Пехота

Я ездил туда, на место последней нашей атаки, туда, откуда я вернулся полуживым, а тебе было даровано бессмертие. Там теперь гранит, огромные буквы «Никто не забыт и ничто не забыто», а еще там большой плакат, на котором написано, что полегло там 360 тысяч солдат. Это сколько же, Петро, рот и полков? И это «известные», а вас «безвестных» никто и не считал. Велика Россия, ничего за нее не жалеем. Я представил, эти сотни тысяч. Да их если выложить на месте боев, земли не видно будет, одни защитники. Зачем, вражины идут к нам, если мы вот так, собою готовы закрывать родную свою землю. Мы сами ляжем, но их вперед зароем.

Я как узнал, что ты «без вести» пошел в наш военкомат, потом, в райком ходил. Рассказывал им о последней нашей атаке, о том, что не мог ты «без вести» пропасть.

Хотел, чтоб на «геройски» исправили, чтоб и за тебя, как за отца твоего, получала тетя Таня, хоть какую-то денежку. Ведь за «безвестных» не платят, а жизнь она, сам понимаешь. За мыслями прислушиваюсь к листве. Молчит береза, мне кажется, слушает меня. Вытираю глаза, от нежданно выступивших слез и снова вспоминаю….

В рассветных сумерках кто-то спрыгнул в окоп, осыпавшая земля зашуршала по плащ – палаткам, которыми укрывались мы с Петром. Я высовываюсь, и определяю в утреннем госте, взводного. Петр просыпается следом. Сев на корточки, привалившись к стенкам, закуриваем из пачки, протянутой младшим лейтенантом папиросы, по привычке пряча огонек в рукав шинели.

– В пять атака. Разведка боем, будь она неладна, – «младшой», наш новый, тринадцатый взводный, месяц, как из училища, многого еще не знает и не умеет. Ругаться, вот тоже, пока не научился.

– Чего опять разведывать – то?– усмехается Петр, – я тебе хоть сейчас, всю стратегию впереди нарисую. Который месяц уже между обороной бегаем, то мы до них, то они до нас.

– Штабу не ваши домыслы нужны, а четкая картина, – пыжится младший лейтенант, наш ровесник. Ему постоянно приходится нам напоминать, что он наш командир. У него даже появилась привычка, всячески совать под взгляд свои погоны, с маленькой зеленой звездочкой, или вот как сейчас, выставлять свою грамотность.

– Ты бы не ерепенился, младшой, – осаживаю я его, – он дело говорит. Тебе же впереди бежать.

У нас до него был лейтенант Никитин. Тот за четыре месяца успел, из лейтенанта в сержанта и назад скакнуть. Может и «старшим» успел бы стать. Но немцы тогда, как озверели, пришлось контратаковать. Лейтенанта назад на плащ-палатке принесли. Жалко нам было его, молодой, но была в нем, какая-то мудрость. Всех выслушает, пока решение примет. Потерь при нем, поменьше было, а тут и сам не уберегся. Теперь вот, вместо него, младшой.

– Два пулемета у них слева, – говорит Петр, осторожно высовываясь из окопа, – вон у того пня. Если сразу не погасим, назад бежать некому будет, да и до них половину не пробежим. Снарядов бы туда парочку.

7

– Приказано: скрытно приблизиться, как можно ближе к противнику. Внезапность, наш главный козырь, – говорит взводный, явно повторяя слова, услышанные в штабной землянке. – Погасим, – убеждает он сам себя, – подползем тихонько и гранатами…

– Всех загасили, Петро, – только собой, не гранатами. Из деревни, двое вернулись: я, калеченный, да Тиханов Ильюха – младший.

Его пока готовили, пока на фронт везли – война закончилась. Он из последнего военного призыва был,– прислушиваюсь я к березе.

– Мои, – то как? – слышится мне, за шелестом, голос Петра.

–Маму твою, тетю Таню, похоронили. На Благовещенье умерла. Святая, она была у тебя. Сама мужа и двух сыновей, с войны не дождалась, так все другим помогала. В Церкву, почти каждый день ходила, пять километров туда и обратно. Молилась все за нас. За здравие выживших, и вечную славу павших. За память. Деньги, что скопила, на памятник отдала. Вон, он Петя, с той стороны березы стоит. Там и ты есть, после отца и брата, по старшинству, как водиться. Всей округой, к батюшке ходили, просили, чтоб разрешил в ограде храма, маму твою, похоронить.

– Двое только вернулись, и в других деревнях не лучше, почему так-то Петя? – прислушиваюсь я к листве.

–Переломали мы их, – шелестит она голосом Петра, – как ты говорил, так и получилось. Переломали.

– А полегло-то сколько, в деревнях мужиков осталось, на раз – два, старики, да калеченые. Я, когда пришел, вообще одни бабы, да ребятишки. С войны ждали. В похоронки не верили. Чуда ждали. Только поверить пришлось. Пустые были от мужиков деревни.

– Сейчас-то не пустые,– спрашивает береза.

– Какое, там, у меня своих четверо. Первенца в твою честь Петром назвали, у Ильюхи трое. У них уже своих куча. Пацаны выросли, что сопли на кулак мотали, когда мы уходили. Школу новую строить собираемся, в этой уже не уместиться.

– Вот видишь, как ты говорил, всех переломаем. За то и полегли.

Останки красноармейца, подняли поисковики, перед юбилеем Великой Победы. По номерам, на двух позеленевшим от времени, кругляшкам медалей «За отвагу» восстановили имя. Еще один безвестный герой, вернулся из небытия. Он десяток метров не добежал, до отрытого поисковиками окопа, где по характерным кучкам немецких гильз, они определили пулеметное гнездо.

В день Победы на скамейке под березой сидел мужчина средних лет, на полотенце рядом с ним стояла стопка, накрытая хлебом, вторую он держал в руке.

– Отца, поминаешь Петро, – подошел к нему, идущий с ведрами к озеру, примерно одного с ним возраста, – он в этот день всегда сюда приходил.

–Теперь я буду ходить. Потом дети, внуки. Будем, ходить пока не исчезнем совсем. Будем ходить, и будем помнить…