверх-вниз, вверх-вниз – кулак взлетал и опускался на его разбитое лицо, как шатун в цилиндре дизельного двигателя. Он давно уже перестал сопротивляться, но я не мог остановиться.
Ингрид подошла ближе. Её зрачки чуть расширились – только и всего. Больше никаких эмоций. Я подумал, что в этот момент мы похожи на Бонни и Клайда. Она попросила, чтоб я прекратил.
– Ему уже достаточно.
Ему – достаточно. А мне? Когда мне станет достаточно?
Кроме всего прочего, Аркадий Зорин был моим другом. Моим лучшим другом. Моим лучшим и единственным другом. С самого раннего детства, с младенчества, с пелёнок – наши мамы были двоюродными сёстрами. Как-то Аркашку оставили у нас на лето. На целое лето – в те годы это не было чем-то необычным. Никаких справок, никаких доверенностей, просто в моей комнате поставили вторую кровать, и мама сказала, что Аркадий поживёт у меня какое-то время. "Если ты не против". Я был "за". Его родители уехали в командировку… или это был отпуск? Отпуск, который маскировали под командировку или наоборот?.. Не важно.
Три месяца мы возились в песочнице, гоняли мяч и лазали по деревьям. Он был вожаком-провокатором, я – отчаянным исполнителем. Только не подумайте, что он угнетал меня. Нет. Мне нравилась моя безумная роль. Я учился быть храбрым.
Нравилась до той поры, покуда не появилась новенькая. В нашем шестом (кажется) "А" классе появилась Ксения Рассольникова. Я влюбился в неё первый (да! вне сомнений я был первым). Потом это сделал Аркадий, а следом и все мальчишки нашего класса.
Сколько синяков я поставил из-за этой любви! Сколько ни в чём неповинных мальчишечьих глаз носили сине-фиолетовое обрамление из-за того, что я не имел взаимности! Сашка Трегубов обозвал её Раскольниковой и моментально получил два фингала. Сегодня бы это назвали акцией – два вместо одного.
Естественно, Ксения полюбила Аркашку. Разве могло быть иначе? А я?..
Я сторожил их любовь. Когда они занимались (точнее сказать, пытались заниматься) ею на чердаке… в подвале, в котельной на тёплых и чумазых трубах. И позже в квартире моей бабушки – это оказалось удобнее. Всякий раз я стоял на стрёме, как часовой у трона его величества. Страстно любил Ксению, но стоял.
Почему? Охранял.
– Пойдём отсюда, – Ингрид протянула мне руку. – Может появиться милиция.
Я сжал её ладонь – она выскользнула из-за крови. Ингрид сказала, что нужно вымыться в море.
– Не идти же в гостиницу в таком виде.
Я согласился.
Вы когда-нибудь купались в море с русалкой? Мне довелось однажды. Она распустила свои пепельно-рыжие волосы, сняла свои русалочьи одежды и нырнула – сверкнула в лунном свете чешуя. Плавала она великолепно, как и положено рыбе.
Оттер песком ладони, скинул брюки и нырнул следом. В прыжке, где-то между небом и водой блеснуло: "А как плавала Ксения?" Этого я не знал, и никогда не узнал. В шестнадцать лет мы расстались.
Никогда ещё "мы" не звучало так верно. Мы – это я, Аркадий и Ксения Рассольникова. Она поехала в Томск, поступать в медицинский. Мы – в Москву. Разве мог Аркадий Свет Наш Зорин довольствоваться провинциальным вузом?
– Ты меня совсем запутал, – сетовала Ингрид. Мы шли по приморскому бульвару. Чайки кричали в вышине, как безумные… – Получается твой Зорин гений, но водород ему не по зубам?
– Не совсем. Здесь имеет место эмоциональный парадокс: нашей науке необходим гений и он есть, это Зорин. Необходима тема и она есть, это металлический водород.
Я посмотрел на Ингрид.
– Так, – призывно откликнулась она.
– И ничего не нужно менять!
На детской горке были разрисованы перекладины-ступени. Я, не касаясь перил, взбежал на самый верх.
– Ты только вообрази, сколько людей кормится вокруг одного гения! Подумай, ведь им нужно руководить! Раз! – я загибал пальцы. – Его нужно направлять. Два. Необходимо поправлять – три! Советовать – четыре! Следить, чтобы он не заблуждался – пять. Не оступался, не выделялся, не растерялся… – Ингрид рассмеялась и я вместе с ней. Истина бывает смешной. – Наконец, руководить всеми вышеперечисленными руководящими лицами. Этим занимается непосредственно ректор. Всё вместе это называется академия наук.
Что будет, если металлический водород синтезируют? Вся пирамида рухнет в одночасье.
– Зорин возьмёт следующую тему, – Ингрид пожала плечами.
– А если нет? Что если тема будет мелка? Или, напротив, такая, что Зорин не потянет? Не-ет! Лучше уж держаться того, что есть! Что выстроено и утверждено. Теоретики теоретизируют, практики практикуют. И слава богу! Пусть так будет всегда.
– А ты? Чем занимаешься ты в этой "машине обслуживающей гения"?
– Ничем! – Я съехал по горке на выпрямленных ногах. – У меня свой проект. От-дель-ный.
В лаборатории тихо и ярко. В первый момент от света слепнешь, потом глаза привыкают. Миша Слуцкий возится над установкой. Над моей установкой. Над нашей установкой – так будет честнее. Миша Слуцкий – техник. Руководитель группы "паяльников" – так называют схемотехников и "прогеров" – программистов.
Миша удивительный человек. Он может заставить работать что угодно (я давно с ним работаю и могу это утверждать наверное), при этом он не в состоянии сгенерировать хоть мало-мальски оригинальную идею. Как-то на вечеринке (не удивляйтесь, такое случается) завкаф Бакштейн, откашлявшись по-стариковски, сравнил Слуцкого с Бетховеном – глухим музыкантом. Сравнение красивое, но не совсем верное: Бетховен писал собственную музыку, Слуцкий играет написанное кем-то. И замечательно! Замечательно, что этот "кто-то" – ваш покорный слуга.
– Как установка? – знаю, что всё в порядке и потому спрашиваю.
– Серж, это потрясающе! – Миша снимает бифокальный увеличитель, мнёт пальцами раскрасневшиеся глаза. – Сегодня откалибровал сканер и опробовал на себе. Поразительная точность!
Мишкина энергия перетекает ко мне, заряжает, как электроток заряжает аккумулятор. Я загораюсь.
Поделиться книгой: