Восемь с половиной часов

– А школа? В каком состоянии то здание?

– Оно-то в нормальном, кирпичное все-таки. Два этажа, третий деревянный. Да только не ночевал там никто уж лет сорок с лишним.

– Можете отвести нас туда? Заодно и осмотрим, больше напишем.

Таня уже не сдержалась:

– Вадик! Ты что? Я не пойду.

– Вот, правильно барышня говорит, – подхватил оживившийся старик – нету там ничего. Лучше домой поезжайте.

– Ну давайте мы посмотрим, а если совсем плохо, то уедем. – Предложил Вадик. В умении находить компромиссы ему нельзя было отказать. – Уехать никогда не поздно.

– Как сказать… – пробурчал старик, медленно поднимаясь. – Сейчас ключ возьму. Остался у меня.

Он ушёл в дом. Таня, как и следовало ожидать, тут же набросилась с упрёками на Вадика:

– Ты совсем чокнулся? Ночевать в заброшенном доме! На это мы не договаривались.

– Танюш, ну мы посмотрим и уйдём, если что. Ты же не хочешь застрять ночью в лесу, тем более у нас бензина мало?

– Можно и в машине переночевать. Тёма, ты что молчишь? Зачем ты чай выпил?

– А что? Кстати, вкусный. И печенье тоже. И вообще я жрать хочу. И как ты собралась втроём ночевать в машине?

– Я конечно не против, если она ляжет со мной на заднем сидении… – Начал было Вадик, но Таня его прервала.

– Хватит твоих шуток дурацких! Ну разве вы не видите, что он что-то наверняка скрывает? Эти выражения… «Я живу здесь дольше, чем вы можете подумать», «Как сказать»… И ключ у него нашёлся. От кого он здесь эту школу запирает? И значит, он туда ходит.

Таня бы и дальше продолжала, но старик снова появился из-за двери.

– Идёмте. – Он махнул рукой и стал спускаться по лестнице к двери на улицу. Артём тем временем прихватил из вазочки ещё несколько кусков печенья и спрятал в карманы джемпера.

Они пошли вдоль веранды, в ту сторону, где она уходила в сад. Около стены оказался узкий проход. Завернули за угол, стена скоро кончилась. Они шли прямо; начался небольшой подъём. Ветки кустарника, в основном ивы, свисали с двух сторон на тропинку, их приходилось раздвигать руками. Вадик настойчиво шёл вперёд, Артем за ним, Таня не решалась одна повернуть обратно к машине, да и не в её принципах было бросать друзей, пусть даже во время совершения очень глупых поступков. Из кустов они вынырнули на более широкую просеку, некогда бывшую дорогой, ведущей к той школе. Она шла в гору, по бокам росли могучие старые берёзы, обозначающие аллею, некоторые уже сломанные молнией или ветром, за ними кустарник постепенно превращался в лес. Выглянувшее между туч солнце рваными лучами побивалось сквозь кроны, аллея была тенистой и влажной и поэтому ещё не заросла полностью.

Старик прибавил шагу и устремился в гору, Вадик не отставал от него. Таня оглянулась назад, туда, где аллея спускалась к деревне. Там она уже полностью заросла, берёзы по бокам заканчивались. Между ветками деревьев, где проглядывало чистое голубое небо сквозь лёгкие перистые облака, Таня разглядела ястреба. Он неподвижно реял над полями, раскинувшимися по ту сторону деревни, высматривал добычу. Независимый, свободный, быстрый. Как хорошо было бы иметь крылья и взлететь, за пару мгновений миновать и аллею, и деревню, и устремиться через лес домой, оставив это непонятное и пугающее место, этот провал во времени, этот оторванный от цивилизации угол. Взмахнув крыльями, ястреб полетел в их сторону, издав протяжный резкий крик. Кто знает, может он чуял добычу?

От размышлений насчёт полётов Таню прервал Артём, дожидавшийся её чуть впереди.

– Да-да, я иду. – Таня повернулась и последовала за остальными. Старик с Вадиком уже ушли достаточно вперёд, Тёма с Таней оказались отставшими. – Там ястреб летает. – Ответила Таня на вопрос о том, что она там увидела. Тёма пошёл рядом с ней, хоть это и было неудобно на узкой тропинке. Уставшим и растерянным голосом Таня продолжила: – Ну хоть ты-то понимаешь, что это всё очень странно выглядит? Зачем мы туда идём? Почему ты вечно соглашаешься с ним?

– Ну… тут не всё так просто. Вадик всегда помогал мне, без него меня наверняка отчислили бы.

– Почему ты сам ничего не делаешь? Есть же у тебя голова! К тому же сейчас мог бы и возразить что-нибудь… Мы идём черти-куда, в лес, неизвестно с кем, и на десять километров никого вокруг. Конечно, так и надо!

– Ещё тут такая история произошла недавно… Короче, месяц назад, когда мы выбирать темы к докладу по психологии, Вадик обещал мне придумать хорошую тему… У него-то уже была выбрана, и очень интересная. Но, в общем, я в тот день опоздал на пару, и тему у него не узнал. Когда стали спрашивать, всё что мне на ум пришло – сказать его тему. Может, помнишь, он потом хмурый ходил?

– А, да, припоминаю. Неужели нельзя было отложить с выбором темы?

– Я уже и так откладывал до предела… Да и вообще это спонтанно получилось. Но факт в том, что он, конечно, выкрутился, придумал себе другую, но и на меня злился долго. Да он тоже хорош – вечно пообещает, а потом бегай за ним, напоминай! – И Артём бросил недовольный взгляд на шагающую впереди высокую фигуру. Как бы ни были мы виноваты, мы всегда ищем оправдание для себя, причём в первую очередь перед собственной совестью (если она есть), а потом уже перед другими. Но и доля правды в таких рассуждениях всегда имеется. Сколько бы ни делал Вадик для друзей, о себе он заботился в первую очередь, хоть со стороны это и не всегда было заметно. Впрочем, как и любой другой. Что поделать, такова наша психология. – В общем, я хочу сказать, – продолжил Тёма, – что перечить я ему не буду, по крайней мере, сейчас. Уж извини. – И добавил, уловив недовольный Танин взгляд: – Думаешь, мне наша ситуация нравится? Гуляли бы сейчас где-нибудь в городе… А не по лесу. Тем более, вспомни, сколько раз Вадик делал то, что ты не одобряла, и всё равно добивался своего? Сдаётся мне, что тем самым он стремился доказать тебе и себе свою правоту. Чем больше с ним споришь, тем больше он упирается.

Таня, конечно, помнила, но в том числе и те довольно многочисленные случаи, когда Вадикино стремление доказать что-то было бесполезным, поскольку его мнение оказывалось ошибочным. Жаль только, что, видимо, Вадик этого не помнил или не хотел помнить. Кому приятно вспоминать о собственных ошибках? – приятно только о чужих. Как ни крути, а себя мы всегда пытаемся представить в лучшем свете. Но последняя фраза про Вадика несомненно была правдивой.

Решив оставить эти мысли, Таня поинтересовалась:

– У тебя есть пожевать что-нибудь?

– Только то печенье из вазочки. – Ответил, ехидно улыбнувшись, Тёма.

После нескольких секунд колебаний Таня согласилась. Даже самые твёрдые мнения меняются в зависимости от ситуации.

Впереди послышался тихий резкий шум, чем-то напоминающий хруст рассохшегося дерева. Таня с Тёмой поспешили и быстро догнали Вадика, склонившегося над стариком. Тот упал на колено, споткнувшись о выступающий из земли корень. При этом нога, на которую он упал, согнулась в колене не прямо, а немного в сторону. Старик быстро поднял что-то с травы, вывалившееся из внутреннего кармана пиджака. Вадик наклонился к нему:

– С вами всё в порядке?

– Да-да. – Ответил тот хрипловатым голосом.

– Ваша нога…

– Нет, всё нормально. Просто зацепился на корень.

Опёршись костлявыми руками о другое колено, он тяжело и неуклюже поднялся, и снова друзья услышали странный приглушённый скрежет. Его тело при этом совершало дёргающиеся движения, словно готово было сложиться сей же момент.

– Идёмте дальше, всё нормально. – Ещё раз повторил он слегка настойчивым голосом. Он двинулся вперёд.

– Вадик, Вадик! – зашептала Таня минуту спустя. – Смотри, как он идёт!

– Я это и раньше заметил. – Ответил он тоже шёпотом.

Правая нога Вячеслава Кузьмича сгибалась в колене не прямо, а немного в бок, к другой ноге, а иногда и наружу, слово коленный сустав представлял собой шарнир, способный вертеться во все стороны. Сопровождал это тихий шорох, похожий на шум трущихся гладких поверхностей. Таня вспомнила, что то же самое она слышала и на веранде, только подумала тогда, что это ветер или ещё что-то и не предала значения.

– Что у него с ногой? Вы слышите этот звук?! – Встревожено обратилась Таня уже к обоим ребятам.

– Слышу, и он мне не нравится. Вадя, может, действительно, не стоит ходить туда? – Заговорил Тёма, забыв про собственную аксиому насчёт того, что спор с Вадиком всегда приносит противоположный результат.

– Так даже интереснее, – Пробормотал Вадик, словно не слыша друзей. – Я давно это заметил. Сколько же ему лет? Я, наверное, ещё никогда не видел такого старого человека! – Эта мысль, видимо, приводила его в восторг, как и большинство из того, что он раньше не видел. – Успокойтесь, всё будет хорошо! – Не забыл он подбодрить друзей фразой, которую они слышали слишком часто. А для себя решил непременно попытаться узнать, сколько же лет старику.

Они продвигались всё дальше. Подъём закончился, его сменила ровная когда-то площадка, теперь заросшая кустарником и деревьями, а некошеная много лет трава образовала кочки. Аллея плавно переросла в парк, сейчас уже больше похожий на лес, но сквозь низкий молодняк присматривались стройные ряды деревьев, в основном елей, сосен и лип. У дороги появлялись огромные дубы и клёны, век которых явно уже подходил к концу – часть веток засохли, часть уже были сломаны и валялись на пути. Между ветками, чуть справа ребята разглядели наконец-то долгожданную школу, точнее – всего лишь часть третьего этажа, выныривающую из моря зелени окружающих её деревьев. За стволами, слева от дороги, мелькал полуразвалившийся навес – крыша на опорах, с деревянным полом внизу, раньше служившая в летнее время столовой или спортивным залом в ненастную погоду. Были и ещё какие-то небольшие хозяйственные постройки. Таня всё снимала на фотоаппарат. Старик пару раз оглянулся, ему наверняка это пришлось не по душе, но ничего не сказал. Они обогнули полукруг и очутились перед самим зданием, парадный вход смотрел на них слепыми, почерневшими от времени, двухстворчатыми деревянными дверьми под небольшим навесом, грозившим свалиться на голову тому, кто осмелится прислониться к его гнилым передним опорам. Само здание было из красного, зачастую отбитого кирпича, и выглядело не намного приветливее дверей. В окружающий пейзаж оно совершенно не вписывалось. Учитывая красоту здешней природы, хотелось увидеть что-нибудь столь же элегантное, пусть и сотворённое человеком. А не прямоугольное кирпичное здание без архитектурных излишеств. Третий деревянный этаж, почерневший ещё больше дверей, выглядел совсем неуместно. Кроме того, за годы запустения он обветшал, и создавал впечатление того, что в любой момент может обвалиться. Здание окружали высокие сосны, посаженные на некотором расстоянии от него, видимо, весьма давно; остальное пространство у стен успели самопроизвольно заполнить молодые деревца, достигшие макушками уже третьего этажа.

Без лишних разговоров старик достал ключ из внутреннего кармана пиджака и отомкнул большой замок, открывшийся на удивление легко для замка, провисевшего более 40 лет без движений. Если, конечно, верить старику… А он убрал ключ и рывком распахнул двери. Школа встретила ребят тёмным фойе и заплесневелым запахом…

6

Афанасий Михайлович, усевшись в то же кресло, что и утром, сообщил директору предсказуемую новость:

– К сожалению, мальчика найти не удалось. Мы проверили деревню, лес в округе, все школьные помещения…

– Всё ясно, – прервал Ярослав Карлович усталым, но не менее строгим голосом, – Усильте охрану и… пока идите. – Директор устало смотрел на огонь в недавно растопленном камине, понимая, что ни усиление охраны, ни любые другие меры здесь не помогут. Вряд ли мальчик исчез из школы, да и вообще из комнаты… Да, всё дело в комнате. Точнее – в его экспериментах, в них что-то не так…

– Ярослав Карлович, – продолжил управляющий, оторвав директора от вновь поглотивших его раздумий, – ученики и персонал школы волнуются ввиду сегодняшних событий. Занятия, как вы сказали, были отменены… Надобно объяснить им ситуацию как-то. К тому же, исчезновение ученика заметили и учителя, они доложили мне об этом…

– И что вы им ответили?

– Что ночью его вызвали и забрали к объявившимся родителям. Ночью – чтобы было меньше шума.

– Вот видите, вы во всём прекрасно справляетесь без моей помощи, – слегка язвительно заметил директор, – Придумайте и на сегодня, например, какую-нибудь проверку… порядка в помещениях.

– И ещё, – видя нетерпеливый взгляд директора, Афанасий Михайлович торопился: – Миша Панин, друг пропавшего мальчика, сегодня пытался бежать. И несмотря на все меры, ему это почти удалось… Он залез в продовольственную повозку. Уже у ворот его обнаружили зарывшегося в пустые мешки из-под муки.

– Ну так постарайтесь, чтобы и таких, и подобных случаев больше не было!! Иначе они будут на вашей совести, Афанасий Михайлович! – Глаза директора снова горели, он наклонился вперёд через стол. И указал на дверь.

Афанасий Михайлович уже вскочил и при выходе, обернувшись, осмелился поинтересоваться, пытаясь загладить свою вину услужливостью (не самый лучший способ, но один из наиболее частых):

– Не прикажете ли привести его сюда для опыта?

– Я сам решу, когда и кого сюда приводить! – рычал директор. – У вас ещё предложения?

Предложений больше не оказалось. Уж насколько отважно и независимо держался Афанасий Михайлович в разговорах с директором, тот так умел рявкнуть, что ноги подгибались даже у него. Управляющий неловко спустился по узкой лестнице и с облегчением закрыл дверь на третий этаж.

Очередной раз Ярослав Карлович с усталым видом откинулся на спинку кресла. Он переводил невидящий взгляд с полки на полку многочисленных шкафов, на пляшущее пламя камина, на зашторенное окно, вновь погружаясь в свои раздумья. Нет ничего хуже, когда какая-нибудь мысль не даёт нам покоя, снова и снова возвращаясь и терзая измученный мозг, но такое уж существо – человек: если у него нет проблем физических или материальных, он обязательно придумает себе моральные. Особенно это касается ответственных и дотошных людей, к каким и относился Ярослав Карлович. Он не мог отложить возникшую проблему на потом, пусть даже ненадолго, а пытался решить её немедленно, доводя себя до нервного истощения.

Ошибку допустил именно он. И ни комната, ни ненадёжные дверные замки, ни невнимательный сторож здесь не причём. Взор упал на часы, принесённые утром из той комнаты. И напольные часы, и карманные их показания подтвердили – без пятнадцати восемь. Часы шли чётко, не отставая и не убегая.

В дверь постучали – невысокий молодой парень, прислуживавший директору, принёс ужин. Очень даже кстати. Это был сын Афанасия Михайловича – человек, которому в какой-то мере можно было доверять, и за которого поручился сам Афанасий Михайлович. Посторонних людей здесь категорически быть не должно. Впрочем, этот паренёк только и делал, что приносил еду да растапливал камин. Решив хоть немного отвлечься, Ярослав Карлович принялся за ужин, но перед этим достал из шкафа папку с буквой «П» нам корешке и открыл её на странице Панин Михаил. Даже такое приятное занятие, как приём пищи, директор не мог провести без пользы для своего дела.

За Паниным Мишей числились лишь незначительные нарушения, и в толстый журнал в ящике стола он не удостоился чести быть внесённым. С этим мальчиком директор не работал, поскольку в разделе «личные качества» значились такие, как доброжелательность, открытость, непосредственность, готовность придти на помощь, радушность, неконфликтность… Далеко не лучший перечень для того, из которого хотят создать способного на любые поступки «живого» робота. «Сделать из человека, обладающего необходимыми предпосылками, солдата, готового выполнять любые приказы вне зависимости от степени риска для себя, разумно продумывая и планируя действия, влекущие максимальную выгоду для государства» – вот единственная цель как этих экспериментов, так и существования данного заведения в целом. Сделать робота, машину на биологическом топливе с полным подавлением человеческих инстинктов и принципов индивидуума путём воздействия на мозг химических веществ – вот какую задачу ставил перед собой Ярослав Карлович, днями пропадая в лаборатории, перед ним в свою очередь эту задачу поставила власть. И создание таких машин должно быть быстрым и чётким. В расчёте на это и были выделены средства на проект. Но на самом деле оказалось всё не так просто. Эксперименты пока не имели должного результата, ни один «робот» пока не был создан даже наполовину. И Ярослав Карлович отнюдь не радовался по этому поводу.

Окончив ужин, он отложил папку в сторону и снова направился в лабораторию, посмотреть, какое вещество можно применить для изменения качеств, которыми обладал Миша Панин, на обратные. Взяв несколько, как ему казалось, нужных пробирок, директор пошёл в комнату. Поставив свечу на стол, он нагнулся и вытащил из-под кровати деревянный сундучок, открыл и стал рассматривать находившиеся там колбы, какие-то изъял, другие, принесённые с собой, добавил. Из внутреннего кармана пиджака достал пузырёк побольше, перевернул его пару раз, прикладывая к отверстию носовой платок, и обтёр им лошадиный череп и фигурки чертей. Эту процедуру он проделывал ежедневно, даже если эксперименты не проводились. Всё дело в том, что любой опыт, любые видения, возникающие в голове подопытного, должны опираться на что-то, иметь основу, на которой будут базируются эти галлюцинации. Основой как раз и являлись череп и фигурки, выбранные не случайно – подчинение человеку лошади как животного, всё время получающего от него боль в ответ на невыполнение команд, жизнь в неволе и затем смерть; в добавок – весьма неприятные потусторонние сущности, изображенные фигурками и олицетворяющие боль, мучения – хороший набор для создания самых жутких кошмаров. Причём Ярослав Карлович опрометчиво не задумывался над тем, есть ли эти сущности на самом деле – ему это не важно было, важно то, что представляет собой сам предмет и каково его эстетическое значение, что он подразумевает.

Убрав сундук наместо, директор переместился в письменному столу, взял за ручку верхний центральный ящик. Тот застрял, не выдвинувшись и на треть. Ярослав Карлович нетерпеливо стал дёргать его, расшатывая справа налево. Этот ящик всегда заедало, а он всё собирался его починить или заменить стол. Но как у творческого человека, у него никогда не доходили руки заняться обыденными делами.

Внутри стояло несколько открытых колб, рассредоточенных по ящику в процессе тряски. Вытаскивая их и проверяя, одной колбы Ярослав Карлович не досчитался. Он вытащил ящик почти до конца, так что тот даже наклонился вниз и сзади выкатился опрокинутый пузырёк. А на деревянном светлом дне уже подсыхало тёмно-коричневое пятно от пролитой жидкости. Ярослав Карлович побледнел и схватил свечу. В её трепыхающемся пламени были заметны напряжённые скулы, испуг в глазах. Он взял опрокинутый пузырёк, и лицо его превратилось в белую искажённую страхом маску – уголки рта опустились, показывая нижние зубы. В сосуде раньше находилась жидкость, отвечающая за временные рамки проведения эксперимента. Понятно, сосуд опрокинулся, когда он дёргал ящик.

Иногда мы долго думаем, ломаем голову, но ни до чего разумного додуматься не можем. А иногда мысль приходит сама собой, поражая нас словно молния одинокое дерево – не только внезапно, но и с разумом делая примерно то же, что и с деревом.

Как он мог допустить такое? Идиот! Проводить опасные опыты, при этом не закрепляя ничем пробирки. Судя по высохшему пятну, опрокинулся пузырёк точно не сейчас… Хорошо если утром, иначе получалось, что опыт проходил уже с вылитой жидкостью… Насколько опасно это, правда, Ярослав Карлович не знал точно – ещё одно опущение. Каждое вещество представляет собой точно сбалансированный состав, а тут оно соединилось, как минимум, с деревом и пылью. Но не это больше беспокоило директора – ножом врезалась в его голову мысль, что именно над этим местом на столе стояли часы, оказавшиеся переведёнными непонятным образом. Сколь не безумным казалось это директору, напрашивался только один вывод – вещество каким-то способом взаимодействовало с часами и перенесло мальчика в другое время. Возможно, он всё ещё здесь, только не сейчас.

Ярослав Карлович, швырнув об пол пустой пузырёк, ринулся в кабинет. Он опёрся о стол, наклонив голову, потом с криком смёл со стола все бумаги и книги. Кинулся в кресло, запустил пальцы в волосы. Неужели такое возможно? Как бы далеко не уходил он в своих мечтал о создании супер-людей, какие бы амбиции не возникали в его не совсем адекватном сознании, ни одна робкая мыслишка ни разу не возникала у него о возможности переноса во времени. Но если так, тогда что там – в прошлом или будущем? Есть ли там вообще что-то, или реальность существует только в настоящий момент такой, какой мы её воспринимаем? Словно крысы на выброшенные в канализацию отбросы, накинулись эти соображения на его измученный мозг. Одни вопросы и никаких ответов.

Будучи человеком импульсивным, желающим всё изучить и понять сразу, Ярослав Карлович протянул руку назад и дёрнул за верёвку, соединяющую третий этаж со вторым. Внизу, под кабинетом, находилась комната Афанасия Михайловича, и тот живо подскочил с дивана, услышав нетерпеливый звон колокольчика, подвешенного на стене у потолка. Директор редко его вызывал, только в исключительных случаях. Через минуту управляющий был наверху и наблюдал взволнованного директора за пустым столом, окружённого валяющимися на полу бумагами.

– Приведите ко мне того мальчишку, Панина, немедленно! – Яростный удар кулаком по столу подтвердил незамедлительность выполнения этих действий, и Афанасий Михайлович поспешил исчезнуть.

Ярослав Карлович взглянул на часы – полдесятого. В самый раз. Он резко встал и сначала сходил в лабораторию, потом направился в комнату. Забрал все пробирки, оставленные на столе, в ящик поставил только одну – с той самой тёмно-коричневой жидкостью. Вернул на стол часы, расположив их над пробиркой. Показывали они точное время. Из сундуков он тоже забрал всё, оставив лишь ёмкости с той же жидкостью – сейчас его интересовала только одна гипотеза, которую он и намеревался проверить. В дверях кабинета его уже ждал напуганный мальчик в пижаме. По возможности взяв себя в руки, директор опустился в кресло и проговорил:

– Мне известно, что ты пытался бежать сегодня. Не так ли?

– Д-да.

– Это серьёзное нарушение школьного порядка, а за нарушения наказывают. Тебе придется пройти одно испытание…

– Но меня уже высекли сегодня

– Не смей меня перебивать! – Ярослав Карлович сорвался и снова вмазал кулаком по столу, от натянутой доброжелательности не осталось и следа. – Ты просто переночуешь в одной комнате. – Растерявшись на секунду, директор встал. Сегодня у него не было желания подолгу беседовать с ребёнком, наблюдая за его реакцией, что обычно доставляло ему необычайное удовольствие. Он подошёл к прижавшемуся к косяку мальчику, взял за плечо и повёл в комнату.

– А где Федя?

– Его забрали родители, разве ты не знаешь?

– Прямо ночью?

– Ну да, мы ведь не близко находимся… Они долго добирались.

– А зачем тогда устраивали обыск?

– Ты задаёшь слишком много вопросов! – Рука директора клещами сдавила тонкое плечо, так что мальчик наклонился в его сторону… и тут пальцы соскользнули по пижаме, Миша присел на мгновение, увёртываясь от цепких рук директора, и бросился прочь к выходу. Молниеносными движениями, каких едва ли можно было ожидать от подобного человека, Ярослав Карлович ринулся вдогонку, ухватил мальчика у выхода в прихожую сзади за ночную рубашку и потащил так, что ткань с треском разорвалась, раздался хрупкий звук от разлетевшихся по деревянному полу пуговиц и Миша упал назад. В следующее мгновение железные клещи обхватили запястье и потащили его обратно. Нельзя представить, каких усилий воли стоило директору не ударить хныкающего и сопротивляющегося ребёнка. Не сказав ни слова больше, он швырнул его в комнату и запер дверь. Впервые ребёнок пытался сбежать от него, впервые спрашивал о ком-то, впервые он почувствовал себя так близко к безумию и впервые ощутил себя на самом деле беспомощным.

Самолюбие – сильнейшее и одно из самых худших чувств, оно способно вывести нас из себя даже по ничтожной глупости. Какой-то мальчишка чуть не сбежал от него, он не смог ответить на элементарный вопрос… не захотел ответить, сорвался. А это всё результат того, что действует он неправильно. Уж в способности к самоанализу Ярославу Карловичу нельзя было отказать. Жаль только, что самоанализ не всегда приводит нас к верным выводам ввиду наших собственных особенностей характера. Неудачи, и большие, и мелкие, подстерегают нас на всём жизненном пути, и нельзя столь критично относиться к каждой из них. К настойчивому человеку успех рано или поздно всё равно приходит.

С трудом упорядочив мысли и успокоив себя, директор собрался наконец прилечь отдохнуть.

Утро. Одетый и освежённый на вид, директор ходил по кабинету, дожидаясь гулкого боя часов, свидетельствующего, что уже семь и временные рамки эксперимента закрылись – раньше открывать дверь в комнату строго запрещалось, это могло нарушить ход опыта и вообще привести к непредсказуемым последствиям, которые сам он едва ли представлял. Он с нетерпением то подходил к окну и вглядывался в темноту леса, то перебирал бумаги на столе, толком ничего в них не видя. Наконец настало время открыть дверь в ту злополучную комнату и увидеть результат. Стоя перед дверью с ключом в руке, директор вспомнил, что так он волновался только в самый первый раз. Слегка трясущимися руками он вынул замок из скобы и толкнул дверь.

***

В комнате Ярослава Карловича ждала самая мирная из всех возможных картин: Миша спокойно спал в кровати, закутавшись в одеяло, на столе тикали часы, показывая начало восьмого. Всё говорило о том, что ничего не произошло. Постояв минуту в некотором недоумении, директор разбудил мальчика, выкрикнув громкое «подъём!», как это делали наставники в классах. Собственно, чего он ожидал – что мальчик исчезнет? Это создало бы больше проблем и едва ли прояснило бы ситуацию. Сказав Мише, что он ждёт его в кабинете, директор вышел. Мальчик через несколько минут медленно вошёл в в нему, бесшумно ступая босыми ногами по полу, и остановился около шкафов напротив Ярослава Карловича, восседающего в своём кресле.

– Присаживайся, – сказал тот спокойным тоном, указав на кресло. Когда тот сел, он продолжил: – Как тебе спалось?

– Спасибо, хорошо. – Миша недоверчиво смотрел в скорее озабоченное сегодня, чем грозное, лицо, прикрывая ладонью левое плечо, которому вчера досталось.

– Снилось ли тебе что-нибудь? О чём ты думал, засыпая?

– Мне ничего не снилось, но я думал о том… как… хорошо бы было жить дома и каждый раз так спать.

– Разве здесь тебе не нравится? То, что произошло вчера, не должно пугать тебя, просто не нужно было убегать… Как видишь, ничего ужасного здесь нет. – Директор задумался на минуту о том, как действовать ему в дальнейшем, его отвлёк Мишин голос.

– А что тогда случилось с другими учениками?

Директор взглянул на него, уловил решительный, не верящий взгляд; в нём снова зародилось нетерпение, но он подавил его и ответил:

– Их тоже забрали. Просто перед тем, как какого-нибудь ученика забирают домой, родители и он беседуют со мной о его дальнейшем воспитании, я даю рекомендации… – неуверенно говорил Ярослав Карлович, отчётливо понимая, что на месте Миши он бы тоже не верил в эту чушь. Решив исключить возможность дальнейших вопросов, он сказал: – Ты можешь идти в свою спальню, умываться и готовиться к завтраку.