Мое открытие Москвы: Новеллы

Наверное, надо вспомнить пир (так называемый «крестильный стол»), устроенный по случаю рождения будущего царя Петра I. Петр 1 отметил в Грановитой успех под Полтавой. Во все учебники вошло описание торжества, проходившего здесь в связи с воссоединением Украины с Россией в 1654 году. Позднее стены оказались печальными свидетелями прений о вере, спора с раскольниками, от имени которых со страстными речами выступал Никита Пустосвят, обрушившийся на Никона и его реформы. Здесь звучал голос Симеона Полоцкого, придворного поэта, знатока латыни и просветителя. В Грановитой был отмечен мир, ознаменовавший свободное плавание русских кораблей на Черном море.

В допетровские времена женщины и дети не могли участвовать в пирах и приемах. На самом верху палаты для них сделали окно-тайник, которое занавешивали алым бархатом. Из укромного места, не нарушая обычая, женщины могли любоваться тем, как проходит пир, слушать речи, произносимые громко. В этой комнате сиживал со своей матерью и будущий Петр I, и, когда он вырос и пришел к власти, он приказал женщинам открыто являться на пир, а не шушукаться в тайнике.

Палата вместительна - ее пространство чуть ли не пятьсот метров, стены украшены нравоучительными фресками.

ГРАНОВИТАЯ ПАЛАТА С КРАСНЫМ КРЫЛЬЦОМ В МОСКОВСКОМ КРЕМЛЕ. Акварель An. Васнецова.

В первом десятилетии XVI века Алевиз Новый, итальянский зодчий, построил Архангельский собор, освященный уже после смерти неутомимого созидателя Кремля Ивана III Васильевича.

АЛЕВИЗ ФРЯЗИН НОВЫЙ. АРХАНГЕЛЬСКИЙ СОБОР В МОСКОВСКОМ КРЕМЛЕ. НАЧАЛО XVI ВЕКА

Собор стал некрополем - усыпальницей московских великих князей и царей. В новейшем путеводителе сказано, что Алевиз Новый придал собору черты творений «жемчужин Адриатики». Действительно, когда видишь декоративные раковины, украшающие стены, то вспоминаешь дворцы над каналами Венеции. Коринфские капители заставляют вспомнить об античных традициях. Можно без преувеличения сказать, что Алевиз Новый, как и Аристотель Фьораванти, был человеком, принесшим на далекую восточную окраину Европы идеи итальянского Возрождения. И вместе с тем план собора традиционен для русских храмов - вытянутый по оси прямоугольник, образуемый шестью столпами. До появления в Москве Алевиз, заброшенный судьбой в Таврию, построил в Бахчисарае дворец для хана Менгли-Гирея. До наших дней сохранился резной каменный портал крымского дворца. Оформляя парадный вход в собор, зодчий придал ему изысканную величавость, дабы ощущал входящий в него, что вступает в преддверие рая.

АРХАНГЕЛЬСКИЙ СОБОР В МОСКОВСКОМ КРЕМЛЕ. СЕВЕРНАЯ ЧАСТЬ ИНТЕРЬЕРА

Алевиз Новый работал в Москве много и удачно, но одиннадцать церквей, которые он возвел, до нас не дошли. Зато собор в Кремле и ныне поражает своей нарядностью. Среди церковных зданий в Кремле это, пожалуй, наиболее светское. Исследователи даже говорят, что если не замечать купола, то перед нами североитальянский дворец.

Имена на гробницах Архангельского собора - история всей Московской Руси, исполненная страстей, насыщенная драматизмом и исполинскими свершениями.

АРХАНГЕЛЬСКИЙ СОБОР В МОСКОВСКОМ КРЕМЛЕ ШАТЕР НАД ГРОБНИЦЕЙ ЦАРЕВИЧА ДМИТРИЯ

Читаешь надписи на усыпальницах - и возникают перед глазами деяния собирателей земли Русской: Ивана Калиты, Дмитрия Донского, Ивана III… Глубоким и впечатляющим символом этих бессмертных имен, всей Северной Руси, служит икона архангела Михаила (собор посвящен этому покровителю воителей), стоящего с поднятым сверкающим мечом. Созданная в кругу Андрея Рублева, икона поражает сиянием красок и золота, величием, энергичным и уверенным письмом. Перед нами совершенный образ воина, князя и человека - пламенная мечта тех, кто воздвиг великий город на семи холмах. Склоняя голову перед усыпальницей Ивана III, не забудем, что этот великий строитель Кремля не пожелал, вопреки установившемуся обычаю, принять иноческую схиму и встретил смерть государем, а не монахом…

Кто останется равнодушным перед усыпальницей царевича Дмитрия, чьи останки в свое время были перевезены сюда из Углича! Смерть ребенка некогда потрясла народ и оставила свой след в исторических песнях, преданиях, живописи. «Углицкое дело» привело к основанию культурной традиции, берущей начало в летописях Смутной поры, в иконах времен Алексея Михайловича и ведущей к Пушкину и Мусоргскому и приведшей в наши дни к Нестерову, считавшему, что «Царевич Дмитрий убиенный» - самая народная из его картин.

Грибоедов, мечтая написать драму, посвященную войне 1812 года, сделал набросок сцены, действие которой происходит в Архангельском соборе. Тени великих предков повествуют сынам о былом, возбуждая «в них огнь неугасимый, рвение к славе и свободе отечества».

Полный и окончательный свой облик площадь трех соборов получила лишь тогда, когда над Кремлем и всем стольным градом вознесла свою гордую златую главу колокольня Ивана Великого, ставшая олицетворением не только Москвы, но и всего русского народа. Этой колокольне, последовательно возводимой, составившей наконец многоярусную башню высотой около 80 метров, суждено было стать архитектурной осью всего кремлевского вида. Много причин для того, чтобы богатырская башня называлась Ивановской. Иван - любимое у нас имя. Из рода в род в княжеской фамилии переходило оно, образуя чуть ли не постоянную цепочку: Иван Калита, Иван Красный (красивый), Иван Великий, Иван Грозный… Изографы любили изображать на стенах и иконах святого Ивана Лествичника, показывая, как труден путь по лестнице (лествице) на небо, как тянет в адскую бездну груз грехов. Колокольный же звон отгонял нечисть, облегчая праведнику путь наверх.

В народном сознании Иван Великий стал измерителем, показателем высоты - «повыше высокого». До сих пор сторожевая башня нам видится высокой. Во времена одноэтажных домов высота колокольни представлялась почти фантастической. Когда хотели сказать о высоком молодце, то говорили: «Вырос детинушка с Ивана Великого». Но главное все-таки было в другом. Путники, медленно приближавшиеся к Москве, не только за десятки верст видели каменного богатыря, но и слышали, как пели колокола Ивана Великого… Кремлевская колокольня была гигантским оркестром под открытым небом, она - звучащая архитектура. Ее звоны входили в жизнь Москвы как нечто само собой разумеющееся, никто не мог представить молчащего Ивана. Исторические события совершались под перезвоны-удары певучей бронзы. Войдя в московский обиход, Иван Великий возвещал праздничные шествия, встречал победителей, созывал народ на кремлевский холм. Его поочередные переборы-благовесты, удары сразу в несколько колоколов - трезвоны - полюбились москвитянам. Гулом прокатывался колокол по Москве, сливаясь с людскими голосами, колыхал воздух, объединяя всех. «…Гудит, гудит Иван Великий, как бы из глубины веков идущий зов!» - писал Федор Глинка. На башне находилось тридцать четыре колокола общим весом свыше шестнадцати тысяч пудов. Их звонами восхищались Глинка, Рахманинов, Пушкин и Бунин.

АРХАНГЕЛ МИХАИЛ. ЖИТИЙНАЯ ИКОНА ИЗ АРХАНГЕЛЬСКОГО СОБОРА В МОСКОВСКОМ КРЕМЛЕ. ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XV ВЕКА.

КОЛОКОЛЬНЯ ИВАНА ВЕЛИКОГО В МОСКОВСКОМ КРЕМЛЕ. НАЧАЛО XVI ВЕКА

Мы больше всего обращаем теперь внимание на художественные особенности памятников зодчества, но не будем забывать, что Кремль в средневековье - крепость, за ее стенами укрывались от опасностей. Иван Великий - сигнальная крепостная башня. С ее высоты открывался обзор на десятки верст или, как тогда говорили, поприщ. И если за Москвой-рекой поднималась пыль и возникал силуэт всадника на коне, дозорные угадывали, кто приближался. Если грозило нашествие, то ударял всполошный колокол, население устремлялось в Кремль, поднимались мосты над рвами, запирались ворота, начиналось осадное сидение.

В Никоновской летописи под 1508 годом было записано: «…того же лета совершиша церкви святого Архангела Михаила на площади… иже под колоклы… а мастер церквам Алевиз Новый, с колокольницы Бон Фрязин». Современники, видимо, воспринимали башню-колокольню как венец всего, что выстроил Иван III в Кремле. Во всяком случае, с появлением Ивана Великого Соборная площадь получила законченные очертания. Но Борис Годунов приказал надстроить два яруса и позолотить макушку. Кроме того, ствол был опоясан тройной золоченой надписью, гласившей, что «храм совершен и позлащен» во время годуновского царствования. Когда в Кремле появился Дмитрий Самозванец, надпись замазали, и она была восстановлена много позднее.

Башней любовалась вся Москва. Опричник Генрих Штаден, отбыв из московских земель, в своих записках не забыл отметить: «…Посреди Кремля стояла церковь с круглой красной башней, на этой башне висели все большие колокола, что великий князь привез из Лифляндии».

В наши дни Иван Великий, стремительно взмывающий в небесную высь, заставляет подумать о межпланетной ракете, а если погрузиться в минувшее, - о шестнадцатом веке, его начале, о днях Ивана III - поре бурной и блистательной. Примечательно, что художественное очарование Кремля немыслимо без столпа на холме, как Иван Великий непредставим без привычного окружения стен, дворцов, башен, куполов старой крепости. Левобережный холм Москвы-реки - гигантское подножие для Кремля и Ивана Великого, объединяющего в единое целое громады соборов и дворцов. Перед нами словно не архитектурное сооружение, а создание природы, родственное реке, ее берегам, всему московскому раскидистому простору.

Многое повидал златоглавый великан, разделяющий Соборную и Ивановскую площади. Когда вражеские полчища в 1812 году покидали Москву, Наполеон, исполненный мстительного гнева, приказал взорвать Ивана Великого. Французам удалось подорвать звонницы-пристройки, но столп был сооружен так прочно, что выдержал взрыв и устоял.

Красота Соборной площади, если пытаться дать ей объяснение, в том, что она наглядно объединила многовековые русские строительные традиции с духом средиземноморского Возрождения, став, таким образом, общемировым творением, как афинский Акрополь или римский Колизей.

Достохвальная кисть

Века не сохранили для нас портрета Феофана Грека, художника, называвшегося современниками не только отменным живописцем, но и прославленным мудрецом. Мы можем судить о его внутреннем облике по произведениям, исполненным трагизма и напоминающим библейские пророчества из Апокалипсиса. Выходец из Византии, утрачивавшей постепенно блеск и мировое величие и закостеневшей в догматических спорах, Феофан Грек обрел на Руси - в Новгороде и Москве - вторую родину. Его творчество, отмеченное чертами неповторимой личности, и мужественный ум оставили глубокий след в отечественной культуре, оказали влияние на последующие поколения художников.

Глазами, полными духовного напряжения, смотрят со стен русских церквей святые Феофана Грека. Энергичная, свободная манера письма, смелый мазок, напряженные духовные искания, предельная острота характеристик, несколько приглушенные краски, создающие трагизм повествования, - характерные черты творчества Феофана Грека. Феофану Греку представлялась адом не только греховная земля, на которой безраздельно царило зло. Муки и сомнения, клокочущие в сердце, делают и душу человеческую адом - от него некуда убежать.

Обычно мы мало знаем о жизни старых изографов. Феофану Греку повезло. В его времена жил в Москве книжник Епифаний, прозванный за свою высокую образованность Премудрым. Замечательный русский писатель дружил с прославленным византийцем. До нас дошло письмо Епифания Премудрого, в котором он описывает работу Феофана Грека в Москве. В письме есть, между прочим, такие строки: «…Когда я жил в Москве, там проживал и преславный мудрец, философ зело хитрый Феофан, родом грек, книги изограф нарочитый и среди иконописцев отменный живописец, который собственною рукой расписал много различных церквей каменных… Когда он все это рисовал или писал, никто не видел, чтобы он когда-либо взирал на образцы, как [это] делают некоторые наши иконописцы, которые в недоумении постоянно [в них] всматриваются, глядя туда и сюда, и не столько пишут красками, сколько смотрят на образцы. Он же, казалось, руками пишет роспись, а сам беспрестанно ходит, беседует с приходящими и умом обдумывает высокое и мудрое, чувственными же очами разумными разумную видит доброту. Сей дивный и знаменитый муж питал любовь к моему ничтожеству; и я, ничтожный и неразумный, возымел большую смелость и часто ходил на беседу к нему, ибо любил с ним беседовать.

Сколько бы с ним кто ни беседовал, не мог не подивиться его разуму…»

Феофан отличался редкостным трудолюбием. Он расписывал церкви (как свидетельствует Епифаний Премудрый, числом более сорока) в Константинополе, Халкидоне, Галате, Кафе, в Великом Новгороде, Нижнем и в Москве. Он был известен не только как создатель огромных стенописей. Его кисти также принадлежали первоклассные иконы, миниатюры и заставки в книгах. Время пощадило немногое. Но даже по тому, что дошло до нас, мы можем судить о Феофане Греке как о живописце вулканического темперамента. «Неизвестно, с какими намерениями ехал Феофан на Русь, - писал историк искусства В. Н. Лазарев. - Вполне возможно, что он собирался побывать здесь недолгое время, подобно тем мастерам, которые посещали чужие страны в поисках более высоких заработков. Такие заезжие иностранцы обычно сохраняли презрительное отношение к культуре народа, оказавшего им гостеприимство, и при первом удобном случае уезжали к себе обратно на родину. Совсем иной была судьба Феофана. Приехав на Русь, он прожил здесь около тридцати лет - до конца своих дней… На Руси Феофан тесно сжился с русскими людьми и крепко вошел в русское искусство, судьба которого была в его глазах уже неотделима от его собственной судьбы».

Роспись Благовещенского собора в Московском Кремле была, вероятно, последней страницей в творческой биографии Феофана Грека. И вместе с ним, как бы знаменуя непрерывность художественного обычая, работал московский чернец Андрей Рублев. Он также был приглашен в Кремль для иконописных работ. Видимо, в 1405 году Рублев не был начинающим живописцем. Надо думать, что инок Андроникова монастыря, расположенного на живописном холме над Яузой, снискал уже тогда славу известного изографа. Иначе трудно объяснить, почему именно ему поручили работать рядом с Феофаном. Был и третий участник росписи в Благовещенском соборе - Прохор с Городца. Несомненно, что и старец Прохор с Городца был звездой первой величины. Не исключено, что именно Прохор-старец был главой живописной школы. Так сейчас думают исследователи.

Украшение Благовещенского собора лучшими живописцами страны имело значение для всех других изографов. Это была, говоря современным языком, своеобразная художественная академия - она учила искусству. А в то время по всей Руси начинали строиться города, возводились деревянные и каменные сооружения, и, следовательно, художникам работы хватало. Профессия иконописца была почетной. Некоторые наиболее прославленные живописцы после смерти признавались святыми. Это высшая почесть, какой мог удостоиться в средние века человек. Так, например, было с Андреем Рублевым, имя которого современники еще при жизни окружили восторженным и благоговейным почитанием.

БЛАГОВЕЩЕНСКИЙ СОБОР В МОСКОВСКОМ КРЕМЛЕ. ИКОНОСТАС.

Летом 1405 года живописные работы в каменном Благовещенском соборе были закончены. Сотни трепетных огней отражались на глади пола, озаряли яркие и сочные сцены на сводах, переливались на золоченых решетках. Всеобщий восторг, удивление и благоговение вызывал иконостас не виданных ранее размеров - он полностью закрывал алтарь. Такого размаха не знала не только Русь, но и Византия, славившаяся на весь мир великолепием храмов.

Иконописцев, которых в Москве было великое множество, поражало и другое. Ни для кого не секрет, что великий Феофан и прославленный Рублев - противостоятели. Если бурный нрав византийца не знал предела, если седина его святых подобна пенящимся горным потокам, устремляющимся вниз, то московский художник был мягок, он любил нежные, почти прозрачные краски, лики на его иконах женственны, полны теплоты и кротости. Феофан весь в драматичных противоречиях - его образы каждую минуту ждут, что раздастся глас труб, зовущих людей на Страшный суд, где ни один грех не будет прощен; рублевские персонажи полны чистоты и согласного мироощущения.

…Московские изографы, отлично понимавшие толк в живописи, глядели на пылающий золотом иконостас, написанный Феофаном Греком, Прохором с Городца и Андреем Рублевым. Все были поражены. Прославленных мастеров как будто подменили. Трое неповторимых слились в одного. Конечно, руку каждого из художников можно различить. Но все понимают, что великому Феофану пришлось несколько смирить свой неистовый пыл. Его святые глядят уже не строго, по-византийски, - в них стало больше человечности и доброты.

Ученые до сих пор спорят, каковы были творческие взаимоотношения Феофана Грека и Андрея Рублева. Мы можем делать только предположения.

Нет никакого сомнения, что работа совместно с таким выдающимся мастером живописи и знатоком античной и византийской изобразительной культуры, каким был Феофан Грек, не могла не быть полезной для Андрея Рублева. Традиция - это не только продолжение, но и отталкивание. Лермонтов в своих творческих исканиях нередко противостоял Пушкину, но никто не продолжил пушкинский путь в литературе так, как Лермонтов.

Гармония Андрея Рублева противостояла трагической страстности Феофана Грека. Это не помешало Андрею Рублеву многому научиться у сурового византийца. А совместная работа по созданию иконостаса в Благовещенском соборе заставляет думать, что и неистовый Феофан не считал свою манеру письма единственно приемлемой.

На летописных страницах истории отечественного искусства имена Феофана Грека и Андрея Рублева навеки стоят рядом.

* * *

Что мы знаем о жизни Андрея Рублева?

Мало, но все-таки знаем. Биографические сведения о нем скудны. Нет даже точных дат его рождения и смерти. Видимо, он родился около 1360 года и прожил на свете лет семьдесят - семьдесят пять. Часто местом рождения называют Радонеж, что на дороге от Москвы к Сергиеву посаду. Недавно в Ярославле нашли запись о том, что Андрей Рублев был похоронен в Андрониковой монастыре.

Юность живописца совпала с величайшим событием на Руси. Росистым осенним утром встало солнце над рекой Непрядвой и осветило Куликово поле. У русских людей в ту пору не было более важной исторической задачи, чем сбросить ненавистное монголо-татарское иго. Выйдя навстречу полчищам Мамая, русские люди ощущали свою правоту. «Злочестивый и поганый хан» Мамай, по словам летописца, пришел на Русскую землю, как змея ко гнезду. И была на Куликовом поле «брань крепка зело и сеча зла». В воинской повести того времени говорилось, что русские войска вступили на поле брани, как сильные тучи, их оружие блистало, как молния в день дождя, головы же вражеские, как камни, валились, и трупы поганых лежали, как посеченная дубрава. Летописцы донесли до нас имена простых людей - героев Куликовской битвы. Это Юрий Сапожок, Васюк Сухоборец, Семен Быков, Гридя Хрущ и другие ратоборцы. Летописец, не скрывая торжества, писал, что «нечестивый Мамай без вести погиб… Великий же князь Дмитрий Иванович возвратился с великою победою… и бысть тишина в Русской земле».

Действительность была неизмеримо сложнее, чем это рисует средневековый хронограф, и княжение Дмитрия Донского можно назвать тишиной с очень существенными оговорками. Куликовская битва знаменовала лишь начало освобождения - впереди лежали и новые сечи, и пожары, да и несчетные междоусобные схватки.

Главное было не в военной победе. Народ уверовал в свою силу. Если до Куликовской битвы простые люди, услышав слово «набег», теряли дар речи, хватали на руки малолетних детей и бежали в леса, служившие единственной защитой от кочевников, то теперь пробудилась страстная воля к сопротивлению. На старых пепелищах поднялись новенькие срубы, отливавшие золотом. По людным городам и тихим весям застучали топоры. Началась пора общего подъема национального самосознания, радостного и уверенного созревания сил народа, таившихся под спудом.

Был ли Андрей Рублев участником сечи в устье Непрядвы? Мы не знаем. В конечном счете, это не так важно. Но как Пушкин был отдаленным, но мощным народным эхом петровской эпохи, так и Андрей Рублев в творениях своих выразил настроения, овладевшие русскими людьми после того, как отзвенели мечи на Куликовом поле. Народ осознал свою силу: «С тех пор Москва основалась, и с тех пор слава великая».

Начальный период блистательного пути Рублева неотделим от Троице-Сергиева монастыря, откуда ратники Дмитрия Донского выступили в свое время в поход, закончившийся встречей с ордами Мамая. Ведь именно основатель монастыря Сергий Радонежский был духовным вдохновителем разгрома вражеского войска. Десятки лет кропотливо и мудро сеял выдающийся философ и духовник в сердцах людей зерна победы. Это он громогласно, в присутствии войск и народа, предсказал победу русского оружия и тем заставил Дмитрия выступить в поход.

В личной жизни Сергий Радонежский отличался исключительной скромностью, приветливой мягкостью и трудолюбием. Подвижнически настроенный игумен заставлял послушников работать в поле или в огороде, питаться за общим «растительным столом». Недаром говорилось: «Щи да каша - пища наша». Принимать какие-либо дары для себя было запрещено. Кому такие суровые порядки не нравились, могли идти на все четыре стороны. Сам настоятель косил сено, копал грядки, столярничал, ходил в поношенной одежде, в самодельной обуви. Он постоянно был готов прийти на помощь человеку - вдове, сироте, обездоленному судьбой. Молва о подвижнике, как свидетельствуют современники, разнеслась далеко за пределы монастыря. Один крестьянин пришел в обитель, чтобы посмотреть на Сергия. Мирянину сказали, что игумен за кельей, в огороде. Крестьянин пошел туда и не увидел никого, кроме копавшегося в земле чернеца. Крестьянин рассердился, решив, что над ним подшутили. Велико же было изумление пришельца, когда он убедился, что возделывал землю прославленный мудрец, за советом к которому приходили самые знатные люди. Об этом случае рассказал в сочинении Епифаний Премудрый. Конец жизни игумена был столь же необычным, как и вся сто деятельность. Видя, что в людях царит неправда, что он бессилен бороться с существующим злом, Сергий принял обет молчания. Что бы ни происходило, он, в недавнем прошлом пленительный собеседник и оратор, молчал. Его молчаливая смерть потрясла окружающих.

Трудно сказать, застал ли чернец Андрей Рублев в монастыре Сергия Радонежского. Но с его учениками и последователями он постоянно общался, и вся обстановка, созданная Сергием в монастыре, оказала на художника влияние. Именно здесь, в обстановке стремления к совершенству, и родилась рублевская художественная идея земного человека, равного по внутренней красоте подвижникам.

Как ни заманчива была жизнь в лесной пустыне, где весной благоухают деревья и травы, где не умолкает пение птиц, Андрея Рублева непреодолимо влекла Москва, становившаяся все в большей степени общерусским политическим и культурным средоточием. Туда стекались со всех сторон самые лучшие изографы страны, там расписывал церкви Феофан Грек.

ПОКРОВ НА ГРОБНИЦУ СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО. ДЕТАЛЬ. ПЕРВАЯ ЧЕТВЕРТЬ XV ВЕКА.

И вот Рублев - послушник-живописец Андроникова монастыря в Москве, расположенного на высоком зеленом холме над Яузой, откуда за лесной кромкой виден Кремль. В новом монастыре он принят с почетом. Многое здесь напоминает троицкие кущи, к которым привык Андрей. Монастырем правит ученик и последователь Сергия Радонежского Андроник. На монастырском кладбище похоронены герои Куликовской битвы. Монахи-старожилы отлично помнят, как отдыхали победоносные дружины Дмитрия Донского, пришедшие сюда с устья Непрядвы, перед тем как вступить в ликующую Москву, трезвонившую во все колокола.

В людной столице сергиевский чернец не чувствует себя затерявшимся среди других. Его приглашают выполнять самые почетные живописные заказы. Его знает Феофан Грек. И вскоре Рублев получает великокняжеское повеление расписывать Благовещенский собор в Кремле…

Значительная работа Рублева - создание цветных миниатюр и заставок Евангелия. Оно ныне широко известно как «Евангелие Хитрово», по имени одного из позднейших владельцев - боярина Богдана Матвеевича Хитрово.

…Отдел рукописей Библиотеки имени Ленина. Мягкий свет настольных ламп. Шум московских улиц едва доносится сюда. Трудно поверить, что эта объемистая рукописная книга лежит передо мной. Нельзя не поразиться ее богатому убранству, изяществу страниц. Заставки-буквицы выполнены в виде извивающихся змей, сказочных драконов, птиц. Художник не думает пугать читателей - его изображения условны, их отличают мягкость и красочная декоративность. Исследователи, например, обращают внимание на то, что гордый орел - символ евангелиста Иоанна - похож не на царя птиц, а скорее на нежного и кроткого голубя.

Самая большая удача Рублева - это изображение спешащего ангела, предвосхитившее образы гениальной «Троицы». Перед нами - прекрасный и возвышенный юноша в развевающихся одеждах. Сочетание мягких оттенков создает ощущение плавного воздушного движения. Впервые, пожалуй, в творчестве художника характерная для Рублева «плавь» получает в «Евангелии Хитрово» законченное выражение.

Андрей Рублев и его старший друг Даниил Черный работали во Владимире, где по велению великого князя Василия Дмитриевича должны были обновить живопись в Успенском соборе, старейшем храме страны, где похоронен один из основных героев «Слова о полку Игореве» - Всеволод Большое Гнездо.

Владимир с его неповторимыми храмами произвел на московского иконописца неизгладимое впечатление. Памятники зодчества и живопись здесь отличались изяществом форм и линий. Стенопись и иконы поражали не яркими красками, а мягкостью и артистизмом исполнения. Отныне творчество Рублева было непосредственным продолжением изобразительной культуры Владимирской Руси, черпавшей художественные идеи не только Киева, но и Византии; владимирская земля имела тесную связь с Грузией (знаменитая грузинская царица Тамара знала о Владимире) и странами Ближнего Востока. Недаром яркие краски Рублева исполнены тонкой гармонии.

Рублев должен был на стенах Успенского собора создать огромный иконостас и многофигурную композицию Страшного суда. На эту тему росписи были почти в каждой церкви. Люди могли воочию увидеть, какое страшное возмездие ждет их за земные грехи.

ВЛАДИМИРСКАЯ БОГОМАТЕРЬ. ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XII ВЕКА.