Игры с Вечностью

− Работа. Четкий график, ранние подъемы… – она мотала головой, хотя уже согласилась внутренне с отцом, просто хотела его немного подначить.

− Я же тебя не кирпичи класть, и не на завод в токарный цех отправляю, – он засмеялся. – С твоим маникюром, я представляю: «Папа, я сегодня треугольную многозаходную резьбу на штифты наносила». Ха…ха…ха! – его согнуло от смеха. – Не могу! Я тогда все на свете попутаю. О такой дочери мечтать только можно.

− Ага. Почему бы мне в таком случае сантехником не пойти работать? – она рассерженно посмотрела на него. − За бутылку паленки унитазы чинить? Тоже мне юморист нашелся.

− Анюта, работа любая уважаема, если она не одним местом делается, – отец укоризненно посмотрел на дочь. – Ты же на финансиста училась, в этом разбираешься хорошо, и любила предметы. Давай, я тебя на эту должность устрою куда-нибудь. Но к себе не возьму, а то гонять буду по работе, без снисхождений.

− А я к тебе и не пойду, – она положила на подушку голову. – В воскресенье я тебе назову место, куда я устроюсь. Дай время подумать.

− Не вопрос. Не выспалась?

− Да, вчера танцевала всю ночь.

− Ну тогда спи. Не мешаю, – он развернулся.

− Ага. Давай, увидимся.

− Давай.

Она заснула сразу. Ей снился Лондон.

Англия. Лондон. 1830-е гг

Туман плыл над Темзой, заволакивал горизонт, утяжелял воздух. Туман покрыл все: сады, мосты, площади и старое Вестминстерское аббатство с его кладбищем, на котором за прошедшие века упокоились Уильям Блейк, Чарльз Диккенс, Альфред Теннисон, и немало других английских мастеров слова. Теперь от них, собранных вместе в Уголке Поэтов, остались только серые плиты, кельтские кресты и глыбы памятников с эпитафиями. Sic transit Gloria mundi, – «Так проходит слава земная». А туман царствовал над Лондоном. Он даже скрыл купол великого творения Кристофера Рена – Собор Святого Павла, одну из жемчужин столицы Англии. Архитектор возводил собор на протяжении тридцати трех лет, и теперь любому прохожему было заметно, насколько монументально это строение, требовавшее кропотливых расчетов и нечеловеческих усилий при строительстве. Говорят, что пожилой Рен, когда в 1708 году завершил строительство, плакал над своим детищем от счастья. Уникальность этого собора еще и в том, что благодаря точным расчетам архитектора, многотонный козырек над входом держится только под тяжестью несущей стены. Колонны, на которые он якобы опирается – всего лишь красивый муляж. Между их вершиной и козырьком небольшой зазор. Архитектор не хотел ставить эти опоры, но духовенство, опасаясь, что козырек может рухнуть и накрыть собой проходящих людей, настояло на этом. Кристофер Рен послушно развел руки, молча кивнул и сделал все равно по-своему. Что же, виват, гений! Козырек за века существования собора так и не обвалился.

Как раз на творение Кристофера Рена и смотрела Анна Диманче, восхищаясь благородностью линий и монументальностью неоклассицизма. Она жалела, что купол скрывал туман, но даже фасад, видимый в белой пелене, впечатлял и очаровывал. Англия встретила француженку туманом, и вот уже третий день он не хотел оставлять эти древние кельтские земли. Холод ноября обещал скорые заморозки. Если вы зимой никогда не видели тумана, витающего над сугробами, то отправляйтесь на родину Уильяма Шекспира, и там непременно встретите это редкое природное явление. Английская погода и холодный британский юмор – вещи на любителя…. Истинная парижанка, каковой была Анна, видела, конечно же, и на своей родине величественные соборы, красивые аббатства, громадины дворцов и замков, но здесь все было абсолютно другое. Пролив Ла-Манш разделял не две страны, а два мира. Я не берусь утверждать, что англичане и сейчас не любят французов, но издревле взаимопонимания между кельтами и галлами не было. Чего стоила хотя бы Столетняя война, длившаяся с 1337 по 1453 годы! Примеров такого долгого противостояния между народами история больше не помнит (и, слава Богу!). Об этом и промелькнула мысль у Анны, когда она смотрела на хмурые бледные лица прохожих. Чопорность, непроницаемость и невозмутимость англичан разительно отличалась от французской ироничности, быстроты и хитрости, которая особенно впечатляла на лицах парижских Гаврошей, привычных для жителей этого города так же, как и туман для лондонцев или солнце для римлян. То, что она иностранка, было видно сразу – от открытости смуглого лица до покроя платья по последней парижской моде. Это ей не мешало, и даже наоборот, она не раз замечала восхищенные взгляды мужчин, отлично скрываемые под полуприкрытыми веками. Показывать эмоции бестактно для джентльмена, это одна из основ чести. Анна все прекрасно понимала, и забавлялась, иногда посылая быстрые улыбки в их стороны. Ни один из испытуемых этой красивой и веселой девушкой не прокололся и не выдал изменившимся лицом чувств. Надо отдать должное джентльменам, – я бы не смог устоять под ее чарами, хотя, воспитание – это сила, и оно у меня далеко не британское.

Анна об Англии и ее жителях знала не понаслышке, вернее, понаслышке, но от компетентного человека – гувернантки по имени Гленн, уроженки туманного Альбиона, которая с детства воспитывала мадемуазель Диманче, и рассказала о своей родине все. Гленн отличалась от породы строгих и невозмутимых представительниц своей профессии английского происхождения так же, как арабский скакун отличается от лангедокского першерона, в лучшую, разумеется, сторону. Она обладала отличным чувством юмора, отзывчивостью, добротой, легким характером и общительностью. Если ее сослуживицы славились своей строгостью и образованием, то Гленн не худшую образованность сочетала с человечностью по отношению ко всем, от кошек до стариков. Этим она и понравилась Полю Диманче, отцу Анны. Мать Анны, Жюстина, вышла за Поля очень рано, когда ей только стукнуло пятнадцать. Она не знала любви, ее замужество спланировали, даже не спросив мнения. Поль был сыном одного из наполеоновских генералов, и это решило все дело. Свадьба состоялась в 1810 году, когда император имел небывалую силу, и его верные соратники, генералы и маршалы, пользуясь всеобщей любовью и уважением, были еще и богатыми людьми с неплохими связями, и именно на это рассчитывал отец Жюстины, помощник прокурора. А потом наполеоновский режим рухнул, погребя под своими обломками и отца Поля, и отца Жюстины. К тому времени в семье Диманче уже было двое детей, – Анна и ее старшая сестра, которая скончалась от тифа в возрасте двенадцати лет. Анне тогда стукнуло пять. Давно же это было…. Сейчас ей двадцать, и у нее назначена свадьба через два месяца. Мать после смерти старшей дочери тихо помешалась, и муж поместил ее в клинику для душевнобольных. Это случилось после того, как Жюстина хотела утопить Анну в ванне. Зачем она это пыталась сделать, больная женщина не смогла объяснить, и Поль, чтобы не искушать судьбу, решил избавиться от супруги. Главное, чтобы это было на пользу дочери, которая составляла все счастье его жизни. После эпизода в ванне Анна приобрела на всю жизнь страх перед водой, хоть и пыталась бороться с этим. Поль, профессор юриспруденции в Сорбонне, дневал и ночевал в лекционной, и как практикующий, к тому же адвокат, не находил времени следить за дочерью. Поэтому в жизни Анны появилась Гленн, которую рекомендовал Полю его друг. Тому человеку англичанка доводилась дальней родственницей, сбежавшей во Францию после какой-то ошибки юности. Что это было, Поль не знал, да и не хотел знать. Ему было достаточно, что она любила его дочь как родную, заботилась о ней и давала избыток полезной информации, которую малютка впитывала с радостью.

Гленн очень скучала по своей родине. Это было странно, потому, как во Франции все лучше. Например, кухня. Она отличалась от английской так же, как погода в Лондоне и Ницце. Французы более общительные, открытые. Но гувернантке было все равно. Видимо, этот туманный остров влюблял в себя своей строгостью… А быть может, она оставила в Британии кого-то, по кому скучала? Я думаю, каждого человека тянет в те места, где он провел свое детство, и именно это все объясняет. Детство Анны сопровождали легенды о рыцарях круглого стола, страшилки о ведьмах и черном псе, рассказы об обычаях консервативного острова. Анна впитала все это в себя, и теперь знала Англию не хуже ее жителей. Может, поэтому она и поехала в Лондон, чтобы наконец-таки увидеть своими глазами страну, о которой столько слышала. Отчасти так, а отчасти ей захотелось немного оторваться от своей обычной жизни, и, отстранившись от обыденности, поймать правильные мысли. Причиной поездки так же служило и скорое замужество. Нет, Анну оно не пугало, она скорее даже стремилась к нему, но что-то все равно останавливало. Она была готова поклясться на библии, что любит Жана, своего избранника, но любовь была не такая, о какой она читала в бульварных романах, коими были усыпаны парижские витрины, так же, как тюльпанами амстердамские рынки. В них любовь горела, сбивала сердечный ритм, кружила голову, а здесь…. А здесь она относилась к своему избраннику с нежностью, привязавшись к нему за годы дружбы, предшествовавшей помолвке, она его уважала, ценила и прислушивалась к его мнению. Жан ее устраивал. Он был умен, образован, обходителен, интересен, красив наконец-таки, да и любил ее безумно. Но что-то мешало. Головой Анна понимала, что он идеальный спутник жизни, который никогда не обидит и словом, который будет исполнять любые прихоти. За ним она сможет себя чувствовать как за каменной стеной, купаясь в деньгах его отца–банкира (хотя она далеко не ради денег выходила замуж). Но это говорила голова. Чувства утверждали, что ей нужно съездить в Англию и успокоиться, обдумав еще раз шаг. Гленн, с которой Анна делилась всем, тоже говорила, что у воспитанницы любовь, просто такие чувства бывают много позже, когда уже есть совместное прошлое, и удивлялась подобному в столь раннем возрасте. Она советовала выходить замуж, не задумываясь, потому что с подобным раскладом Анна до конца дней будет счастлива и никогда не разочаруется в избраннике. Последняя послушно кивала, но Жан казался ей слишком… слишком правильным, что ли? Она хотела, чтобы ее избранник был более мужественным, открытым и эмоциональным, нежели сын банкира, который отличался молчаливостью, податливостью и спокойствием. Но эти мысли были лишними, как прекрасно понимала не по годам умная девушка, знающая, что с темпераментным мужем жить намного сложнее.

Из этих раздумий ее вывел незнакомый мужской голос, чуть хрипловатый, глубокий и приятный.

− Как приятно вернуться домой. Ты еще стоишь, детище старого волшебника? – говоривший мужчина с улыбкой и непередаваемой нежностью смотрел на собор, как будто это была не груда камней, а красавица в подвенечном платье.

Анна обернулась. В паре шагов от нее, на пару ступенек ниже стоял загорелый молодой человек, безупречный костюм которого, цилиндр и трость указывали на определенное положение в обществе. Высокий, широкоплечий, с темно-каштановыми вьющимися волосами и ироничным взглядом карих глаз, он мог считаться даже красивым, хотя Анна привыкла мерить красоту несколько по иным, французским меркам. Там в цене была утонченность и гибкость, а не сила и гордая стать, которая отличала незнакомца. Он был так же физически крепок, как и ловок, судя по его небрежной позе и легкости, несмотря на силу, интуитивно прослеживавшейся в фигуре. Анна удостоверилась в этом, когда он молниеносно перепрыгнул через три ступеньки, чтобы оказаться около нее.

− Мадемуазель, простите, что бестактно прервал ход ваших мыслей, заставив обернуться ко мне, – он с достоинством поклонился, проговорив извинения на чистейшем французском языке. – Я очень долго не был дома, и не смог удержаться от подобной реакции, глядя на символ моей родины.

− Я принимаю ваши извинения, – с достоинством произнесла Анна, после чего не удержалась от чарующей улыбки. Наконец-таки нашелся тот англичанин, который не боится проявления своих эмоций, и извиняется только ради приличия, не считая это преступлением. Анна с самого начала, как только ее нога коснулась пирса в Дувре, столкнулась с холодностью, отличавшей бриттов от всех остальных жителей мира, и это ее угнетало. Услужливая вежливость, безупречность манер и выправка всех – от прислуги до лордов, ее раздражала как красная тряпка быка, но сделать с этим она ничего не могла, чтобы не показаться бестактной. Приходилось подчиняться традициям, и ловить безразличие в вежливых глазах. А тут искренний и открытый молодой человек, настолько загорелый, что его трудно было принять за англичанина. Но если джентльмен говорил, что это его дом, значит, он не врал. И откуда у него чистейшее французское произношение? Ей стал интересен этот субъект, олицетворявший собой одну большую загадку.

− Позвольте представиться: Виктор Эван Макнэрн, – он опять поклонился. Безупречность манер выдавала прекрасное воспитание.

− Анна Диманче, француженка. Можете говорить по-английски, я отлично знаю этот язык, – она сделала книксен. – Но откуда вы так отлично говорите по-французски? Вы же англичанин?

− Я шотландец, мисс, – он перешел на язык Шекспира. – Но для вас это, наверное, одно и то же. Простите, если я ошибаюсь, – он наклонил голову, и снова выпрямился.

− Прощаю. Я понимаю различие.

− А французский я изучил в Марселе, где ходил под парусом на торговой шхуне с французской командой, – Виктор принял выжидающую позу.

− Вы моряк?

− В какой-то степени, мисс. Я младший сын в знатной шотландской семье. Мои предки носят баронский титул уже восемьсот лет, но мне он не светит, так как у меня четверо старших братьев. Поэтому я, с благословения моего отца, отправился в пятнадцать лет из родного дома в Вест-Энде бороздить просторы мира. Это была моя мечта с самого раннего детства. Я мечтал открыть новые страны, но, к сожалению, все континенты давно открыты. Простите, быть может, я вас утомляю излишними подробностями?

− Нет, что вы. Мне очень интересно вас слушать, – Анна опять улыбнулась. – Продолжайте, прошу вас.

− Сейчас мне двадцать восемь, я объездил полмира, и вот, только сегодня ночью ступил на родную землю. Я устал от скитаний, и мне хочется иметь что-то свое, постоянный уголок, возвращаясь куда, я буду счастлив.

− Кстати, а как вы поняли, что я француженка?

− Вы одеты по парижской моде. Я последние полгода жил в этом городе. У меня родственники имеют квартиру на Арбр Сек, у них я и гостил.

− Какое совпадение: я родилась и выросла на этой улице. Возле набережной Лувра, – она посмотрела на незнакомца с симпатией. – И как вам Париж?

− А я жил возле Сент-Оноре, в паре кварталов от вас. А Париж бесподобен! – Виктор в восхищении развел руками, как дирижер перед оркестром. – Этот город заставляет удивляться даже того, кто видел многие страны, поверьте мне. Но здесь, – он неопределенно кивнул в сторону творения Рена, – мой дом, и вы не поверите, даже в Тунисе и Дели я мечтал о туманах над Темзой и рождественской индейке, которую моя мама, не смотря на штат поваров, всегда готовила сама.

− Вот и моя гувернантка, Гленн, всегда повторяет, что красивее Англии она ничего не видела…. Вы так тяжко вздохнули, – Анна с участием посмотрела на него. – О чем-то жалеете?

− Да. Жалею, – Виктор с печалью посмотрел на плиты ступеней, доставая сигару. – Я вернулся сегодня утром в свой дом, впервые за тринадцать лет, и не увидел там своей матери и двоих братьев. Я думал, что мы все вечны, но жизнь доказывает обратное. Мать уже три года как… – он поморщился, и замолк. – В любом городе мира я всегда помнил о ней, и молился за нее. Заказывая кеб на вокзале, я с радостью и нетерпением ждал, что она кинется мне на шею, как только я переступлю порог дома, но вышло не так. Мне очень ее не хватает. Да и дом чужой, мне там никто не рад. Только она радовалась бы моему возвращению…

− А братья? Что с ними?

− Они оба были офицерами в Индии. Отец мне сегодня рассказал, что их убили в один день, но один умер под Индауром, а другой в Агре. Просто так совпало. Я не буду вас утруждать подробностями произошедшего. Это ни к чему.

– Да, конечно. Вам, наверное, тяжело говорить об этом. Я знаю, что такое потеря. Моя мать умерла, когда мне было пять. Я ее не помню, о ее смерти рассказывал отец, но он с такой болью отзывался о ней, что я уверена – это была прекрасная женщина. Я выросла без нее.

− Грустная история.

− Очень.

− Как вам в Лондоне? – Виктор тактично сменил тему, чтобы не затягивать создавшуюся паузу.

− Красивый город. Но все люди какие-то не настоящие. Говорят не то, что чувствуют, скрывают эмоции, ведут себя так вычурно, будто минимум наследники престола. Ах, да, извините. Вы спросили о городе….

− Отчасти город – это его жители. Я с вами во многом согласен. Но сам Лондон от этого менее красивым не становится, – Виктор оперся на трость.

− Да, несомненно. Он не похож на Париж абсолютно, но в нем есть прелесть, – Анна поежилась от холода.

− Вы замерзли? Позвольте нанять для вас ландо, и оно отвезет вас, куда скажете, – Виктор поклонился. Он был воспитан как настоящий джентльмен, и принял этот жест за намек, что пора прекращать разговор, потому как он порядком наскучил. Он не учел, что Анна француженка и поэтому искренне замерзла, а не разговаривает жестами и намеками, как английские леди.

− Позволяю, – Анна сказала это несколько холодно, принимая жест Виктора за попытку избавиться от себя. Она подумала, что он застеснялся откровенности разговора, темы, которая звучала до того. Все-таки, как подумала она, он истинный англичанин, тоже скрытный и чопорный, судя по жесту, который он проделал с миной пэра Палаты Лордов.

Виктор с непроницаемым выражением лица предоставил ей руку, на которую она оперлась, и они начали спускаться вниз со ступеней. Он стал показно-почтительным с ней, так как его самолюбие было задето неожиданным намеком с ее стороны, а холодный тон Анны подтверждал подозрения, как бы перечеркивая теплый разговор, предшествовавший ее жесту. Она не хотела прощаться с ним, а он с ней, но возникшее взаимонепонимание требовало этого. Его восхитила красивая француженка, а ей показался очень интересным этот мужчина; но всего за секунду она почувствовала разочарование, а он раздражение. Когда девушка садилась в ландо, Виктор подал руку, помогая подняться на ступеньку, и после того, как она села, низко поклонился.

− Позвольте выказать восхищение вашей красотой, мисс. Вы очаровательны. Мне жаль, что мы так мало смогли узнать друг о друге, – он распрямился.

Она поразилась теплу и грусти в его голосе, и поняла, что чего-то не понимает. Он действительно был загадкой. Она достала из маленького ридикюля визитку отеля, в котором жила, и произнесла:

− Мне тоже жаль этого, – она протянула ему визитку. – Вы можете меня найти там. Мне бы не помешал гид по Лондону, если вы не сочтете это навязчивостью с моей стороны. Я думаю, француженке прощается некоторое отступление от правил?

− О да, мисс! – Виктор изысканно и одновременно радостно улыбнулся. – Можете не волноваться, что мной будут неправильно поняты ваши слова. Я весь к вашим услугам, – он опять поклонился.

− До встречи, – она очаровательно улыбнулась. Виктор закрыл дверь, назвав кучеру адрес и попутно сунув ему серебряный шиллинг. Возница этому крайне обрадовался, и ландо тронулось.

Встретились они на следующий день, после обеда. Туман наконец-таки прошел, и выглянуло солнышко, столь редкое для города, где половину дней в году выпадают осадки. Холодное ноябрьское светило не грело, но преобразило старый город до неузнаваемости, и Анна поразилась строгой красоте столицы Британии. Виктор договорился о встрече, как и надлежало настоящему джентльмену с помощью письма. В письме он предложил прогуляться по Сити. Она ему ответила, передав согласие через посыльного, и через два часа они стояли перед Тауэром. Маршрут придумали по ходу, решив пройти вдоль Темзы к Вестминстерскому аббатству, и от него к Букингемскому дворцу. Виктор был интересным рассказчиком, и она заслушалась подробностями постройки зданий, тем, кто в них жил в разное время, и легендами старого города. Когда он закончил рассказывать об эпидемии чумы и великом пожаре 1666 года, уничтожившем 68% города, они подошли к аббатству.

− Давайте постоим немного. Оно величественно, – Анна посмотрела ввысь, на тонкие готические шпили башен, как иглы, устремляющиеся в небо.

− Согласен. Его в современном виде начали строить в середине XIII века. С перерывами это происходило в течение пятисот лет. Это – символ нашей родины, место коронации и вечного упокоения наших королей, – Виктор не без гордости посмотрел на Иерусалимские ворота Соборной церкви святого Петра.

− Вы столько знаете о Лондоне. Я просто поражена.

− Просто я люблю его, – Виктор улыбнулся.

− Я тоже, как мне кажется, полюбила этот город. У меня к вам просьба.

− Я к вашим услугам, мисс, – Виктор по привычке встал по стойке смирно, готовый на все.

− Я бы хотела попросить вас обходиться без этого, – Анна умело передразнила джентльмена, приняв его же позу. – Не обижайтесь на меня, я понимаю, что вы прекрасно воспитаны, но мне это мешает при общении с вами. У меня ощущение, только не примите за оскорбление мою прямолинейность, что я общаюсь с врагом, а не с другом, таким холодом веет от ваших английских манер. Сделайте исключение в честь меня. Это и есть моя просьба. Будьте в общении со мной таким, каким вы были бы, скажем, с младшей сестрой. Это возможно?

– Для меня возможно, Анна, – Виктор тепло улыбнулся.

– Вот, совершенно другое дело, – она тоже улыбнулась. – Вам идет улыбка.

– Спасибо. Вы знаете, а мне очень жаль, что у меня нет такой младшей сестры, как вы. У меня даже ощущение, что мы раньше встречались с вами.

– Мне тоже так кажется, вы мне очень знакомы. Но чему удивляться? Арбр Сек небольшая улица, может быть, мы с вами сталкивались в Париже.

– Скорее всего. Это все объясняет. Наверное, потому мы с вами и нашли общий язык так легко, ведь во мне частичка вашей родины, а в вас моей. Я долго жил в Марселе, а вы воспитывались на Шекспире, – Виктор достал сигару.

– Тонко подмечено, месье, – она весело кивнула.

– Быть может, между нами намного больше общего, чем просто жизнь на одной улице в течение полугода? – Виктор вопросительно поднял брови. – Что вы любите?

– Я немного не поняла вопрос. Мои увлечения? – Анна перевела взгляд с ажурных стрельчатых окон собора на мужчину.

– Не совсем, – он прикурил. – Я люблю свободу, путешествия, собак, оружие и вкусную еду. Что любите вы?

– То же самое, – она с интересом посмотрела на него.

– И оружие?

– И оружие, но только холодное. Я раньше занималась фехтованием на рапирах у друга моего отца.

– Мне больше нравится сабельный бой, но это не важно. Я приятно поражен, хотя, конечно, вы озвучили далеко не полный список.

– Конечно. Полный список очень длинный. А вы? Что вы не любите? – спросила она в свою очередь.

– Не люблю ложь в людях, дураков, фанатиков и неожиданные препятствия.

– Я тоже не люблю любые проявления лжи и дурости, – она кивнула. – А мы с вами похожи, не смотря на то, что родились в разных странах. Вы, месье, очень интересный человек, и я рада, что в Англии, куда я прибыла одна, у меня есть такой спутник.

– Я тоже этому рад. Анна, а разрешите личный вопрос.

– Разрешаю, если он тактичен.

– Я надеюсь, – Виктор кивнул. – Как вас отпустили одну в другую страну? Это же может быть опасно.

– Я совершеннолетняя, и отец не возражал тому, – Анна посерьезнела. – Да и кто мне может запретить делать то, что я хочу? Даже муж, будь он у меня, не послужил бы препятствием путешествию. Я не зря сказала, что люблю свободу. Я ее ценю больше всего на свете.

– Я сам такой, и ни за что на свете не позволил бы себе ограничивать кого-либо, будь то жена или дети, – он оперся на трость. – Но это редкость; Европа живет еще в прошлом веке, и женщина, по мнению большинства мужчин, создана для кухни.

– Фи, – она поморщилась. – Хотя, так и есть, многие придерживаются подобного мнения.

– Так вы говорите, что ваше сердце свободно, раз вы еще не замужем? – поймав паузу, Виктор хотел придать непринужденность тону, но немного сфальшивил, несмотря на всю выправку. Вопрос был очень интересен для него, потому как всю прошлую ночь он не мог уснуть, думая о красивой парижанке. Причин этому он не находил, хотя под утро набрел на неутешительную для себя мысль. Она гласила, что Виктор слишком долго бороздил моря и океаны, и пришел его черед остепениться, завести семью. Отсутствие длительных отношений с женщинами делало свое дело, хотелось нежности и ласки, хотелось, приходя в свой дом видеть родного человека, составляющего счастье всей жизни. Одним словом хотелось быть любимым. Вторая мысль Виктора говорила, что его жажда счастья и одновременный с этим страх одиночества заставляют придумывать чувства, и поэтому он увлекся Анной настолько, что не может нормально спать. Вот что он надумал под утро, но легче от этого не стало. Все было сложно, и чтобы не говорил разум, сердце действовало по-своему, заставляя двигаться навстречу чувствам. Виктору на самом деле казалось, что он ее где-то уже видел, и присутствовала уверенность, будто они виделись не на Арбр Сек, а она ему когда-то снилась… Но это были простые домыслы. Главное, в присутствии Анны он чувствовал полнейшее спокойствие, какого не было долгие годы в его бешеной жизни. Виктору очень хотелось услышать, что ее сердце свободно. Он понимал: вряд ли на что-то возможно рассчитывать, она здесь на пару недель, по истечению которых они навсегда расстанутся. Но разум ничего здесь не значил, впервые в его жизни отказываясь подчинить себе сердце.

Итак, вопрос прозвучал. Сначала брови Анны, вопреки ее самообладанию поползли вверх, потом она вернула их усилием воли на место, и громко выдохнула.

– Неожиданный вопрос, – она даже не знала, что ответить.

– Простите мою бестактность… – Виктор поклонился. – Долгие годы общения с матросами и солдатами обтесали мои манеры и не самым лучшим образом отразились на…

– Перестаньте, – она приложила палец к своему рту, призывая к молчанию. – Я принимаю ваши извинения, тем более что сама попросила общаться со мной без особых манер, как со своей сестрой, а ей вы в праве были бы задать такой вопрос, – она лукаво улыбнулась. – Давайте впредь договоримся с вами: вы были со мной с самого начала очень открыты, доверяя мне, и с моей стороны было бы некрасиво отвечать вам обратным, тем более я сама этого не хочу… Я вам доверяю. С первых минут знакомства мы нашли общий язык и не будем это портить недомолвками…. Конечно, воспитанной девушке не правильно так говорить, – она помедлила, – но вы можете спрашивать меня о чем угодно, как и я вас. Договорились?

– Договорились, – он протянул ей ладонь для рукопожатия. – Будем друзьями?

– Да, именно так, – она ответила на приветствие. – Мое сердце занято. Это не тайна, просто вопрос был неожиданный.

У Виктора екнуло сердце, но на этот раз он ничем этого не выдал, сохранив улыбку.

– Я рад, что вы не одиноки, ведь это было бы удивительно для столь красивой девушки. Я бескорыстно завидую вашему будущему мужу, потому что такую девушку как вы можно никогда и не встретить в своей жизни. И лично я таких не встречал, хотя и видел немало прекрасных и умных мисс.

– Спасибо за комплимент, – Анна не была глупой, и поняла все движения души Виктора. Она и сама не очень хорошо спала прошлую ночь, вспоминая, как неожиданно увидела этого мужчину, и как восхитилась его гордой выправкой и искренностью первой фразы. Его лицо было бесконечно знакомо, и веселые чертики в глазах не давали покоя. Ей он нравился, начиная от внешности и заканчивая чарующей загадочной улыбкой, какую несколько позже опишет Льюис Кэрролл. Нравился, как бы она не пыталась уйти от этой мысли. Она запуталась в себе, и не знала что думать.

– И скоро у вас свадьба намечается? – Виктор задумчиво чадил сигарой.

– Да, через два месяца, – Анна оглянулась. – А здесь есть, где присесть? У меня уже ноги болят.

– Да, пойдемте за мной. Во дворе есть пара скамей, я не думаю, что они заняты сейчас.

Когда они присели за церковью на каменной скамье, Анна неожиданно как-то изменилась и оглянулась вокруг, заинтересованно что-то высматривая.

– Вы что-то ищете? – Виктор внимательно посмотрел на нее. – Что-то потеряли?