Пошла, нашла, с ума сошла

— Простите, — покаянно опустила я голову. — Может, давайте тогда приступим?

— Разуйся сперва, говорила же, — проворчала старуха.

Я послушно развязала и сняла свои хендмейдовские шузы. Собралась спрыгнуть с печи, но баба Гроха схватила за руку:

— Куда?! Опрокинешь купель — снова зелье готовить не стану!

Лишь тогда я глянула вниз. Почти треть жилого пространства избушки занимало огромное деревянное корыто размером почти со стандартную ванну, может, лишь чуточку уже. Откуда Грохлома его, интересно, вытащила? И в нем действительно было зелье — во всяком случае цвет у налитой в эту купель жидкости был зеленым. С коричневатым болотным оттенком. А еще я уловила запах — слегка подгнившего мокрого сена в котором кто-то не дождался весны. Нотку гнили, вполне вероятно, добавляли сушеные, а теперь отмокшие черви и мыши, но я не специалист, не берусь утверждать наверняка. Хотя именно с помощью этого зелья меня и собирались сделать тем самым специалистом. Интересно, нужные знания впитаются прямо через кожу, или это еще придется пить? Последнего бы не хотелось. Да и первого, откровенно говоря, не очень. Но не расстраивать же старушку окончательно? Ну, искупаюсь. Не убудет от меня. Потом где-нибудь в речке отмоюсь. А вот пить откажусь. Пусть хоть сердится, хоть прогоняет — не буду. В конце концов у меня тоже есть чувство собственного достоинства, пусть я даже сейчас и голая.

Такие мысли шныряли у меня в голове, когда баба Гроха, не отпуская моей руки, проворчала:

— Ну и чего замерла? Зелье остынет, потом сопли тебе выводи! Ставь ногу-то на приступок да слезай.

Сбоку у печи и правда была деревянная полочка, чтобы легче было забираться и спускаться. Забиралась-то я уже полусонной, никаких приступков не запомнила, а сейчас им воспользовалась и вполне элегантно спустилась на узкую лавочку внизу печки, а потом уже на пол.

— Теперь лезь в купель, — заметив мою нерешительность, сказала ведьма. — И сразу окунайся с головой — нужно, чтобы ничего сухим не осталось.

— Долго не дышать не смогу, — забеспокоилась я.

— А кто тебе велит не дышать? Окунешься — и сразу вынырнешь, потом так лежать будешь, силу впитывать.

— Не горячо хоть? — спросила я, помня, что собралась быть осторожной.

— Не горячо. Полезай, а то и впрямь ведь холодно станет!

Я подняла ногу, занесла над импровизированной ванной, коснулась пальчиками воды… И правда не горячо. Комфортная температура. И тогда я сначала шагнула в корыто, потом уселась, потом растянулась, а потом… Потом кожу стало пощипывать. Сначала слегка, потом все сильней и сильней.

— А! Жжется! — схватилась я за края купели, собираясь из нее немедленно выбраться.

Но ведьма была уже рядом.

— Куда?! — закричала она. — Ишь, неженка! Не боись, не сожжешься! А ну, окунайся с головой!

И она схватила мою голову и сунула под воду. Или что это было на самом деле — кислота, щелочь, средство для избавления от юных дур или для их маринования перед нанизыванием на супершампур?

Я едва не начала орать прямо там — вот бы нахлебалась отравы! Но каким-то чудом сдержалась, зато, с нарастающим ужасом чувствуя, как защипало лицо, отчаянно забилась, забарахталась, и сумела все-таки вырваться из бабкиного захвата и поднять голову.

— Болтун!!! Спасай!!! — завопила я. — Прыгай ей под ноги!

И ежик меня услышал! И бросился, умничка такой, на помощь. Вот только проснуться до конца не успел, глазки, наверное, остались закрытыми. Он вылетел с печки, словно шипастая бомба, описал в воздухе красивую короткую дугу и с громким плюхом шлепнулся в купель с зеленым жгучим маринадом.

Болтун камнем пошел ко дну. Я не сразу смогла его нащупать, потому что было не понять: колются ли это ежовые иголки, или щиплется мерзкая жижа. А когда я все-таки вытащила своего верного товарища, который от ужаса свернулся в клубок, и выскочила вместе с ним из корыта, первым моим желанием было убить старую ведьму. Не до смерти, конечно, но сильно. Чтобы навсегда свои людоедские повадки забыла. Я тихая, спокойная и добрая, но когда меня маринуют, тоже, знаете ли, выхожу из себя.

Однако когда я развернулась к подлой Грохломе, гнев мой тут же сменился страхом. Причем, страхом за нее, старую ведьму. Я уже говорила, что она и так-то красотой не блистала, но тут и вовсе стала похожей на ожившую покойницу. Даже не на ожившую, а просто вставшую из гроба. Ее лицо, темное до этого от времени, морщин и пигментных пятен, стало серовато-зеленым — морщины и пятна при этом как нельзя лучше добавляли ему могильного колорита. Глаза ведьмы были распахнуты настолько широко, что хотелось подставить ладони — выпадут же! А нижняя челюсть повисла так низко, что я была уверена — назад ее уже не вставить.

Но я ошибалась насчет челюсти — та, громко щелкнув, захлопнулась. А потом открылась снова, чтобы выпустить скорбное: «Вот и все…»

— Все? — негромко переспросила я. Громко у меня не получилось, пересохло горло. — Что все? Ежик умер? — И я стала трясти моего игольчатого друга: — Болтун! Болтун! Не умирай!

— Фыр… — едва слышно донеслось из глубин колючего шара.

— Ты не умер! — возликовала я.

— Нет, — развернулся наконец ежик.

— И не умрешь?

— Нет… Да… Нет… Да…

— Прости! Прямо сейчас не умрешь?

— Нет.

И тут зловредная стервятница, лицо которой возвращалось уже к привычному ужасному цвету, выдала вдруг:

— Я не про ежа сказала. Не только про него.

— Мне почему-то кажется, что не про себя точно, — прищурилась я.

— Про себя-то в первую очередь, — печально проскрипела старуха. — Постарела, потеряла сноровку.

— Да уж, остались без шашлыка… — начала я, но ведьма, опять став прежней, раздраженно отмахнулась:

— Не мели ерунду! Ты даже не понимаешь, что сейчас вышло.

— Как раз не вышло. Меня замарино…

— А ну молчи! — совсем уже сердито прикрикнула Грохлома. А потом добавила тише: — И слушай. Я натворила… сотворила… наделала…

— Накосячила, — подсказала я.

— Пусть так, накосячила. А потом и ты помогла. Но ты, ладно, не знала, а вот я… Пора мне на покой. Травку собирать, червей копать… А что посерьезней — все, хватит.

— Так в чем все-таки ваш косяк? — стало любопытно мне. Что интересно, я уже почти успокоилась. Главное, ежик живой. — Косяк не в смысле с травкой… Вы же не ту травку имели в виду?

— Опять ты ерунду мелешь! Помолчи, тебя ведь тоже касается… Так вот, мой косяк… тьфу на тебя!.. моя оплошность с того началась, что я вас обоих с ежом усыпила. Это ведь не только для того было, чтобы под ногами не путались — там кроме сонной еще такая трава была заварена, которая помогает ведьминскую силу впитывать. Болтуну твоему тоже смело дала, потому что ему все равно купель принимать не надо было.

— Но он ее принял… — прошептала я, чувствуя, как немеют от ужаса губы.

— Да, принял. Уже по твоей вине! Зачем было так орать-то?

— Я ведь думала, вы меня замариновать хотите. Для шашлыка.

— Для шплиндлюка, — грубо, но я уже стала к этому привыкать, выругалась ведьма.

— Но ведь щипало же! Знаете, как сильно?

— Потому и щипало, что ведьминская сила впитывалась. Она и должна жечься.

— Предупреждать надо, — буркнула я.

— В этом тоже мой кос… моя вина, признаю, — вздохнула Грохлома.

— Да! — вскинулась я. — Но что теперь будет с Болтуном? В него ведь тоже впиталась… сила… — осознав, что сказала, я зажала рот ладонью.

— Впиталась, — язвительно и в то же время грустно произнесла старуха. — Она и в тебя, и в него впиталась. Сила, предназначенная для одной ведьмы впиталась в двух существ. И я теперь ничего про вас не знаю.

— Как это не знаете? — убрала я руку от рта. — А кто знает?

— Сама и узнаешь. Тут ведь как: или вы только вместе колдовать сможете, но как вы об одном думать будете, не знаю…

— Или? — насупилась я, предчувствуя уже, что ничего хорошего не услышу.

— Или ты сможешь что-то одно, еж что-то другое… А вот кто что именно — как теперь узнать? Только время покажет.

— Значит, вы сделали из ежика ведьмака, — пробормотала я. — Это не просто косяк — это профнепригодность.

— А вот ругаться в моем доме не надо, — почти вежливо попросила Грохлома.

— Чмук! — произнес вдруг ежик.

— Ой, Болтун, ты уж совсем что-то, — смутилась я. — И правда, мы ведь в чужом доме, а ты такое слово… Погоди! Ты научился разговаривать?! В смысле, кроме «да» и «нет»?

— Нет, — проворчал Болтун. — «Да», «Нет», «Чмук»… — немного подумав, добавил: — «Фыр».

— Вот только это, которое на «ч», не надо, а? — попросила я. — Это ведь очень плохое слово. Даже в русском языке аналога нет. Хотя я тебя, конечно, понимаю. Был Болтун, стал еще и колдун.

— Чмук! Чмук! Чмук! — зашелся в истеричном кашле ежик.

А потом вдруг перевернулось злополучное корыто. Болотно-зеленая жижа растеклась по полу. Еще сильнее запахло гнилью. Ведьма вперила в меня сердитый взгляд.

— Это не я! — замотав головой, прижала я к груди руки.

Мы обе с ней перевели взгляды на ежика. Болтун горделиво растопырил иголки. Я мысленно, с невольным трепетом, восхитилась четвероногим ведьмаком и подумала, что неплохо бы еще убрать с пола зловонную лужу. Буквально представила, как она исчезает, и…

— А это уже, кажется, я, — заморгала, глядя на сухой пол.

— С почином вас, — пробурчала старуха.

— Постойте, — дошло до меня. — Так это что, даже никаких заклятий не нужно? Что представил — то и вышло? Вы-то, вон, зелье варили, наговоры шептали…

— Ты себя со мной не равняй, уровни разные. Я высшая ведьма, а ты начинающая. Тебе рано еще с зельями и наговорами работать.

— А вам — поздно, — не удержалась я от подколки.

— Старшим дерзить вообще никому не годится, — проскрипела Грохлома. Не сердито, впрочем, а так, для порядка. И сказала еще: — Ты и без заклятий многое можешь. У тебя ведьмовство по-другому устроено, не как у нас. Здесь же, в этом мире, магия повсюду, сам воздух ею пропитан. Ты в ней — как рыба в воде. Так что, может, и сильней меня стала бы…

— Если бы что?

— Если бы не твой ежик.

— Но вы же сами говорили, что ничего теперь не знаете, как у нас будет.

— Не знаю. И ты зла на меня не держи, я как лучше хотела, — опустила баба Гроха взгляд.

— Не буду. Только вы все-таки скажите, где королевский дворец. И еще… У вас не найдется какой-нибудь ненужной одежды? Хотя подождите, я ведь теперь могу ее наколдовать!

— Постой, Лава Мирос! — замахала руками Грохлома. — Скажу тебе важное. Колдовать можно многое, особенно на людей, на других существ: чтобы сделали то, не сделали этого. Не все, конечно, но многое: вспомнить, чего не было, забыть, что было, полюбить, разлюбить, в отношения вступить… Можно и с вещами так: чтобы пропало, чтобы упало, чтоб в тебя не попало… Ты, вон, зелье высушила. Это все ладно. А вот сделать что-то настоящее из ничего — тут нужна такая сила, которой и у меня нет. То, что из ничего — в ничего и уйдет. Сделаешь хлеб, но им не наешься. Вино наколдуешь — пьяным не станешь: пока вторую чарку пьешь, первая выветрится. Меч сделаешь, одного-другого им зарубишь, а на третьем рассыплется… Так и одежда — растает в воздухе, когда не ожидаешь. К примеру, когда на прием к королю попадешь.

— Конфуз получится, — согласилась я.

— Так и есть. Потому запомни: все самое важное не колдуй, а умом да руками добывай. А одежду дам тебе, у меня на чердаке свадебное платье хранится.

— Чье? — ахнула я.

— Мое, чье еще-то? — обиделась баба Гроха. — Я чужих невест не обкрадываю.

— А… когда была ваша свадьба? — осторожно полюбопытствовала я.

— Свадеб у меня было двадцать семь с половиной… с последней жених сбежал. Но это платье — с самой первой, мне тогда аккурат восемнадцать стукнуло.

— То есть ему… — стала считать я в уме, — …сто девяносто лет?!

— Тебе его носить или на хлеб намазывать? — насупилась ведьма.

Мне оставалось только смириться — все равно другого варианта не было. Пока не было. Доберусь до цивилизации — чего-нибудь придумаю. Наколдую денег — и куплю новое. Нет. Деньги нельзя колдовать это и нечестно, незаконно даже, и опасно: превратятся в воздух на глазах у продавца — пришибет сразу. И за обман, и за колдовство. Или сдаст стражам порядка, а дальше, понятное дело, костер. Так что про наколдованные деньги забудь раз и навсегда, Лавочка! Хм-м… Какое некрасивое сокращение от нового имени. Нужно закрыть эту лавочку. Тоже раз и навсегда. А вот Лавушка — другое дело. Но это меня занесло не в ту сторону… Я ведь думала, где взять денег на новое платье. О! Идея! Будем выступать с Болтуном. Впервые на арене — говорящий ежик! Задавайте вопросы, получите ответы! «Да», «нет» или «чмук»! В смысле, «фыр»… Нет, тоже не годится: во-первых, ежиков здесь не водится, могут испугаться колючего чучелку — прости, Болтун, — а во-вторых, он как чмукнет ненароком, и нас тоже поколотят. Потом стражам порядка сдадут, а там… Повторяться не буду.

Между тем баба Гроха принесла пыльный сверток. Настолько пыльный, что был похож на очень пушистого зверя — без головы, без лапок. Болтун при виде такого чуда даже попятился. А потом как чихнет! В избушке повис пылевой туман. И теперь уже чихать принялись все. Но недолго, потому что я вспомнила, кто я теперь такая. Мгновение — и… пыль превратилась в сосновые иголки, которые с тихим шорохом покрыли и пол, и стол, и нас с Грохломой, и ежика. Последнему это понравилось. Он подпрыгнул, отряхнулся и весело фыркнул. Ну да, иголки же. Почти родственники. А я пригорюнилась: колдовство вышло скомканным. Может, это как раз тот случай, когда не хватило той части силы, что оказалась у Болтуна? Но просить его убрать иголки я не рискнула. Впрочем, это уже сделала старая ведьма.

Теперь я разглядела в ее руках нечто серо-бурое. Это и есть свадебное платье? Оказалось, всего лишь оберточная бумага. Точнее, даже не бумага, а то ли тонкая кора, то ли пергамент — в любом случае что-то весьма хрупкое, поскольку тут же и рассыпалось на кусочки, едва Грохлома попыталась его развернуть. Разумеется! За сто девяносто лет что угодно сделается хрупким. Вполне вероятно, само платье тоже.

Но нет, платье оказалось не хрупким. Но уже и не белым. Не таким серо-бурым, как рассыпавшаяся обертка, но все-таки сереньким. В чуть более темный горошек. Точнее, в пятнышки. И в дырочки — моль в этом мире определенно водилась. Зато оно было длинным и пышным.

— Ну-ка, примерь, — стараясь скрыть разочарование от увиденного, протянула ведьма шедевр местной моды двухвековой давности.

Я примерила. И даже удивилась, насколько впору мне это платье пришлось. Вот только пятнышки с дырочками… Впрочем, пятна оказались всего лишь слежавшейся пылью, от которой Грохлома быстро избавила мою новую одежку. С дырочками было сложней. Я уже хорошо уяснила, что колдовство в этом случае сработать может, но временно, так что смысла в ней не было совершенно. А заштопывать вручную сотни три-четыре дырок — руки отвалятся. Да и времени жалко, его и так уже уйма потеряна. В конце концов, дырочки маленькие, сквозь них ничего неприличного не просвечивает — пусть думают, что они сделаны специально. Вентиляционные отверстия, во! И вообще, фасон такой, отстаньте.

— Спасибо, баба Гроха, — искренне поблагодарила я старую ведьму. — Теперь скажите, где дворец, и мы все-таки пойдем.

— А ты мне так и не откроешь, зачем тебе король? — спросила та.

Я прекрасно знаю по себе: женское любопытство — сильное чувство. Но говорить правду очень не хотелось — ладно бы это касалось меня одной, но ведь все ради Гоши! Не могла я рисковать. А врать не хотела. Не люблю, да и не умею толком. Поэтому я мотнула головой и снова сказала:

— Простите, это личное.

— Имей в виду, — погрозила пальцем Грохлома, — король непотребства не потерпит!

— А в чем оно может заключаться? — удивленно подняла я брови. — Я теперь одета. Обувка тоже имеется. Или во дворец в такой не пустят? У вас, случайно, туфелек не найдется? Вы же на свадьбе в туфлях были?