– Аллах да продлит твои дни, – приветствуя сотника на прекрасном французском, склонил голову мурза.

В тоне его слышалась насмешка.

– К чему оружие? – поинтересовался Джанибек. – Не доверяешь?

– Береженого Бог бережет, как говорят русские, – внимательно оглядываясь по сторонам, парировал его собеседник. – Не забывай, ты у самых московских стен. Мало ли кто может здесь объявиться.

– Так это мне следовало бы страшиться, – поигрывая плетеной нагайкой, хмыкнул татарин. – Однако же я перед тобой, как и обещал…

– Не о том речь, – с досадой оборвал его Генрих. – Вернемся к делу.

– Девлет-Гирей благосклонно принял слова твои, как я их ему передал, и готов дать то, что ты просишь, в обмен на ключи от столицы гяуров.

– Передай своему господину, что армия царя Ивана нынче отправляется в Ливонию. Поведет ее князь Вишневецкий. Скоро он будет в Москве.

– Это верно. Мои люди уже видели полки его под Серпуховом.

– Так близко? – Лицо опричника помрачнело. – Значит, времени совсем мало. Но об этом позже. Пока же слушай и запоминай. Нынче я выезжаю в Новгород. Ливонцы там мутят воду, местные жители подняли мятеж против царя. Ну да сил у них немного, так что мы этот скот быстро в стойло загоним. Царь, вестимо, последует за нами, дабы в Новограде на мятежную выю ногою стать. В тот момент в Москве оружного люда немного останется – городовых стрельцов горстка да из моих людей кое-кто. Они-то в нужный миг ворота и откроют. Но свершится это лишь тогда, когда до меня весточка дойдет, что золото уже на месте.

– О том не беспокойся, – заверил Джанибек.

– Да уж нет. – Лицо Штадена приняло хищный вид. – Я вашу породу хорошо знаю. Мне – мое, вам – ваше. Ежели желаете, чтоб ворота открыли, – платите. А нет, так тот путь, что я вам открыл, для вас кровавой рекой обернется.

– Ворота ты открывать умеешь, – усмехнулся мурза. – Что правда, то правда. А только пугать не надо. И без твоих услуг мы в эти земли прежде хаживали.

– Кто ж мешает? И нынче идите. Сколько народу на южных украинах положите, пока через каждую засеку да палисад прорубаться будете? А к тому времени, глядишь, и Вишневецкий с полками объявится. – Сотник для убедительности топнул ногой, точно предрекая скорый подход войск именно в это место. – Так что не больно хвост-то распушай. А теперь особо слушай да на ус мотай. Нынче из Москвы навстречу гетману посольство казацкое вспять идет. При нем дары богатые: меха, злато, утварь драгоценная, прочие царевы подарки. А везут те дары далибожские твои приятели.

Он недобро усмехнулся:

– Сергей Лис да Петр Гонта. Не запамятовал еще?

При упоминании этих имен глаза татарина метнули огонь, и зубы заскрежетали, как несмазанные амбарные петли.

– Вижу, помнишь, – удовлетворенно подытожил Штаден. – Так вот, ежели вдруг такое случится, что царевы дары до гетмана не доедут, то Иоанн хоть и осерчает, и лютиться будет, а все равно погоню за вами не пошлет.

– Добрая весть, – оскалился Джанибек.

– Не, ну ты слышал, капитан, какая падла? Сдал нас шо чихнул. – Возмущению Лиса не было предела.

– Слышал, – подтвердил я. – Впрочем, чему тут удивляться? Нам и до того было известно, что царь велел Штадену извести посольство. Разве что теперь мы знаем, кто будет непосредственным исполнителем царской воли.

Я умолк, и перед глазами у меня встала картина недавнего прошлого: предрассветное утро в Далибоже, польские жолнеры, врывающиеся в открытые ворота, казаки, полураздетые, едва успевшие схватить оружие… В этот миг в крепости было только два полностью одетых и экипированных человека – я и Генрих Штаден. Но со мной ясно, а сотник… Теперь все становилось на свои места. Ворота Далибожа открыли он и Джанибек. Для одного человека засов был неподъемен. И ляхи пришли путем, указанным Штаденом, и Стамбрусского он застрелил, чтобы имя его, не дай Бог, не всплыло. Не ясно только, свою ли он волю тогда исполнял или царево повеление. Но теперь этого, поди, и не узнать. А вот привести Девлет-Гирея на Русь… В этом уж точно царь не замешан.

Образ моего спасителя теперь представал в новом свете, играя красками отнюдь не радужными. Понятное дело, ливонский пленник, оказавшись при дворе варварского, по его мнению, государя, мог страстно мечтать о возвращении домой, и уж конечно, не с пустыми руками. Но открывать путь врагу в сердце державы, которой служишь, как ни крути – предательство.

Тем временем переговоры «на высшем уровне» подошли к завершению. Как сказал бы Лис: «Конец кина». Но сейчас его речь была малосвязна и обильно пересыпана выражениями непечатного содержания.

– Я дам знать тем же способом, что и прежде. Если же вам понадобится меня отыскать, на границе белгородского воеводства есть курган – могила царевича Марефа. Покажитесь там, я очень скоро об этом узнаю. – Джанибек традиционно восточным жестом приложил пальцы ко лбу, груди и животу. – Аллах да хранит тебя на всех путях твоих.

В сочетании с безукоризненным французским восточная пышность речей мурзы казалась странной, почти нелепой.

– Доброго пути, – с довольно сильным акцентом произнес Штаден уже в спину уходящему татарину. – Скатертью дорога. – С этими словами он поднял высверкивающий золотой насечкой ствол и направил его между лопаток своего недавнего собеседника.

Кто знает, о чем думал он в эту минуту, но, простояв так, покуда Джанибек не скрылся за кустами, вестфалец опустил свое оружие и зашагал прочь.

Время шло, и несколько успокоившийся Лис уже отправился принимать, как он выразился, «неконгруентные меры», а я, запершись в четырех стенах, продолжал осмысливать сговор, которому был свидетелем. Положение складывалось критическое. В момент, когда державность России была скреплена лишь фигурой грозного царя, подобный удар в мягкое подбрюшье мог оказаться смертельным. И хотя лично у меня от щедрости государя осталась лишь изжога, а спасение Московской Руси отнюдь не входило в наше задание, поставить институт в известность о происходящем я счел долгом оперативника.

– Джокер-1, – выслушав мои умозаключения, отозвалась база. – Переключаю вас на отдел разработки. – Спустя полминуты в голове звучал уже менторский тон одного из наших высоколобых корифеев. – Все, что вы говорите, – верно. И добавляет некоторые весьма серьезные штрихи к пониманию обстановки в данном секторе ответственности. Однако вам следует помнить, что в описанной реальности Девлет-Гирей тоже совершил успешный поход на Москву примерно в это же время. Его действия на Руси были столь ужасающи, что вплоть до нашествия Наполеона московиты считали годы до Девлетова набега и после него. А Иван Грозный был готов отдать татарам ранее отвоеванную у орды Астрахань. – Ученый муж сделал эффектную паузу, должно быть, готовясь сказать нечто особенно важное. – Увы, надо признать, что без этой скорбной вехи, как и без последовавшего за смертью Ивана IV Смутного времени, невозможно представить себе формирование российской государственности. Конечно, теперь нам известно, каким именно образом войско крымского хана беспрепятственно сможет миновать русские кордоны, однако вы вслед за лордом Баренсом допускаете ошибку, говоря о фатальности наблюдаемых вами событий.

– Джордж Баренс говорил о возможной гибели России? – перебил я разработчика.

– Говорил, – нехотя отозвался тот. – Однако…

– Постойте, – требовательно продолжил я. – Именно поэтому он требовал прислать оперативников?

– Да. Но отдел разработки счел его аргументацию недостаточной.

– А почему же нас перед отправкой не поставили в известность о подозрениях Баренса?!

– Руководство, – с трудом скрывая раздражение, произнес голос институтского разума, – исходило из необходимости оценить ситуацию на месте, так сказать, свежим взглядом. А паникерские настроения Баренса, вероятно, связаны с его переутомлением и пребыванием в состоянии непрерывного стресса.

– Насчет стресса – это верно, – криво усмехнулся я. – Однако же, как и требовал наш стационарный агент, институт прислал оперативников, и я, оценивая обстановку вышеупомянутым свежим взглядом, действительно нахожу ее критической.

– Я поставлю в известность руководство о вашем мнении, но предвижу, что ваше задание останется без изменений.

– И все же попробуйте, – с напором потребовал я. – Ладно, конец связи.

– Джокер-1, погодите, у меня для вас информация, – вновь появилась диспетчер.

– Весь внимание, – с трудом подавляя раздражение, отозвался я.

– Помните, вы спрашивали о женском Покровском монастыре в Суздале?

– Да-да, и что же?

– Если не считать духовных подвигов и мощей – почти ничего, но есть один факт, который, вполне вероятно, имеет отношение к делу.

– Я слушаю.

– Вы, должно быть, помните, Иван Грозный – сын второй жены царя Василия III, Елены Глинской. Первой его супругой была Соломонида Сабурова. После многих лет совместной жизни царь расторг брак, не принесший наследника, и заточил несчастную царицу в этом самом монастыре.

– Печальная история, но сомневаюсь, что лорд Баренс отправился туда, чтобы навестить пожилую леди.

– Она уже умерла, – успокоила барышня. – Но суть не в этом. В последние годы жизни Василия III ходили упорные слухи о том, что к моменту заточения царица была на сносях и родила в стенах монастыря ребенка.

– Это слухи или нечто большее? – насторожился я.

– Об этом никому точно не известно. Государь посылал в монастырь две комиссии, но одну из них попросту не пустили дальше ворот обители, другой же было объявлено, что ребенок и впрямь родился, окрещен Георгием, да только вскоре после рождения скончался от оспы. Колоду, известью обмазанную, будто бы гроб царева сына, к осмотру предъявили, да только бояре вскрыть не решились – неровен час оспу подхватишь.

– Вот оно как. Выходит, есть вероятность, что на самом деле царевич жив. И, похоже, каким-то образом Баренс его нашел.

– Не забывайте. Царевич, если таковой существует, старше Ивана Грозного. К тому же вряд ли он сумеет как-то доказать свое происхождение.

– Или да, или нет, – задумчиво проговорил я, – или… может быть. Информация занятная. Конец связи.

В дверь негромко постучали, вернее, этот стук подразумевался негромким, но кулаком, бившим по двери, сделать это тихо было просто невозможно. Едва я успел ответить, как в мою келейку, наклоняя голову, втиснулся обладатель пудовых кулаков – бородатый верзила с голубыми глазами наивного ребенка. Мне уже приходилось видеть его ранее. Он был одним из тех опричников, которые охраняли покои Якоба Гернеля.

– Вас сотник кличет, – громыхнул детина, и испуганные его голосом пауки в углах поспешили свернуть расставленные сети.

Я последовал за провожатым. Но вопреки моим ожиданиям мы не стали сворачивать ни в орденскую церковь, ни в царские палаты. Путь наш лежал к широкому кремлевскому рву, где возле камней строящегося храма толпился народ.

– Что здесь происходит? – встревожился я, когда мы прошли за оцепление стрельцов, замерших с бердышами наизготовку.

– С утра батогами секли, – не меняясь в лице, лениво пояснил мой проводник. – Потом пытки были, а сейчас, поди, казнить начнут.

Толпа горожан, собравшихся поглазеть на представление, должно быть, уже ставшее привычным, кричала, свистела и улюлюкала, заглушая стоны и вопли, доносившиеся с невысокого каменного помоста. Взоры собравшихся были прикованы к обнаженному по пояс громиле в кожаном фартуке, с молодецким выдохом опускавшему кувалду на руки приговоренных. По моей спине пробежал холодок.

– К-кого казнят? – выдавил я, не имея сил оторвать взгляд от потока крови, струящегося по камням.

– Изменщиков, – безучастно отозвался опричник. Между тем палач отложил свое орудие в сторону, давая возможность помощникам сбросить наземь едва живых мучеников. Заслышав громовой бас моего спутника и увидев его черное одеяние, народ вокруг нас умолкал и расступался. Перед нами спиной к лобному месту стояла густая цепь кромешников. Обнаженные сабельные клинки ждали случая вонзиться в тела неведомых противников, дерзнувших отбить терзаемых сотоварищей. Вряд ли таковые здесь могли сыскаться, но суровые лики опричного воинства были полны решимости не допустить нарушения царского замысла.

– Нам туда? – Этот вопрос едва не застрял в горле. Невольный спазм мешал говорить.

За годы военной службы и работы в институте мне значительно чаще, чем хотелось бы, приходилось участвовать во всякого рода кровопролитиях. Но сейчас… Сейчас, глядя, как, устало вытирая пот со лба, флегматичные заплечных дел мастера протыкают железными крючьями живую плоть, я едва держался, чтобы не рухнуть в обморок.

– Не-а, – мотнул головой недобрый молодец. – Сотник велел привести вас на забаву подивиться да ждать тут, когда сам он объявится.

Между тем на каменный помост два опричника под руки втащили немолодого статного мужчину в рваном, грязном рубище. Тело его было покрыто кровоподтеками, седая борода торчала клочьями, и все же через маску страдания на лице ясно просматривалось выражение гордое и несгибаемое. Молодая палаческая поросль втащила к месту предстоящей казни раскаленную жаровню и с деловым видом замерла по обе стороны ее. Душегуб-наставник взял лежащие тут же клещи и положил их на красноватые уголья. Я опустил глаза, не в силах дальше следить за предстоящей расправой.

– Не поворачивайте головы, – раздался за моей спиной тихий голос, едва различимый за воплями и стонами умирающих.

Больше всего в эту секунду мне хотелось как раз повернуть голову. За спиной, вне всякого сомнения, находилась моя ночная гостья.

– Вы едете к Новгороду вместе с Генрихом Штаденом, – продолжила Софья.

– Да, – едва слышно согласился я.

– Не верьте ему, он страшный человек.

– Это верно.

– Рада, что вы понимаете меня. – Она замолчала и мгновение спустя продолжила: – Стало быть, поймете и в другом. Ночью – это был сон. Забудьте и никогда никому о нем не говорите. Особенно вашему дяде. Так будет лучше и для вас, и для меня.

– Я… – Мои слова заглушил нечеловеческий вой отчаяния, и в воздухе смрадно запахло паленым мясом.

– Водой окати, – гаркнул с эшафота палач.

– Лютует, байстрючье семя, – разъяренной коброй прошипела Софья.

– Палач? – уточнил я.

– Ивашка, вылупок Телепнева-Оболенского. Оттого-то прямой крови боится. Недаром мономашья шапка от него ушла!

Голос смолк. Я обернулся, почувствовав движение за спиной. Женщина исчезла так же внезапно, как появилась. Перед моими глазами плыла однообразная масса бородатых лиц, пялящихся на жуткую казнь. Лишь краем глаза я увидел, как удаляется от места казни, проталкиваясь сквозь толпу, какой-то паренек в бараньей шапке.

– О, а вот и сотник, – раздался над головой зычный голос моего конвоира.

Штаден быстро шел, разрезая толпу, молча пятившуюся при его приближении.

– Вы здесь?

– Где же еще? Разве не по вашему повелению этот детинушка приволок меня сюда?

– Все верно, – кивнул Генрих. – Ну, как вам нравится то, что вы видите?

– Неуместная шутка, – оскорбился я.

– Какие уж тут шутки. Как вы полагаете, кто сей несчастный, коего сейчас рвут на части каленым железом?

– Не имею представления.

– Я вам скажу. Его имя – князь Воротынский. До недавних пор этот доблестный воин считался первейшим из московитских воевод. Ныне же – глядите сами.

– Царь уличил его в измене?

– Уличил. Только измены не было и в помине. Я сам участвовал в допросах и готов поклясться на Страшном Суде, что все, в чем обвиняют заговорщиков, – ложь. Царь попросту устрашился знаменитого полководца и оттого послал его на смерть. После очередной победы князь вернулся в Москву и вдруг узнал, что умышлял извести своего государя. Но поскольку ни о каких предуготовлениях к военному мятежу и под пытками выведано не было, в чем я могу вам поручиться, Малюта объявил царю, что этот старый медведь хотел сгубить его ворожбой. Догадайтесь, кто в том злом умысле князю Воротынскому был первый советчик?

– Якоб Гернель?

– Именно так. Полагаю, теперь у вас нет вопросов о том, что побуждает меня страшиться как за свою судьбу, так и за вашу. Ведь если такое происходит с первейшими, то какова цена наших жизней? А теперь уйдем отсюда, я не могу больше этого видеть!

Колокола звонили в московских церквях, и святые отцы с амвона возносили благодарственные молитвы, восхваляя милосердие Господа. Давно уже в их словах не было столько искреннего порыва, сколько в этот день. Под разухабистые песни и музыку гудошников казаки покидали Москву. С радостным облегчением крестились на колокольни хозяева лабазов, а мужья, глядевшие вслед обозу, кряхтя, почесывали проклюнувшиеся рожки.

– Не журись, капитан, – успокаивал меня Лис на канале связи. – Все будет пучком. И на нашей улице перевернется грузовик с конфетами. Щас я к Байде мотнусь, растолкую ему об останкинских видениях – и к тебе. Ты, главное, за это время сам дров не наломай.

– Каких еще дров?

– Преимущественно деревянных. А то ж тебя на минуту оставь – ты если не в застенок угодишь, так под… избушку попадешь.

– Ты сам будь осторожен. Джанибек, хоть и шальная голова, а храбрости и воинской сноровки ему не занимать. К тому же сколько у него людей – одному Богу известно.

– Утри слезу, – осадил меня Лис. – Я уже обо всем позаботился. Тут давеча котейка за рыбкой прибегал. Я ему слово ласковое на ухо шепнул. А потому ждет мурзу пиковый интерес, и чует мое сердце, шо скоро таки дождется.

Лис гарцевал на своем чистокровном английском скакуне впереди растянувшегося на полверсты обоза, с трудом сдерживая резвость застоявшегося коня.

– А вот интересно, – начал Сергей, переводя тему. – Если местный пахан Иван Васильевич Рюрикович, откликающийся на погонялово Грозный, знал, что конвой по дороге бомбанут, неужто он и впрямь загрузил его матценностями по полной? Штрудель напел, шо тут тебе и золотая казна, и меха, и всего, чего хошь, по три порции на каждое рыло.