Последняя возможность увидеть солнце

Уже на месте он обращается ко мне.

– Отец просил передать тебе это, – он протягивает мне перчатки. – Отец считает, что именно твой внешний вид и манеры приносят много проблем со стабильными сотрудниками нашего предприятия.

«Нашего предприятия… – мысленно ловлю словосочетание. – «Нашего предприятия» – чертовски правильное выражение по отношению к церкви в руках этих людей.– Для них это просто конвейер, который на выходе ссыпает бумажки и мешки. Подходи, меняй, забирай, наслаждайся».

– Но, – продолжает молодой человек, – Твоя работа и преданность кресту вызывают не просто восхищение, а достойны уважения! Поэтому ты по-прежнему здесь, поэтому ты тот, кто нам нужен. Но об этом как-нибудь позже.

В этот миг из его носа выскальзывает капелька крови, которая медленно стекает вниз и попадает на губы.

– Ох уж это давление! – говорит он и запрокидывает голову наверх. – Бери перчатки и начинай работать. Поговорим позже.

Он отдает перчатки и уходит прочь, чтобы привести себя в надлежащий для священника вид.

«И если его отец катается по автомагистрали в рай и обратно, то это ублюдок предпочитает прямой контакт со святыми посредством ангельской пыли, – думаю я. – Что же касается меня… Скоростная трасса в рай, а после американская горка с небес прямо в ад…».

Я веду за собой строй новых друзей на один раз. Они все напоминают мне пакетики сахара, которые выдают в кафе и ресторанах. Они на один раз, как и приборы в самолете, которые выдаются, для того что бы полностью эмитировать процесс потребления пищи в ресторане или общепите быстрого обслуживания.

– Говоря о сахаре, – начинает первый голос в моей голове.

– Вы слышали что-нибудь о том человеке, кто придумал эти длинные пакетики? – спрашивает второй голос.

– Каждый из вас хотя бы раз в жизни использовал такие длинные пакетики с одной дозой сахара, – говорит третий.

– Так вот, – начинает четвертый. – их создатель повесился из-за того, что их открывали неправильно. Все отрывают крайнюю часть такого пакетика и высыпают содержимое в чашку. Гений-создатель предполагал, что сахар будет высыпаться от перелома такого пакетика пополам из-за давления сладкого песка на стенку своего хранилища, – заканчивает четвертый голос в моей голове.

– Каждый из нас – безумный кретин, создающий для себя помост для повешения! – злобно прорычал пятый голос, а затем я начал тихо смеяться от осознания глубины его мысли.

Вот только я внес поправку в своем стиле и в итоге получил выражение типа: «Каждый из нас – безумный кретин, копающий себе могилу под ногами».

Эта идея поселилась в моей голове, когда я долбил промерзшую землю ломом, перед тем как собрать ее лопатой и кинуть в сторону.

Я – генератор идиотских идей, гениальных мыслей и глупых выводов.

Помимо всего этого моя голова трещит по швам, тело слабо из-за простуды, на улице холодно, и от этого все кажется в сотни раз тяжелее. Мой вагончик на американской горке намного тяжелее обычного, и поэтому я лечу вниз с огромной скоростью. От этого меня укачивает все сильнее и сильнее. От этого я жду отряд специального назначения, который высадится в тот момент, когда вертолет в моей голове наконец-таки коснется воображаемой площадки для приземления.

Яма в загробную жизнь закончена. В висках пульсирует боль, в глазах в танце прыгает картинка мира, мне плохо.

– Хорошо! Одна готова! – говорит сын святого отца. – Клеенку внутрь и за водой!

Я стою внутри могилы, мне плохо. Даже холод, опустившийся на этот проклятый город, не спасает меня. Рука сама по себе упирается в стенку канавы. Меня вновь начинает рвать. Еще сильнее, чем утром. Меня рвет туда, куда скоро положат тело.

– Твою ж мать! – кричит сынок. – Что же ты делаешь, мерзкая тварь?! Совсем с ума сошел?

«Ты, сученыш, нужен мне живым», – думаю я про себя.

– Простите меня, – произношу я сквозь волну, вырывающуюся из меня.

– Кинь пару лопат земли, чтобы прикрыть, клади клеенку и бегом за водой! Ты слышишь, кусок дерьма? – кричит он на меня, понимая, что все идет не так, как планировалось несколько часов назад.

Он быстро старается просчитать все варианты развития событий. Он уже прикидывает, за какую цену толкнуть. Этот парень, этот коммерсант прекрасно знает, что делать.

– Давай-давай-давай! Бегом! Ты, нечистоплотная гнида! – кричит он на меня.

«Поверь, в скором времени все изменится. В скором времени твоя и жизнь твоего любимого отца кардинально изменится, причиной этого стану я», – думаю я, выбираясь из заблеванной могилы, которую сам и вырыл.

Затем кидаю туда землю, прикрывая то, что вырвалось из меня. Закрываю клеенкой, потом ее прячу под землей и иду за водой.

Умываюсь, полощу рот, чтобы избавиться от привкуса вчерашней дряни и рвоты. Наполняю ведро почти кипящей водой, затем еще одно и несу жидкость на кладбище.

Холодно. От этого вода практически полностью успевает остыть. Холодно. Если бы мои руки не были в перчатках, то кровь капала бы в воду. Холодно. Но мне, моему самочувствию это не помогает.

Могила заполнена и продана.

– Лезь туда и выдергивай клеенку. Будем надеяться, что то, что ты сотворил, не всплывет, – говорит моложавый коммерсант.

Я смотрю вниз, смотрю на воду в яме и вижу то, как мой мир резко начинает вращаться. Падаю на колени. Со стороны я похож на скорбящего по тому телу, которое уже там лежит.

– Сраный сэндвич с автозаправки, – думаю я, и меня вновь начинает рвать все в ту же могилу.

– Да что ж ты делаешь, мразь! Ты, гнида, еще сдохни здесь! – говорит он, пиная меня ногой. – Пойми, если ни кто-то другой, то именно ты ляжешь здесь!

Я – готовый умереть, не закончив то дело, которое начал.

Спускаюсь вниз, в эту проклятую яму. Она заполнена мной даже больше, чем необходимо. Ногой в сапоге отодвигаю в сторону то, что выплюнул желудок. Снимаю перчатки и лезу в воду, чтобы найти угол клеенки. Нашарив его рукой в холодной воде начинаю тянуть вверх. Как только в углу могилы появляется свободное место, становлюсь туда. Продолжаю тянуть клеенку вверх. Вода медленно проливается в стороны и орошает холодную землю. Вода плохо впитывается в грунт. Такое ощущение, что вода вообще никуда не девается.

– Достал? – спрашивает парень.

– Да, – отвечаю я, и он подходит к краю этой ямы.

– Сука! – громко говорит он. – Иди отмывай этот кусок целлофана. А что с водой? Почему не уходит?!

– Холодно, – говорю я.

– И что с того? Хочешь сказать, что земля настолько…

– Да, промерзла и не пропускает воду вниз, – говорю я, по-прежнему стоя в воде, полной того, что вырвалось из меня раньше.

– Сука! – кричит он. – Что же делать…? Что же делать? Ладно, иди, мой клеенку и возвращайся. Мне кажется, что ничем разумным и хорошим это не закончится.

Отмыв главный артефакт для заработка денег на повторной продаже мест для мертвых, возвращаюсь в строй.

Новые друзья на один день, уставшие и изнеможенные, курят, шутят и мечтают о том, чтобы этот день наконец-таки закончился. Сейчас наши желания совпадают и звучат в унисон. Сейчас тот момент, когда мне тоже хочется закончить совершенно все, что связано, что связывает меня с этим местом.

– Кидай землю до уровня воды, – говорит коммерсант.

Не задавая лишних вопросов, делаю так, как он велит.

– Давай, давай! Скоренько дергайся, да! – кричит он, и я понимаю, что парень спешит. – Так, сброд, полчаса перерыв! Покинуть территорию кладбища!

Услышав это, новенькие оставляют место пустым, разбежавшись подобно тараканам.

– А ты жди здесь. Скоро продолжишь и закапывать, и копать, – говорит он и уходит куда-то, прижимая мобильник к уху.

Минут через пять возвращается в сопровождении черного автомобиля. Останавливаются в нескольких метрах от меня.

Из машины выходят два мордоворота и идут к багажнику. Оттуда вытаскивают тело и несут в мою сторону.

– Кто это? – спрашивает один из них коммерсанта.

– Да так, отцовская игрушка. Типа цепной пес, – говорит он, глядя на меня и ухмыляясь.

– Не разболтает? – спрашивает другой.

– Нет, – холодно и уверенно на все сто процентов говорит сын святого отца, по совместительству страшного демона, что собрал в себе несколько грехов, а затем породил потомство. Еще более порочное и гнилое.

Двое наклоняются над ямой, наполненной водой с рвотой и разбавленной землей.

– Что за болото?! – спрашивает один из них.

– Не нравится? Вытаскивайте и валите отсюда. Почему я должен решать ваши проблемы?! – нервно рычит коммерсант.

– Ну, босс… – начинает другой.

– Закрыли пасти, кинули и работать! Обратно на точку! Иначе ляжете здесь же! – орет он на тех, кто в несколько раз больше него по комплекции.

– Вот оно! Наконец-таки началось! – думаю я, понимая, что выжидал этот момент не напрасно.

Двое кидают тело в могилу. Затем я его закапываю, а тех двух уже рядом нет. Только сын святого отца наворачивает круги и подгоняет меня.

– Ну, вот и хорошо. Вот так, значит, и поступим. А вон и твои сегодняшние друзья, – говорит он, указывая куда-то в сторону.

—–

Вечером первого дня в аду сынок святого грешника принес мне пакет бургеров и бутылку газировки.

– Несмотря ни на что, ты отлично потрудился, – говорит он. – Думаю, я начал понимать отца. Ты ценный сотрудник, хороший, если так можно выразиться, халдей, который ловит каждое слово и выполняет.

– Рад услышать эти лестные слова,– рад служить господу Богу нашему, – говорю я и окидываю стены храма взглядом.

– Да! Мы все дети божьи. Именно поэтому сейчас мы стоим под главным символом нашей веры, – говорит он, указывая на алтарь. – Я надеюсь, ты понимаешь, что наш Бог достоин роскоши и богатства, которое мы ему обеспечиваем?

– Да, – отвечаю я. – Конечно, сын святого отца этого дома божьего.

После этого мы выходим из здания. Я направляюсь в свое скромное жилище. Он остается на крыльце. Коммерсант кого-то ждет. Останавливаюсь и начинаю вытряхивать камешки из сапог. Таким образом я тяну время, чтобы увидеть, чтобы застать ожидаемого им человека.

Это девушка, молодая, красивая. Белые, как снег, волосы, белая, как снег, кожа и огненные веснушки на лице. Вот как она выглядит, эта девушка. Она будто бы явилась в этот мир из другого, похожего на наш, мира. Она подходит к коммерсанту, и пухлые губы впиваются в линии его губ. Он хватает ее за задницу. Делает это так, что и без того короткое платьице поднимается неприлично высоко, наполовину оголяя ягодицы.

После того, как эта сцена заканчивается, сын святого отца открывает двери храма, и они заходят внутрь. Я отправляюсь в лачугу, чтобы начать писать все это. Чтобы рассказывать историю не прошлого, но настоящего, окропленного прошлым, словно стена кровью после выстрела в голову.

Я – множество историй одной жизни. Я – белая стена с каплями крови и дерьма в виде опыта. Я – единица времени и пространства.

Сейчас я сижу в холодном домике и греюсь буржуйкой. Жру бургеры и заливаюсь шипучкой. Пишу заметки о том, каким я стал.

«А те помои, которыми кормит жирный ублюдок, они питательнее», – вот, о чем я думаю в этот момент.

Открываю глаза. Темная, холодная ночь в этом сером городе. Она больше похожа на липкую слизь, что медленно проникает в самые потаенные уголки людских мыслей, что заползает в сны.

Открываю глаза от непривычного для меня звука посреди ночи. Обычно я слушаю истерику ветра. Слушаю, как он разбивается о кресты и озлобленно свистит. Слушаю, как он плачет дождем. Слушаю, как воет снегом. Но здесь что-то другое.

Я недоверчивый кусок мяса.

Прислушиваюсь. Мультипликаторы, сидящие внутри меня, уже начали составлять страшные картинки, чтобы показать мне то, с чем сопоставляется этот пришедший из темноты звук. В углах лачуги я вижу маленькие глаза, что наблюдают за мной. Это могут быть крысы. Голодные грызуны, что готовы питаться плотью и кровью. Что готовы накинуться на меня, поняв, что из меня получится неплохой ужин для целой стаи.

Я вижу в углах маленькие глазки, что с интересом наблюдают за мной, и думаю, что помимо крыс это может быть просто тот самый мультик сознания. Сейчас он находится в разработке, и поэтому я вижу лишь черные точки зрачков на фоне совершенно белых белков.

– Эта иллюзия не может быть источником этих звуков, – говорит первый голос.

– Слишком громко, слишком далеко, слишком неотчетливо, – говорит второй голос.

– Даже для ветра это было бы слишком странной песней одинокого скитальца, – третий голос озвучивает свои мысли.

– Это не могут быть мертвецы. Ведь они уже мертвы. Это не может быть галлюцинацией, мы бы ее распознали, – задумчиво произносит четвертый мой невидимый собеседник.

– Ведь это чистое счастье, это стоны оргазма, – кричит пятый голос, и мое лицо расплывается в улыбке.

Выхожу на улицу. Ночь неподвижна. Я смотрю в сторону рабочих суток и понимаю, что звук исходит не оттуда. Начинаю прислушиваться и теперь, покинув теплое помещение, нагретое буржуйкой, я могу различить слова, которые доходят до сюда.

– Давай! Давай сильнее! Трахай меня! – кричит женский голос. – Не останавливайся! Никогда не останавливайся! Двигайся!

Поворачиваю голову в сторону храма. Там горит свет, и мозаика в моей голове собирается в полноценную картинку.

Я – подслушивающий сотворение греха.

Холодно. Возвращаюсь в лачугу. Темно. Теперь звуки отчетливо слышны. Я различаю слова, и мне это не нравится. Мне не нравится слушать стоны счастья, которыми закатывается девушка с кожей белой, как снег, и огненно-рыжими веснушками, которыми усыпано все ее белое лицо.

Нужно отвлечься от этого. Нужно занять себя, свои мысли. Собираюсь и иду работать. На улице холодно. Сама улица не издает ни единого звука. Сама улица мертвенно тихая, какой и положено ей быть на кладбище. Сама улица не содержит ни единого тела, ни единой здоровой души… Здесь только я. Я безумная душа в гнилом теле.

Очередная холодная рабочая ночь в этом протухшем городе. Опять клацающий о землю лом, опять звенящая лопата. Все это, чтобы прогнать мысли о сексе, все это чтобы забыться, все это, чтобы перестать слышать ту девушку, которая пришла к коммерсанту.

– Первый день в аду был тяжелым, – думаю я. – Первый день в аду закончился тогда, когда меня вырубило на вонючих матрацах. Первый день был наполнен физической болью и слабостью, первый день был отравлен количеством выпитой ранее дряни, первый день был в стиле крутого пике из рая прямо в ад. Но за что мне это второе испытание?

– О, да! То, как она стонет, это звучит музыкой, – говорит первый голос.

– Эта музыка пробуждает в тебе человека, – второй голос подхватывает тему.

–Эта музыка стонов вытаскивает из глубины твоего человека зверя, – третий голос говорит во мне.

– Зверь древний и озлобленный, зверь бешеный и не подвластный контролю! – четвертый голос заканчивает свое предложение, и я вытягиваясь в полный рост.