Пять картин

После этого братья не разговаривали двенадцать лет. Можно предположить, что Николай (подсознательно) ждал поражения брата. Ждал, что Миша провалится, сверзится с высоты "столичного студента". Поди ж ты… не сверзился, удержался.

И не просто удержался – выучился, получил диплом, в нужный момент отступил (пропустил вперёд блатных и амбициозных), уехал в заснеженную провинцию – в Сибирь, – на ординатуру. Без столичного пафоса защитил диссертацию. Зато имел теперь клинику, вёл научную работу.

…Ах, да… Николай "заговорил" через двенадцать лет, когда у его супруги диагностировали глаукому. Написал брату, покаялся/попросил…

Ахи вылечил.

Доктор Криг любил яркий свет. Даже тут, в его кабинете, лампы светились ярко. Казалось, можно пощупать ниспадающие упругие волны.

Анна Адамовна сидела вполоборота: линия спины прямая, учительская, на лице – нейтральное выражение. Женщина готова ко всему, и к отражению атаки, и к приёму комплиментов. Профилем можно любоваться.

Михаил любил её. Эту женщину. Ощущал своё чувство к ней совершенно определённо. Знал, когда оно зародилось, когда вспыхнуло в полную силу (в тот день Анна Адамовна пришла в больницу отчаянно взвинченной, отчитала техничку так мастерски, что Криг позавидовал).

"Господи, что творится?"

Заурчал желудок. "Насвай" перебил чувство голода, но пустота стенала – требовала пищи.

"Пустота требует наполненности…"

На женщине был минимум косметики, и проступающая усталость (морщинки, бледность) только добавляли ей искренной сексуальности.

"Хочу её! Хочу её взять, хочу иметь, хочу знать, что она моя, только моя! Хочу иметь детей от этой женщины!.. Господи, разве я многого прошу?!"

Анна Адамовна чувствовала, что Криг плавится внутри самого себя. Однако опасалась вмешаться. Опасалась испортить отношения, навредить дочери.

"Что может быть проще: есть мужчина, есть женщина… зачем нужно усложнять?"

Одна из ламп моргнула – погасла и вновь разгорелась – Михаил Николаевич вздрогнул и решил, что всякая определённость лучше гнусной неизвестности:

"Сейчас… прямо в эту минуту сделаю предложение".

– Анна Адамовна!..

– Да?

– Я давно хочу спросить… как вас звали в детстве? Как называла мама?

Картина пятая: Анна Адамовна

"Странно и неприятно… я не могу вспомнить…"

Анна Адамовна задумалась. Она любила дом отца (маленький крепкий наполненный), и семью этого лысоватого молчаливого человечка, однако многие детали исчезли. Стёрлись.

Отец называл её Паулой… да-да, совершенно определённо. Но откуда взялось второе имя? Притом, в зависимости от обстоятельств, Паула менялась на Полу и даже на Полю.

На отцовском лице никогда не задерживалось выражение. Круглая голова, редкие белёсые волосы, прозрачные ресницы. Только голос – низкий, хриплый, – выдавал в нём мужчину.

…В школе Анну Адамовну зовут Евой Браун. Женщина знает и не возражает: "Хоть горшком назови, только в печь не ставь".

Искала сходство (внешнее) с Евой, но не нашла. Однажды затеяла эксперимент, специально постриглась и покрасилась "под Еву" – ничего не изменилось. Не узнали. Поняла, что "Ева Браун" понятие собирательное. Отклик Гитлера… в большей степени. Тень Великого Злодея.

На четвёртом курсе педагогического института все – без исключения – девчонки твердили о любви. Назойливый гул напоминал жужжание мух над навозной кучей.

В потоке имелось два "индивидуума противоположного пола", однако ни один из них не дотягивал до весомого звания "мужчины", или бойкого – "парень".

Худой, как щепка, невыносимо прыщавый Анатолий, и угрюмый Володя (он заикался). Анна Адамовна Вальсе поддерживала отношения с обоими. С Володей можно было играть в шахматы, Анатолий единственный из потока недурственно разбирался в математике. Без него невозможно было получить приличную оценку на экзамене.

Плохая математика – провальная сессия.

Провальная сессия – низкая стипендия.

Низкая стипендия – письма отцу.

Письма отцу – ответные унижения, нравоучения и морали.

Логика (всегда) банальна, а потому оказывалось, что оба знакомства (с лицами противоположного пола) можно было считать выгодными.

Впрочем… что такое "лица противоположного пола"? Люди, которые моются по-другому?

После душа Анна Паула Вальсе разглядывала себя в зеркале. Красивое лицо, сформировавшаяся грудь, широкие бёдра…

"Анька! – завидовали студентки, – какие у тебя ноги длинные!"

"С лица воды не пить. – Анна Паула не понимала о чём речь. В чём преимущество? – С ног тоже".

Первые догадки закрались, когда соседка по комнате привела в общежитие парня. На вахте договорилась (чтобы пропускали), соседкам объяснила, что они "распишутся через два месяца", отделила часть комнаты занавеской и…

они стали жить.

Временами за занавеской вспыхивала живая напряженная электрическая тишина. Там полыхали невидимые искры, что-то яростно происходило. Звуков не доносилось, однако поле любви захлёстывало. Находится в нём было трудно, учиться – невозможно.

Анна Паула выбрала девушку из некрасивых (она уже изучила вопрос и разбиралась, какая мадемуазель красивая, а какая нет), вдвоём они сняли комнату. Вдвоём получалось дешевле.

Магнитное поле любви осталось в общаге, но вопрос не разрешился. Анна Паула смотрела в зеркало и старалась разгадать: для чего груди? к чему необходимы сосцы?

Неужели только для вскармливания ребёнка? И всё?

Эдик жил в соседнем доме. От отца ему досталась машина – бессмертная в своей надёжности "Победа". "Победа" не хотела умирать, но и передвигаться по дорогам отказывалась. Эдик проводил под её днищем свободные вечера и праздники. Он казался прекрасным объектом для исследования.

…Странное дело, но лица бывшего/будущего мужа Анна Адамовна тоже не вспомнила. Подумала, что нужно посмотреть семейные фотографии. "Скажу лишнего, Астя может обидеться".

В подъезде Анна Паула стянула трусы. Скрутила, спрятала в сумочку. На девушке был длинный широкий сарафан, а потому поводов для опасений не наблюдалось. Старушки на лавочке не могли заподозрить неладного.

Анна подошла к "Победе", постучала по крылу:

"Тук-тук! Кто в теремочке живёт?"

И стала ждать, расположившись на максимальном приближении.

Эдик уронил на физиономию гаечный ключ, обозначил сие обстоятельство нецензурно, принялся выползать из-под машины, перебирая по листу фанеры плечами, как червяк.

Когда добрался до кромки… опешил. Над ним перевернулся купол… купол самой древней и самой загадочной церкви. Две безупречные ноги взлетали в бесконечную высоту, чтобы сомкнуться где-то там… у кучерявого треугольника. Притом, вся эта безумная красота принадлежала только Эдику – ткань сарафана/купола замыкала пространство над храмом. В Мире (в эту секунду) существовали три вещи: перемкнувший мозг Эдика, стройные ноги и кучерявый треугольник.

К несчастью, Природе было плевать на исследовательские эксперименты Анны Паулы. Через месяц она обнаружила, что беременна. Пятый курс института пришлось отложить – взять академический отпуск. На Белый свет должен был появиться новый человечек.

Эдик возложил на алтарь любви свою беспросветную серость, комнату в квартире, "Победу" и неискоренимое желание трахаться.

Трахаться он умел двадцать четыре часа в сутки. Даже во сне.

"Примитивный, но ёбкий, – думала Анна Паула. – Как эти два понятия коррелируются? Нужно задать вопрос Володе".

К несчастью (или всё-таки к счастью?) "личностный разрыв" проявил себя очень быстро. Эдик обнаружил, что ему не о чем говорить с женой. Она умнее, образованнее. К тому же, холодна, как лёд. Даже во время секса остаётся спокойна, как снайпер перед выстрелом.

"Ты хоть бы постонала".

"Зачем?"

"Всё мне полегче… было бы".

"Тебе и так не тяжело".

Анна Паула переворачивалась на спину. Она знала позу, в которой супруг кончал за считанные секунды. "Хватит гимнастических упражнений. Пора спать. Завтра много дел…"

Эдик не выдержал и ушел. Вслед за ним ушел его брат. Собрал вещи и увёл своё весёлое семейство. Асте к тому времени было четыре годика.

Доктор Криг перелистнул тетрадь, побарабанил пальцами по столу. Он находился на стадии превращения.

"Сомневается, – поняла Анна Адамовна. – Почему?"

Михаил Николаевич поднялся, прошел вдоль окна, сел. Сказал, что повода для беспокойства нет ни малейшего, что доктор Бескровный уже готовит Астю к операции.

– Он сделает лучше меня… в смысле подготовит. Проверит досконально…

Анна Адамовна во второй раз подумала, что шторы в кабинете отвратительны, как "истеричные оперы Вагнера".

– Вас что-то беспокоит?

Доктор Криг моментально отрёкся: "Нет!", заявил, что всё в порядке, тут же сказал, что его беспокоит всё: "Решительно всё!"

Что такой операции никто не делал, что трансплантация глазного яблока невозможна и в теории, и на практике не реализовывалась. Что моральный аспект не менее сомнителен, чем…:

– Я не представляю, насколько этично использовать глаза. Их считают зеркалом души.

– Ведь это же орган, – с вызовом проговорила Анна Адамовна.

– Орган, – согласился Криг.

– Значит, гуманно будет пересадить… – только теперь Анна Адамовна осознала, что они говорят вовсе не о швейцарских светочувствительных платинах. Пластин нет, и не будет.

– А парнишка?! – спросил Михаил Николаевич. Развязал тесёмки, папка распалась на две части. Воскликнул: – Да, признаю, я просил коллег из анатомички… – Док опять вскочил, прижал руки к груди, точно просил прощения: – Поверьте, я не знал и даже не предполагал! Я попросил это так… для… на всякий случай, из академического интереса!

Секундная пауза.

– Дурак! – продолжил Криг, сжимая кулаки. – Какой же он дурак! Мальчишка! Молодой мужчина! Придумал забаву, покататься… как этом… как он называется… пёс возьми это дьявольское устройство?.. Прицепился на доске к джипу… доска с колёсиками…

– Скейт?

– Именно! – Криг опять всплеснул руками.

"В таком состоянии он не сможет оперировать", – подумала Анна Адамовна.

– Именно! На повороте адскую повозку… скейт занесло, ударило об дерево, швырнуло… голова несчастного попала под заднее колесо. Я покажу вам снимки! Это труп! Вне всяких сомнений!

Из папки Криг выдернул фотографии. Анна Адамовна всмотрелась: черепная коробка была смята почти в лепёшку. Труп – вне сомнений. Однако колесо прошло боком, глазные яблоки не пострадали.

– Успокойтесь, – вымолвила женщина.

– Что?

– Я! Прошу! Успокоиться! – внутри Анны Адамовны зародился гнев. В третий или в четвёртый раз в жизни. Внешне она оставалась холодна, но ярость прорывалась, взламывала корку льда. – Об этике подискутируем в другой раз. Если потребуется, я подберу тысячи цитат, докажу, что вы поступили правильно.

– Правильно… в чём?

– В том, что вернули моей дочери зрение.

Криг обмяк. Из него вытекала энергия, словно из дырявой автомобильной камеры. Док пошевелил пальцами, перекинул снимки, в эту минуту он сам напоминал слепого. На одной фотографии явственно просматривалась голова погибшего. Угловатым готическим шрифтом на затылке было наколото: "Nur Gott sei mein Richter".

– Что тут написано? Вы не знаете?

– Знаю, – ответила Анна Адамовна. – "Только Бог мне судья".

– Понятно…