Ни слова про коня

Она увидела недлинный коридор, заканчивающийся с одной стороны окном. Собравшись с духом, Лили прошла по коридору и попала в просторный, но слегка запущенный холл. Лили уже было подумала повернуть назад, но тут появился китаец. Глубоко вздохнув, Лили улыбнулась ему. Надо было заводить разговор. С легким поклоном от пояса, таким, как делал он, Лили спросила:

– Это Вы принесли коробки в мою комнату? – и тут же, растерявшись, добавила:

– В комнату, в которой я сейчас… эээ, живу?

– Да, мисс, посыльный принести их для Вас.

Здорово, что бы еще сказать…

– А у вас есть расческа и шпильки? – выпалила Лили, увидев себя в огромное зеркало на противоположной стене.

Ли-Синг, так, кажется, его зовут, глубоко задумался.

– Я постараюсь искать.

– О, спасибо Вам, – проворковала нежным голоском Лили и подумала, что еще не хватало сложить руки под одну щеку на манер барышень с открыток. Мило, но вряд ли получится естественно: для таких ужимок нужна практика, а ее у Лили не было.

– Мистер Уорд сказал, что хочет поужинать со мной в шесть. Мне принесли два платье – дневное и вечернее. Я в замешательстве, какое из них надеть? – добавив «дружеского» напора, продолжила Лили.

Китаец усмехнулся:

– Пробуйте вечернее, мисс. Ужинать можно в день, но за ужином будет ночь.

«Однако, – подумала Лили, внимательно посмотрев на Ли-Синга. – Какой умный! И зла мне не желает, подал дельную мысль». С самым серьезным видом Лили на прощание отвесила китайцу глубокий поклон и отправилась к себе в комнату доработать наряд и придумать что-нибудь с прической, отложив исследование дома на потом.

Ли-Синг принес маленький гребешок, несколько заколок и пару шпилек. Лили закрепила волосы на затылке, создав довольно дельный беспорядок. В соответствие с выработанным планом, переодевшись в черное платье, из нижнего белья она надела только чулки и пояс.

Попрыгав немного перед зеркалом, на предмет устойчивости прически и поведения платья, Лили заметила, что грудь у нее больше, чем она думала, а худоба сильнее, чем думал Уорд. Отсутствие корсета сомнений не вызывало. На Ноб Хилл в таком виде прогуливаться было бы предосудительно, а вот отужинать с любовником – самое оно. Кстати, россыпь синяков по плечам и шишка на лбу Лили на улице снобов снискала бы не меньше презрительных взглядов. «Для такой прогулки пришлось бы позаимствовать мантию сестры Доротеи. Не меньше!» – подумала девушка. Но поскольку под рукой не оказалось ни мантии, ни пудры, ни накидки, было принято решение идти так, и Лили больше не думала об этом.

Проведя в приятных хлопотах время, она не заметила его бега и удивилась, зашедшему с приглашением на ужин Ли-Сингу. Перед выходом Лили похлопала себя по щекам, покусала губы, но румянец так и не появился. Стараясь унять дрожь в коленях и избавиться от вакуума в животе, она последовала за Ли-Сингом на второй этаж, как оказалось – в кабинет.

Уорд сидел за столом, просматривая бумаги. Слуга пропустил Лили вперед и закрыл за ней дверь. Она замерла и краем глаза осмотрела кабинет. Так она себе и представляла (хотя не могла припомнить – занимал ли этот вопрос ее раньше) кабинет в богатом доме. Множество книг в шкафах, подпирающих потолок, ковер, диван, журнальный столик, несколько кресел, массивный стол, которому вторили тяжелые портьеры на окнах. Лили заметила для себя, что исследование этой части пещеры надо будет произвести особо тщательно. Подняв на нее глаза, Уорд с минуту смотрел и на нее, и как бы сквозь. «На синяки опять пялится», – подумала Лили и смутилась еще сильнее. Уорд поднялся ей навстречу и спросил:

– Хотите чего-нибудь перед ужином?

– Простите, сэр?

– Аперитив? Может быть вино?

Вино Лили пробовала только в церкви на причастии, но по малости дозы вкус его ей не запомнился. Про аперитив вообще слышала впервые – что он должен открывать было не ясно. Но совсем отказываться не хотелось:

– Вино. Было бы чудесно, сэр.

Уорд жестом пригласил ее сесть на диван и подал бокал со светло-желтой жидкостью. «Вот это да», – удивилась Лили, уверенная, что вино, как и кровь, бывает только красным.

– Вы очень рисковали прошлой ночью, – с места в карьер начал Уорд, сев в кресло напротив.

Лили немедленно покраснела. Что тут скажешь – риск был, но игра стоила свеч: она все еще в поместье, в новом платье, пьет вино. Последнее кстати, оказалось очень ароматным, несладким напитком, с почти неуловимым уксусным привкусом.

– Чего вы хотели добиться, мисс Джерсдейл? – не отступал Уорд.

– Точно не скажу, сэр, но все чего я хотела – я получила, – произнесла Лили, и посмотрела прямо в холодные глаза Уорда.

«Забавно, – подумала Лили, – его светлые ресницы, как пробивающиеся солнечные лучи над холодной, серой водой залива в пасмурный день». Уорд попытался скрыть улыбку, но хмурое выражение лица растворилось как сон. Ему на смену явилось несколько злое, но задорное.

– Мисс Джерсдейл…

– Лилиан, если Вас не затруднит, сэр, – смело перебила Лили, вспомнив о своей роли, и откинулась на спинку.

– Лилиан, кто Вы такая? Откуда вы взялись?

– Пролезла через решетку вашего сада, сэр.

– Мисс… Лилиан, я прошу Вас! – он попытался возмутиться, но получилось плохо. – Я навел справки: Джерсдейлов в Сан-Франциско, прямо скажем, немного. Был один коммерсант Гарри Джерсдейл, но когда его дела стали совсем плохи, он убрался куда-то на север. Это Ваш отец?

– Это мой муж, точнее бывший муж. Я вдова, – прямо ответила Лили, решив, что образу эксцентричной любовницы вдовство не повредит.

– Муж? – ошарашено переспросил Уорд. – Но он…

– …годился мне в отцы, если не в деды. Да, у нас разница почти 40 лет. Когда мне исполнилось восемнадцать, мать настояла, чтобы я вышла замуж. Она была из Франции, отец – итальянский архитектор. Они прибыли в Америку с волной большой иммиграции уже женатыми. Они много работали, и мы жили неплохо, но отец умер, когда мне было десять, и мы с матерью бедствовали, даже голодали. Потом мать присоединилась к сестрам милосердия. Я жила с ней до 13 лет, потом устроилась на фабрику. Там рабочий день очень долог, а работа изнурительная, тяжелая. Спустя год поступила официанткой в дешевый ресторан, этакую харчевню. Знаете, такая жизнь: работа, работа, которой не видно конца. Я не любила Джерсдейла, но я очень устала, и мне надоело тянуть лямку изо дня в день. Он собирался открыть ресторан в Джуно. У него были небольшие сбережения, и мне он казался богачом.

Уорд не перебивал и Лили продолжила:

– К тому же, Джуно на Аляске. Мне захотелось увидеть этот «край чудес». Джерсдейл открыл дешевый кабак. Он женился на мне просто, чтобы иметь даровую служанку. Я заправляла всем и делала всю работу, начиная с обслуживания посетителей, кончая мытьем посуды. Пять лет изо дня в день. Кроме того, я целый день стряпала. Джерсдейл пил не просыхая, и, в конце концов, виски его убило. Я продала все и решила вернуться в Сан-Франциско. Мать умерла, когда я была в Джуно. Вырученных денег мне хватило почти на год приличного существования здесь. Поскольку я осталась сама по себе, я решила, что не обязана пахать с утра до ночи, пока у меня есть хоть какие-то деньги. Когда я пересекла границу вашей собственности, у меня остались только кое-какие активы «на черный день», но расстаться с ними значило признаваться себе, что этот самый день настал. Пришлось… Эээ, взять портмоне у тех, Вы были правы, сэр, пьяниц. Остальное Вам известно, – добавила Лили и печально улыбнулась, думая насколько ее прошлое несовместимо с этим платьем и этим бокалом.

Уорд поднялся. Казалось, он выслушал ее рассказ, равнодушно, но красные пятна на щеках и вернувшееся очень серьезное выражение лица свидетельствовали о том, что ему далеко не все равно. «Хотя, может быть, это вино», – подумала Лили.

– Пойдемте ужинать, – произнес он и распахнул перед нею дверь.

Они прошли в небольшую столовую там же на втором этаже, где уже был накрыт стол. Сервировка была весьма изысканная, горели свечи. «Молодец, – подумала Лили о Ли-Синге. – Все правильно сделал!» Ее наряд был тут весьма уместен.

Усевшись, Лили исподтишка следила за действиями Уорда, чтобы не ошибиться в манипуляциях со столовыми приборами. Ли-Синг поставил перед ними мясо и овощи в каком-то соусе. Ножик резал на ура, и Лили вполне удавалось имитировать легкость движений, порожденную привычкой.

Молчание тяготило Лили. В принципе, желание Уорда бегать голым по саду она уже оправдала для себя доводами сестры Доротеи, но отсутствие интереса к этому вопросу могло быть сочтено за равнодушие. А Лили была совсем не равнодушна: этот человек притягивал ее, и своим состоянием, и своей мужественностью.

– Вы упомянули, сэр, что я рисковала прошлой ночью. Насколько велика была степень риска?

Уорд рассмеялся:

– Неужели сестры милосердия воспитывают дипломатов? – и, посерьезнев, добавил:

– Я удовлетворю Ваше любопытство, но только при одном условии…

– Условии, сэр?

– Да, Вы прямо мне сообщите, что Вы обо всем этом думаете. Мне будет интересно узнать Ваше мнение, ведь ни один человек в мире, кроме Ли-Синга, ничего обо мне не знает.

– Я буду предельно честна с Вами, сэр.

Уорд бросил на Лили долгий взгляд, словно гадая, говорит ли она правду, и, наконец, отложив приборы и наполнив бокал, решился:

– В течение всей своей жизни я тщетно пытался разрешить проблему собственной личности. В моей телесной оболочке обитают как бы два человека, и с точки зрения времени их разделяет промежуток в несколько тысяч лет или около того. Я изучил проблему раздвоения личности более тщательно, чем любой из новомодных специалистов в этой области психологии. В литературе я не нашел случая, подобного своему. Даже в описаниях беллетристов, отличающихся буйным полетом фантазии, я не обнаружил ничего похожего. Я не похож ни на доктора Джекилла, ни на мистера Хайда, ни уж тем более, на молодого человека из киплинговской «Самой великой истории на свете». Обе личности во мне так слиты, что все время каждая из них знает о соседстве другой.

Лили не подала вида, что смутно представляет, о чем идет речь, но отметила для себя, что надо будет при случае ознакомиться с упомянутыми произведениями. Между тем Уорд продолжил:

– Одна моя личность – человек современного воспитания и образования, другая принадлежит дикарю, варвару, обитавшему в условиях первобытного существования тысячи лет назад. Почти не случалось так, чтобы одно мое «я» не знало, что делает другое. Кроме того, ко мне никогда не приходили ни видения прошлого, в котором существовало мое первобытное «я», ни даже воспоминания о нем. Эта первобытная личность жива сейчас, в настоящем времени, но, тем не менее, она всегда тянется к образу жизни, который приличествовал тому далекому прошлому.

В детстве я был сущим наказанием для матери, отца и докторов, пользовавших нашу семью, хотя никто даже не приблизился к разгадке моего странного поведения. Никто не мог понять, к примеру, откуда у меня чрезмерная сонливость в утренние часы и чрезмерный подъем вечером. Не раз видели, как я ночью бродил по коридорам, лазал по крышам на головокружительной высоте или бегал по холмам, и все решили, что парень, то есть я – лунатик. На самом же деле я вовсе не спал – какие-то первобытные импульсы толкали меня к этому.

Однажды я рассказал правду какому-то недалекому лекарю, но в ответ за откровенность тот презрительно высмеял меня и назвал все «выдумкой». Однако каждый раз, когда спускались сумерки и наступал вечер, сон словно бежал прочь от меня. Стены комнаты казались клеткой, раздражали, просто бесили меня. Я слышал в темноте тысячи каких-то голосов, разговаривающих со мной. Никто ничего не мог понять, а я не пытался объяснить. Меня считали лунатиком и принимали соответствующие меры предосторожности, но они в большинстве случаев оказывались тщетными. С возрастом я становился хитрее, так что чаще всего проводил ночи на открытом воздухе, наслаждаясь свободой. Потом, разумеется, спал до полудня. Поэтому утренние занятия исключались, и лишь днем нанятые учителя могли научить меня кое-чему. Так воспитывалась и развивалась моя современная личность.

Да, ребенком я был сущим наказанием, таким потом и остался. Я слыл за злого, бессмысленно жестокого чертенка. Домашние врачи в душе считали меня умственным уродом и дегенератом, приятели-мальчишки, которых насчитывались единицы, превозносили меня как «силу», но страшно боялись. Я лучше всех лазал по деревьям, быстрее всех плавал и бегал – словом, был самым отчаянным сорванцом, и никто не осмеливался задирать меня. Я моментально впадаю в ярость и в порыве гнева обладаю феноменальной силой. Теперь Вы понимаете, как Вы рисковали, Лилиан?

– Кажется, да, сэр, – смущенно ответила Лили. – Но прошу, продолжайте.

– Когда мне было девять лет от роду, я убежал в холмы и больше месяца, пока меня не нашли и не вернули домой, жил вольной жизнью, скитаясь по ночам. Каким чудом удалось мне не умереть с голоду и вообще выжить, никто не знал, а я и не думал рассказывать о диких кроликах, которых я убивал, о том, как ловил и пожирал выводки перепелов, делал набеги на курятники на фермах, о том, как соорудил и выстлал сухими листьями и травой берлогу, где наслаждался в тепле утренним сном.

В колледже я славился сонливостью и тупостью на утренних лекциях, но делал блестящие успехи на дневных. Занимаясь самостоятельно по пособиям и конспектам товарищей, я кое-как ухитрялся сдавать экзамены по тем ненавистным предметам, которые читались по утрам, зато в других предметах, читавшихся днем, успевал преотлично. Я был в колледже звездой футбола и грозой для противников, в легкой атлетике меня тоже привыкли видеть первым, хотя порой я обнаруживал приступы совершенно непонятной ярости. Что касается бокса, то товарищи попросту боялись встречаться со мной: последнюю схватку я ознаменовал тем, что впился зубами в плечо своему противнику.

Лилан улыбнулась, но перебить Уорда не посмела. Он начал ходить по комнате и продолжил рассказ.

– После окончания мной колледжа, отец был в отчаянии, не зная, что делать со своим отпрыском, и решил отправить меня на дальнее ранчо в Вайоминг. Три месяца спустя видавшие виды ковбои вынуждены были признаться, что не могут совладать со мной, и телеграфировали отцу, чтобы тот забрал назад своего дикаря. Когда отец приехал, ковбои в один голос заявили, что предпочитают скорее иметь дело с завывающими людоедами, заговаривающимися лунатиками, скачущими гориллами, громадными медведями и разъяренными тиграми, чем с этим выпускником колледжа, носившим аккуратный прямой пробор.

Единственное, что я помню из жизни своего первобытного «я» – это язык. В силу загадочных явлений атавизма в моем сознании сохранилось немало слов и фраз первобытного языка. В минуты блаженства, восторга или схватки я имею привычку издавать дикие звуки или разражаться первобытными напевами. Благодаря этим выкрикам и напевам я с точностью обнаруживал в себе ту пережившую свое время личность, которая давным-давно, тысячи поколений назад, должна была бы стать прахом.

Лилиан невозмутимо слушала, лишь немного втянув щеки, чтобы не рассмеяться, вспоминая ужасные «песни», должно быть ставшие последним звуком для того несчастного койота.

Однажды я намеренно спел несколько древних мелодий в присутствии известного лингвиста, профессора Верца, читавшего нам в колледже курс древнеанглийского языка и до самозабвения влюбленного в свой предмет. Прослушав первую песню, профессор навострил уши и пожелал узнать, что это – тарабарский жаргон или испорченный немецкий. После второй он пришел в крайнее возбуждение. Я закончил свое выступление мелодией, которая неудержимо срывалась с моих уст во время схватки или боя. Тогда профессор Верц объявил, что это не тарабарщина, а древнегерманский, вернее, прагерманский такой давней эпохи, о какой языковеды и понятия не имеют. Он даже представить не мог, в какую глухую древность уходил тот язык, и все же опытное ухо профессора улавливало в нем нечто такое, что отдаленно напоминало знакомые архаичные формы. Он пожелал узнать, откуда мне известны эти песни, и попросил одолжить ему на время ту бесценную книгу, где они приведены. Кроме того, он спросил, почему я делал вид, будто я круглый невежда по части германских языков. Я, разумеется, не смог ни объяснить, почему держался невеждой, ни дать профессору ту книгу. Тогда после длительных, в течение нескольких недель, уговоров и просьб профессор невзлюбил меня и стал называть шарлатаном и бессовестным эгоистом – подумать только, не позволил и краем глаза заглянуть в тот удивительный список на языке, который был древнее, чем самый древний из тех языков, что когда-либо обращали на себя внимание лингвистов.

Сообщение о том, что я наполовину современный американец, а наполовину древний тевтонец, отнюдь не способствовало моему хорошему настроению. Моя современная половина – современный американец был, однако, сильного характера, так что я принудил к согласию, вернее, компромиссу второго человека, что жил во мне. Днем и к вечеру я даю волю одной своей личности, ночью – другой, а утром и урывками в ночные часы отсыпаюсь за двоих. Утром я сплю в кровати, как всякий цивилизованный человек. Ночью я сплю, как дикое животное, среди деревьев, как и в тот момент, когда Вы, Лилиан, наступили на меня.

Лили пришлось потянуться за бокалом, чтобы скрыть смущение, а Уорд все продолжал. Казалось, ему хотелось выговориться за многие годы молчания.

Я убедил отца ссудить мне значительный капитал и начал заниматься коммерцией, надо признаться, энергично и успешно; я целиком отдавался делам днем, а мой компаньон работает по утрам. Покончив с делами, я бываю на людях, но как только время приближалось к девяти или десяти, меня охватывает непреодолимое беспокойство, и я поспешно покидаю общество до следующего дня. Заметьте, Лилиан, я назначил ранний ужин – не хочу превратиться в дикаря прямо в столовой.

Друзья и знакомые предполагают, что я увлечен спортом. По сути, они не ошибаются в своем предположении, хотя ни один не догадывается, каким именно видом спорта: ночью в холмах Мельничной Долины я гоняюсь за койотами.

Лили покраснела, дав себе слово, что никогда не проболтается Уорду о своем шпионаже.

– Кстати, забавно – один капитан каботажного судна, рассказал мне, что не раз холодным зимним утром в проходе Рэкун во время прилива или в быстром течении между островами Козерога и Ангела он видел в нескольких милях от берега плывущего по волнам человека. Естественно, я ему не поверил.

На своей вилле, здесь, в Мельничной Долине я живу в полном уединении, если не считать Ли-Синга, он и повар, и доверенный. Он достаточно знает о моих странностях, но я ему хорошо плачу за то, чтобы он держал язык за зубами, и он научился молчать.

Уорд закончил, и на несколько минут в столовой повисла тишина. Лили отпила немного вина, готовясь дать ответ в соответствии с заключенным перед исповедью уговором. «Тут легко не отделаешься. Нельзя сказать, что у всех бывают свои странности, а особенно у богатых», – прикидывала Лили. Надо ему как-то намекнуть, что это ее вовсе не страшит, и покидать дом из-за такого пустяка, как вторая первобытная личность, она не намерена. Хорошо бы выдать что-нибудь умное, но откуда же это умное взять.

– Сэр… – начала Лили.

Уорд поднял на нее глаза, и это в некоторой степени осложнило ситуацию. Собравшись с духом Лили продолжила:

– Вы мне нравитесь, ну то есть обе ваших личности. Это так захватывающе и, пожалуй, это лучшее, что случалось со мной со времени, когда был жив мой отец. – Черт! Про отца можно было и не упоминать, а то подумает еще, что для меня он папочка, на которого я хочу взвалить заботу о себе любимой.

Но сказанное, видно, произвело на мистера Уорда «правильное» впечатление:

– Лилиан, Вы хотите остаться здесь, в этом доме? – после небольшой паузы спросил он.

– А Вы, хотите, чтобы я осталась? – сделав ударение на столь желанном для нее хотении хозяина дома, тихим голосом задала встречный вопрос Лили.

– Да – хочу. Без обязательств, без обязанностей, без условий. Как вам такой вариант?

«Что, интересно, он имеет в виду: я не обязана выходить в сад каждую ночь? Или не могу рассчитывать на большее, чем положение любовницы ни сейчас, ни в будущем? Так мне пока хватит и этого», – подумала Лили. Его мужественность, фигура атлета, жесткое лицо, манера говорить прямо, сдерживаемое звериное начало – все это влекло ее, она таяла: «Господи, жить с таким человеком – это головокружительное приключение. Как мне повезло, как мне повезло!»

– Я рада, сэр, что все так сложилось. Я хочу остаться… И я не боюсь, – мягко добавила Лили, приправляя эмоциями обычное человеческое, но все-таки неприлично практичное, желание жить с комфортом.

– Я рад, Лилиан, что все так сложилось, – передразнил ее Уорд и поцеловал ей руку.

– Аминь! – Присовокупил внутренний голос Лили и спел обычную аллилуйю.

Глава 6

В сад Лили не пошла. После изысканного светского ужина у нее родилась увлекательная идея. Она была слишком смелая для прежней Лили, но, недавно родившаяся, «эксцентричная особа» решила, ни в чем себе не отказывать. Любая, даже самая абсурдная мысль имела право на жизнь в этом лучшем из миров – магическом мире пересечения двух эпох.

Вечером Уорд недолго баловал Лили своим вниманием. Вскоре после судьбоносного разговора он откланялся, пожелав ей спокойной ночи, и, видимо, удалился в ночь гонимый своими дикими инстинктами. Что ж, его рассказ дал Лили пищу для размышления и ответы на вопросы, которые она, в погоне за проживанием в комнате со всеми удобствами, даже не удосужилась себе задать.

Удовлетворение человека, преуспевшего в безнадежном, казалось, деле, распирало Лили. Улыбнувшись своему отражению в зеркале Лили подумала: «Да, легкомыслия мне не занимать!» А ведь всего пару дней назад она была несчастным, загнанным жизнью, ничем не примечательным существом. «Видимо, голод освежает мысли, – статью про лечебное голоданье Лили как-то прочитала в газете. – Надо периодически устраивать голодовки. А то привыкнешь к сытости и будешь цепко держаться за нее, приносить жертвы, изматывать себя дурацкими мыслями. И пропустишь в угоду «сытой обыденности» шанс стать счастливой по-настоящему. Надо не забывать, что ничего моего тут нет, следовательно, и терять мне нечего!» Думая так, Лили выбрала себе кредо: «будет день – будет пища», и рассмеялась: «Мама бы умерла второй раз от моего решения жить одним днем. Но она была счастливой, любимой женщиной, а я никогда не знала этого… Отныне я тоже счастлива и ничего не боюсь!»

Кстати, о женском. Если она здесь останется, было бы неплохо в будущем приобрести широко рекламируемое изобретение мистера Жиллетта, а пока обзавестись, хотя бы, опасной бритвой. Если дикарю в саду на ее оволосение плевать, то мистера Уорда не хотелось бы отпугивать нецивилизованной растительностью. Лили разумно предположила, что столь интимный вопрос с хозяином дома обсуждать не стоит, а вот пристать к Ли-Сингу можно. Не боясь наткнуться на Уорда в доме ночью, Лили двинулась на поиски слуги. Ее витиеватую просьбу Ли-Синг выслушал с непроницаемым лицом, и вскоре с поклоном вынес ей откуда-то из глубин своих владений («Ого!») безопасную бритву. Решившись, Лили так же расширила контингент моющих средств, обзаведясь новым мылом, щеткой, зубным порошком и даже каким-то бальзамом, который пах лавандой и предназначался «для ванны». «Разберемся с этими изысками на месте», – подумала Лили и направилась в ванную готовиться к выполнению утреннего плана.

Совершив целую кучу затейливых процедур по улучшению внешнего вида, Лили собралась спать только к четырем, но возбужденное предвкушение не дало ей толком отдохнуть: она, то и дело, подскакивала и кидалась к окну взглянуть на небо. Главное тут было не проспать, но и слишком рано вставать не требовалось. Начало было назначено часов на девять-десять.

Лили не проспала. Ей даже хватило времени повертеться перед зеркалом. Увиденное ее удовлетворило: еда и сон стерли тени с лица, пропал землистый оттенок кожи, в глазах появился блеск. Теперь оставалось только одеться, а точнее раздеться соответствующе. Лили остановилась на кимоно, которое так и осталось у нее. Получилось удобно и красиво: кимоно, туго стянутое на талии, струилось вдоль тела и снималось как по волшебству одним легким движением руки; волосы, закрепленные без единой булавки, распадались в локоны, стоило тряхнуть головой. В общем, Лили была готова к повторному испытанию своей власти.

Спальня хозяина поместья находилась во втором этаже. Лили выяснила это накануне вечером (вопрос не тронул ни единого мускула на лице хладнокровного китайца – он даже подробно описал, как туда пройти из ее комнаты). Но все же, не желая привлечь внимание слуги, Лили тенью пробежалась по лестнице. Тяжелая дверь легко и беззвучно открылась. Коморка Лили была светлой больничной палатой, отдавала стерильностью и блеклой простотой. Здесь же раскинулось пространство достойное музея. Огромная кровать со стойками под балдахин, окна с тяжелыми портьерами, через которые лишь слегка пробивался дневной свет, люстра, как в соборе или холле библиотеки – все это поразило Лили. Обстановка была величественная, но, из-за строгого классического стиля, помпезной не выглядела. Стену украшал пейзаж в массивной раме, между камином и кроватью можно было сыграть в теннис. Лили не дрогнула. Осмотревшись, она прикрыла дверь и на цыпочках подошла к кровати. Уорд спал. Лили похвалила себя за верный расчет.

Вскарабкавшись на высоченный матрас и стоя на четвереньках, Лили, потянулась к щеке Уорда.

– Сэр… Мистер Уооорд… – сладеньким голосом позвала она.

Реакция на «будильник» оказалась молниеносной: Лили была опрокинута на спину, как тряпичная кукла, на запястьях сомкнулись железные тиски, колено давило в живот так, что кишки заняли место легких. Он еще даже не проснулся.

– Что, что вы здесь делаете мисс… Лилиан? – произнес он хриплым ото сна голосом.

Отпустив ее запястья, Уорд сел, повернулся к ней спиной и спустил ноги с кровати. Потер лицо ладонями. Лили глотнула воздуха. Кимоно распахнулось, оставив одну ногу голой аж до пояса, но садясь на попу, Лили не стала исправлять эту «досадную» небрежность, а наоборот, повела плечом с целью оголить и его.

– Я, сэр… Я хотела проверить, будет ли мне так же хорошо в постели с джентльменом, как с дикарем в саду, – постаралась как можно медленнее произнести Лили, хотя заранее приготовленный текст рвался наружу как заученное стихотворение.

Уорд слегка усмехнулся, встал, и, не удостоив Лили даже взгляда, скрылся за одной из дверей. Лили недоуменно взглянула через плечо. «Надеюсь в ванную, пошел уединиться, – подумала Лили. – Ну не вышел же он из комнаты… Он же совсем голый, хотя ему не привыкать. Святая Лючия, неужели он меня сейчас выставит! Ну и положение!»

Но нет: дверь опять хлопнула, и Уорд еще из-за спины Лили задал издевательский вопрос: