Доброе имя

– Он обалденный! Пойдем, я тебе расскажу.

Мари подняла Веру и повела ее по лугу, а Лев и Константин остались сидеть рядом.

– Лев, Ваша сестра чудо! Она такая умная, тонко чувствующая и воспитанная. Сразу чувствуется благородная кровь, – новый знакомый пытался понравиться.

Но Лев уже все понял о нем и тяготился его присутствием.

– Она столько хорошего рассказывала о Вас, – не мог замолчать Константин.

– И что же она рассказывала?

– Что Вы человек с доброй душой, помогаете бедным.

Лев почувствовал, что-то неприятное и вопросительно посмотрел на собеседника.

– Вы какой-то нуждающейся девушке дом подарили.

– Тебе-то что? – закипел Лев, раздражаясь на свою сестру. «Вот, зараза! За что она пытается Веру обидеть?»

– Я восхищаюсь Вами!

– Давно?

– Как только мне Ваша сестра рассказала.

– Давно вы знакомы? – Лев выбрасывал свои фразы изо рта, как будто желал избавиться от вкуса гнили, появившегося у него на языке от общения с Константином.

– По переписке, уже две недели. А встретились позавчера.

– Ну и как тебе моя сестра?

– Она – чудо!

– Я уже слышал.

– Я ее люблю!

– Любишь?

– Да!

– Подожди.

Лев поднялся. В нем кипело раздражение от этого продажного и недалекого соискателя Маришкиного внимания. Когда Лев и Мари были маленькими, то были очень дружны, и Лев часто прятался у нее в кровати, когда боялся оставаться один к комнате. Марианна утешала его, рассказывала ему сказки и целовала. Как он тогда бывал счастлив! А теперь Мари настолько испакостилась, что не имеет стыда и меняет мужчин чуть ли не каждый месяц. И при этом унижает его Веру в глазах этих проходимцев!

Лев подошел к центральному микрофону и поднятием руки остановил музыку.

– Вот, Константин говорит, что любит мою сестру.

Присутствующие оживленно загомонили и стали аплодировать. Лев наклонил голову и поднял обе руки будто с просьбой тишины перед тем, как сказать что-то веселое. А между тем в нем уже кипела ярость. Среди гостей он видел совсем немного знакомых лиц, а это, как всегда, означало, что пришли на праздник преимущественно свита Мари.

– А кто в это верит, поднимите руку, – громовым голосом сказал он.

Присутствующие сразу притихли, и никто не поднял руку из опасения подвоха. Лев долгим взглядом оглядел гостей и продолжил уже с издевкой

– А кто еще любит мою сестру?

Все молчали. Лев даже сам опешил от наступившей тишины.

– Мою сестру никто не любит? – голос Льва был удивленным и даже горестным. И спустя мгновенье он дико заорал:

– Пошли вон отсюда!

Гости оставались сидеть, никто не решался шелохнуться.

– Вон!

Лев схватил микрофонную стойку и начал крушить все вокруг, а потом, заметив поднявшегося Константина, кинулся в его сторону. К счастью, для обоих, Константин был хорошо физически подготовлен и сумел убежать. Мари нравились мужчины спортивного телосложения.

Через полчаса после того, как внезапно закончилась вечеринка, пришло сообщение от отца: «Когда будешь способен к разговору, позвони». Но Лев не стал звонить отцу в тот вечер. Он вместе с Верой отправился к ней домой. Вера была страшно напугана произошедшим. Прежде она не могла представить себе, что Лев гневлив до потери контроля над собой. Она холодела от мысли, что ей придется в будущем быть не свидетельницей подобных вспышек, а принимать их на себя. Страх лишал ее собственной воли, и она молча следовала за Львом и не пыталась успокоить его или пробудить его сознание от помрачения. Она видела, что он как будто смотрел сквозь нее, или точнее обращал на нее внимание не больше, чем на любую неживую вещь, которую он встречал на пути. Оба они молчали, пока ехали домой, молча разошлись спать. Вера ждала, что Лев успокоится и придет к ней, и чувствовала, что она совсем не готова и не желает этого, что пугало ее и само по себе, и потому, что он может заметить перемену в ней. Но Лев достаточно скоро крепко уснул и оставил Веру одну мучиться в ее страхах и сомнениях. Наутро он все еще был в дурном расположении духа и не видевшись с нею, уехал на работу. Здесь его вызвал к себе отец.

– Что с тобой было вчера?

– Я прогнал гостей.

– Ты был безобразен.

– Какое это имеет значение? Ты ведь сам говорил, что нам безразличен компромат.

Старший Соловейчик подался вперед.

– Я не о компромате. Ты обидел близких людей!

Лев спокойно пожал плечами.

– Мари сказала, что ты глубоко обидел ее.

– Мари, папа, дура!

Сергей Аркадьевич сверкнул глазами, но удержался от резкого ответа.

– Притащила ко мне знакомиться своего дружка. Ты знаешь, как мне они отвратительны.

– Кто дал тебе право лезть в ее личную жизнь? Мне тоже не нравиться, как она живет. Но она свободна. Я кормлю ее, помогаю, учу. Но не приобрел из-за этого особых прав на нее, она моя дочь, а не рабыня. А ты еще меньше можешь решать за нее, чем я.

– Папа, мне было бы все равно, но я люблю свою сестру Мари. Да это, наконец, унизительно!

– Унизительно то, что человек воспринимает как унижение. Мари радуется жизни, она спешит и делится этой радостью с другими людьми. Можно же и твои отношения с Верой считать унижением. Кто ты, и кто она?

Лев выпрямился в кресле.

– Среди моих знакомых нет никого, кто мог бы сравниться с Верой. Мари ей завидует.

Сергей Аркадьевич рассмеялся.

– Ну и пусть! Есть чему завидовать. Я тоже сам себе завидую, что у меня такой сын. Оскорбленный последними фразами о Вере, Лев размяк от похвалы отца. А Сергей Аркадьевич продолжал, также довольный резкой сменой тона разговора.

– Дорогой мой сын! Ты думаешь, что дело в месте, которое ты занимаешь? Нет! Чаще вспоминай, что ты не имеешь никакого права управлять людьми. Пока ты этого не поймешь, ты не поймешь, как нужно управлять. Только с полного согласия человека! Вот тогда ты имеешь полную власть над ним.

– Разве можно убедить человека полностью подчиниться? – разговор с отцом начал входить в привычное русло.

– Это нетрудно, если ты авторитет для него, и у него есть заинтересованность в тебе. В таком случае человек сделает все, что ты прикажешь. А ты роняешь свой авторитет. Это вредит прежде всего тебе.

– А почему ты не можешь заставить Мари вести себя иначе?

– К сожалению, я для нее сейчас недостаточно авторитетен. Придется подождать.

Время неслось как стрела, пущенная туго натянутой тетивой. Лев стал полноценным топ-менеджером. Наблюдатели, поначалу считавшие, что с ним приходится считаться только постольку, поскольку он сын Соловейчика, теперь вынуждены были согласится с тем, что Лев не просто самостоятельная фигура в деловом мире, но, вероятно, в недалеком будущем станет основным распорядителем семейного бизнеса. Лев был харизматичен, ярок и тверд до жестокости. Он обладал удивительной способностью выделять главное даже в малознакомом вопросе. В том, чем он управлял, он разбирался лучше своих подчиненных. «Черт возьми!» – говорили партнеры по бизнесу, – «Когда он появляется, не только люди расступаются, чтобы дать ему дорогу, проблемы сами расступаются». Сам Лев чувствовал, что поймал волну, которая несет его по жизни от одного успеха к другому, и видел, что ему все по плечу. У них с отцом сложился тандем: отец разрабатывал сложные схемы защиты и нападения, а сын, двигаясь к цели с уверенностью танка, воплощал это в жизнь. Среди прочих задач Лев все еще осуществлял надзор за благотворительным фондом Соловейчика. Однако его отношение к благотворительности поменялось. Каждый судит по себе, Лев воспринимал жизнь как череду успехов с вкраплением праздников. И каждый сам несет ответственность, если он допускает в этот ряд провалы. Все эти женщины в опасности, бездомные, молодые таланты, нуждающиеся в поддержке, сами должны обеспечить себе благоприятные условия. Только потеря здоровья воспринималась Львом как уважительная причина для оказания помощи, да и то с оговорками. Например, смерть главы семьи, оставившая без средств к существованию его детей, не воспринималась им как повод для оказания помощи. Он рассуждал так: «Почему этот кормилец при жизни был так беспечен, что даже не побеспокоился создать минимальный запас средств для своих детей и жены, пока они не встанут на ноги после удара от его потери?»

Лев стал открыто тяготится делами фонда, но обязанность наблюдения отец не снимал с сына. Сергей Аркадьевич хотел сохранить управление фондом в надежных руках. Фонд еще решал чисто практические задачи: продвижение положительного образа бизнеса Соловейчика, завязывание нужных контактов среди влиятельных людей от политиков до богемы и госбезопасности. Многие фонды создаются для того, чтобы рыхлить почву, в которую в дальнейшем засевается частно-государственное партнерство со значительным интересом владельцев таких фондов. Но фонд Соловейчика такими делами не занимался. Сергей Аркадьевич считал, что его фонд создан как десятина Создателю, и брать с Него откат считал безумием.

Лев переложил решение текущих вопросов на секретаря Любу с чем она прекрасно справлялась и за что Лев ее очень ценил. А планирование осуществлял директор фонда. Только раза два в месяц Лев посещал их, чтобы принять доклад о делах, молча покивать головой и удалиться.

Лев Сергеевич слушал доклад секретаря о заявках на гранты.

– Объединение «Друзья» подало заявку на получение частичного финансирования на организацию праздников в центрах временного содержания детей и подростков в кризисной ситуации.

– Люба, я этих друзей помню с прошлого года. Им тогда отказали.

– Они хорошо в этот раз подготовились: у них рекомендации комитетов по социальной политике местных администраций и трех наших попечителей. Отказать будет против наших правил.

Лев недовольно поджал губы.

– А что это вообще за деятельность?

– Дети в центры попадают с улицы или после изъятия из семей. Изъятия разные бывают: кого-то забрали – спасли, не дали покалечить, а кого-то против воли забрали. На изъятых детей программа и рассчитана: они в любом случае в тяжелом стрессе, праздник должен облегчить им переживания.

– А уличные тоже на этих праздниках будут?

– Вероятно. Центры обычно смешанные. Детей не делят. Как это, одних поведут на представление, а других нет? Затраты на шоу все равно не меняются, – Люба была отлично вышколена и обучена не включаться эмоционально в суть обсуждаемых вопросов. Но какая-тот мелочная придирчивость младшего Соловейчика ее удивила.

– Мне не нравится. А если мне не нравится, надо отказать.

– Лев Сергеевич, директор уже согласовал.

Согласование директора фонда было предварительным этапом, и могло быть отозвано. Но причины для этого должны были быть достаточно серьезные. Не станет же Лев унижаться, чтобы воспрепятствовать этим проходимцам получить деньги на свои нелепые праздники! Лев разозлился.

– Куда он торопится? – повышая голос произнес он.

Люба решила, что Соловейчик не в настроении и стала стараться не смотреть на него. Он это заметил сразу.

– Люба, что с вами? – проговорил он тем спокойным голосом, за которым обычно следует взрыв.

– Лев Сергеевич, может быть, перерыв сделать? Кофе хотите?

– Вы не ответили.

– Ничего.

– Это не правда! Я что-то не так сказал? – Лев чувствовал, что зацепился за пустяк, но уже не мог остановиться.

– Лев Сергеевич, позвольте мне ненадолго выйти.

– Зачем? – зловеще тихо произнес он.

Из этой нелепой ситуации, в которую себя и Любу загнал своим неожиданным упрямством Лев, уже не было достойного выхода. Он показал себя капризным самодуром перед женщиной, которую уважал за ум и деловые качества и ценил за красоту. Какой-то демон-капризный ребенок распалял его злость на себя и на нее. Люба сидела напротив него через широкий стол. Она попыталась подняться.

– Ну-ка, сядь! – рявкнул Лев.

Люба опустилась и, потупив взгляд, покраснела.

Он, сам не понимая, что и с какой целью делает, поднялся и, обойдя стол, приблизился к ней, встав наискосок сзади. Он смотрел на нее, проникаясь незнакомым прежде чувством полной власти над беззащитным существом при полной безнаказанности. В какой-то момент это переживание достигло такой интенсивности, что он стал задыхаться. И тут же он испытал прилив неудержимого желания и взрывной силы, схватил Любу, порвал на ней одежду и так легко овладел ею, будто она была не человеческим телом, обладающим массой и мышечной силой, а небольшим куском мягкого теста.

На следующий день он заехал в фонд без предупреждения и, проходя мимо Любы, сказал ей как ни в чем не бывало:

– Вчера мы не закончили обсуждение. Жду вас с материалами.

А когда она вошла в кабинет, Лев оглядел ее и без предисловий приказал:

– Раздевайся!

Люба послушно стала снимать одежду. Лев разглядывал ее стройное тело, ее прекрасное лицо и волосы, опять наслаждался полной властью над ней. Но в этот день, в отличие от предыдущего, он почувствовал, как разогнал в ней горячую волну, и как эта волна стала захлестывать и лишать сознания его самого. Ничего подобного он не испытывал с Верой. И Вера это сразу поняла. Внешне ничего не изменилось. Лев все также жил с Верой, все также они были близки. Но как чай, заваренный после того, как заварка уже была один раз слита, отличается от свежего ароматного настоя, так стали отличаться их отношения до и после измены Льва. Лев, конечно, прекрасно понимал, что произошло непоправимое, но его мотивы и действия казались ему понятными и объяснимыми, а, значит, по-другому и не могло быть. Он был очень занят делами и почти не переживал. Поначалу он думал, что эпизод, который он считал случайной глупостью позабудется без последствий. Но получалось иначе. Люба, которую Лев ценил и уважал за ее деловые качества и женское обаяние, разом рухнула в его глазах до положения бессловесного животного, вещи, которой можно распоряжаться. Но она стала необходима ему именно в этом качестве, и день за днем все больше заполняла его память и воображение в свое отсутствие и мутила разум в минуты, когда они были вместе. Отношение к Вере менялось противоположно. Для Льва она оставалась частью его самого, самой лучшей частью. Ему были дороги воспоминания о беде и счастье, пережитом ими вместе. Он был благодарен ей за успех, стремление к которому пробудила в нем любовь. Его продолжала восхищать ее внешность: полное достоинства и спокойной мудрости лицо, в котором эта мудрость потрясающе гармонично сочеталась с еще детскими чертами. Он помнил, что они вместе сотворили чудо. Но как женщина, она стала ему неинтересна. Вера принадлежала ему всем своим существом, но она не умела дарить той телесной радости, на какую была с избытком способна Люба. Их близость высохла.

Веру жег непрекращающийся огонь. Ей нужна была, если уж не надежда на возврат к прежнему, то хотя бы ясность в отношениях, ей был необходим честный разговор. Сначала она решила понаблюдать и выбрать наиболее подходящее время для выяснения отношений. Но с каждым днем Лев был все дальше от нее, и к боли от разрыва их единого тела добавлялся ужас от размеров этой рваной раны. Ждать стало невозможно. Несколько раз она собиралась с духом, чтобы начать разговор, но слезы душили ее, и чтобы не показать этого, она уходила к себе. Лев, конечно, это замечал, и его это только раздражало, а не смягчало. В один из вечеров он пошел за ней, плачущей, чтобы прекратить это тягостное положение уже все равно с каким исходом.

– Что случилось, Вера? – спросил Лев, стараясь быть спокойным, отчего его голос стал холодным.

Вера прекратила плакать.

– Я уезжаю к маме.

– Зачем?