Помоги проекту - поделись книгой:
Каждый впервые приезжающий в Москву всегда идет на Красную площадь, испытывая неодолимую притягательную силу исторического места. Радугой в московском небе горит, подобно негасимому пламени, старый собор, воплощающий в себе вечную красоту, могущество и народное представление о прекрасном. Недаром зарубежный архитектор, увидев собор Покрова, сказал, что его выразительные рельефы, разнообразие форм и цвета разрывают зимние белые туманы, и перед взором предстает великолепный ансамбль прекрасной гармонии и большой силы. В 1979 году летом, когда проходили очередные восстановительные работы, на леса, к знаменитым куполам, часто поднимался опрятный человек. Журналисты поинтересовались, сколько ему лет - так молодо он, даже не всходил, а взлетал на высоту. Оказалось - 80 лет! Потомственный москвич Александр Иванович Кудрявцев, прораб участка, ответил им: «Работа стареть не дает. Трудиться над восстановлением такого сказочного памятника - счастье».
Можно сказать и о том, что Москва обрела свой законченный общерусский облик с появлением здания-исполина.
Вот, например, как описывает свое впечатление константинопольский патриарх Иеремий II, посетивший Москву в 1588 году:
«Это был не город, а скорее громадный, раскинувшийся вплоть до самых пределов горизонта монастырь. Глаз разбегался, желая пересчитать колокольни и вызолоченные, посеребренные или лазурные, звездами испещренные главы церквей, поднимающиеся к небу. На каждой из бесчисленных церквей сверкали пять металлических куполов. Между церквами виднелось множество кровель, выкрашенных по большей части в зеленую краску, что придавало городу вид медной зелено-серой шахматной доски. Здесь можно было различать несколько концентрических, мелкозубчатых оград с возвышающимися на них чрез известные расстояния башенками, совершенно как в городах отдаленной Азии. Та из этих оград, которая составляла центр остальных, заключала в себе треугольную площадь Кремля, господствующего над Москвою наподобие акрополя греческих городов. На этой площади привлекали взор выкрашенные в белую краску храмы со множеством раззолоченных глав и крестов; тут же виднелись, между прочим, постройки теремового дворца, с их совершенно еще свежею эмалированною штукатуркою. Затем, несколько вправо от Кремля и книзу от его ограды, глаз невольно переносился на церковь Василия Блаженного: этот монумент, представляющий собою кучу поставленных одна на другую церквей, поднимался наподобие фантастического животного, с своими разноцветными, чешуйчатыми кровлями, с своими двенадцатью разубранными множеством привесок главами, которые могли напоминать нашим грекам каук, огромный парадный тюрбан пашей и янычар. Между церковью Василия Блаженного и святыми воротами Кремля виднелась Красная площадь, с виселицами Ивана Грозного. Переходя от центра города к его окружности, взор за второю каменною оградою уже не различал ничего более, как только лабиринт переулков и беспорядочно наставленных домов да деревянные, ярко раскрашенные избы, терявшиеся в садах, изрезанных прудами. На краю горизонта и на крутых берегах реки этот благочестивый и воинственный город опоясывался рядом больших, защищенных валами монастырей, представлявших собою крепости, служившие для молитвы и для войны. Монахи этих монастырей посвящали свое время храму и воинским упражнениям в ожидании татарских полчищ. И над всею этою необъятною панорамой носился гул сотни колоколов, так что и на ухо, как на глаз, город производил впечатление скорее гигантского монастыря, чем столицы с ее кипучею человеческою деятельностью».
Памятник живет и сегодня и поэтому нуждается в заботах. Вот как об этом сообщала в хронике «Вечерняя Москва»:
«На площади свыше 10 тысяч квадратных метров нужно выкрасить надежной краской каждый торец кирпича, «пройти» белым цветом каждый шов кладки. Не менее сложна работа маляров на куполах.
С собора смыты наружные росписи XIX века. Их заменит живопись, созданная по образцам XVII столетия. Бригада художника-реставратора А. Силина уже расписала заново часть стены, обращенной к Москве-реке. Орнаментальные узоры и изображения цветов стали изящнее, чем прежде. Для росписей используются лучшие краски, изготовленные по специальному заказу в Ленинграде.
В радужном убранстве памятника вновь засверкают промытые муравленые плитки на шатрах и шатриках. Сегодня завершено покрытие черепицей первых пирамид кровли.
Работы на уникальном объекте ведутся под руководством известного архитектора, заслуженного работника культуры РСФСР Н. Соболева, который полвека жизни посвятил драгоценному памят пику».
Меняются поколения, а чудный собор, собор - цветок каменный, недвижно и вечно стоит в центре Москвы. Переливается крытая галерея красным, голубым, оранжевым, синим, зеленым.
Свет-улица
Никольская улица, протянувшаяся от стены Китай-города к просторам Красной площади, может быть названа улицей русского просвещения.
Рождение первой (точно датированной) книги произошло здесь. Эти же камни - свидетели явления на свет первой русской газеты «Ведомости», сообщавшей о петровских баталиях, ассамблеях и… поимке рыбы невиданных размеров («осетр величиной с лошадь»). Начало же девятнадцатого столетия ознаменовалось тем, что на Никольской, в лавке известных книгопродавцев Кольчугиных, появилось в продаже «Слово о полку Игореве», первое издание.
В Спасском монастыре, некогда стоявшем за иконным торговым рядом и именовавшемся в разговорной речи поэтому Заиконо-спасским, долго существовала школа, в которой постигали «грамматическое учение» и латынь, бывшую в средние века языком международного общения. Рядом, на Печатном дворе, основали школу, где не только зубрили латынь, но еще славянский и греческий. Отсюда один шаг, который и был решительно сделан: в 1687 году в Заиконо-спасском монастыре открыли Славяно-греко-латинское училище, его вскоре стали именовать академией. Так под северным небом, далеко от Афин, стали слышны умолкнувшие звуки «божественной эллинской речи». Академию в Заиконоспасском монастыре можно, пожалуй, считать славной предшественницей Московского университета.
Страсть, вечная и неутолимая, к просвещению, желание постичь сладость книжной премудрости, обрести «очи духовные» - спутники отечественной истории. Книги - светильники на народном пути. В старинной азбуке было сказано: «Книжная премудрость подобна есть солнечной светлости…» Вспомним златоверхий древний Киев, «мати русских городов», где на берегу Днепра, в храме Софии Киевской, Ярослав Мудрый, собрав переписчиков и переводчиков, учил почитать книги - эти «реки, напояющие Вселенную мудрость». Все знали, что великая польза бывает от книжного учения, что в книгах - несчетная глубина, ими в печали утешаемая. Софию Киевскую называют днепровским светочем, откуда семена просвещения позднее были перенесены в Русь Северную, где в Ростове Великом, на берегу озера Неро, в Григоровском затворе в домонгольские времена воспитанники постигали не только греческий и латинский, но и мудрость философов Эллады. Создание академии в Москве было возрождением давней традиции.
ЗАИКОНОСПАССКИЙ МОНАСТЫРЬ. ГДЕ В 1687 ГОДУ БЫЛА ОТКРЫТА СЛАВЯНО-ГРЕКО-ЛАТИНСКАЯ АКАДЕМИЯ.
В Москве средоточием просвещения долго являлся Кремль. В Успенском соборе было хранилище книг. Пушкин в «Борисе Годунове» летописца Нестора, самую величественную фигуру трагедии, сделал монахом Чудова монастыря, - там действительно велась московская летопись, изографы тонкой кистью наносили миниатюры, звучали теологические и философские споры. Кремлевский круг приобщаемых к «книжному свету» был сравнительно невелик. Создание академии на Никольской - смелый просветительский шаг, выход «лекарства душевного» на Великий посад, первая московская тропинка просвещения, переставшего быть делом одного Кремля. Распространение в Москве получили печатные и рукописные книги - деловые и художественные, отечественные и переводные. Своего рода «вратами учености» почиталась грамматика русского языка, составленная Мелетием Смотрицким. Юные увлекались повестью «Петр - Златые Ключи», рассказывающей историю нежных влюбленных. Любимейшим чтением нескольких поколений было «Великое Зерцало» - собрание переводных назидательных новелл.
По Никольской проезжал в Кремль из Немецкой слободы пастор Грегори, известный в Москве как «мастер комедию делать». Да и мало ли какие лица и книги вспоминаются здесь - несколько веков местность жила разнообразными духовными интересами.
ПЕЧАТНЫЙ ДВОР В МОСКВЕ. По рисунку конца XVII века
Огромная страна - от Белого моря до Каспийского - жаждала просвещения. Вспомним двух «ученых мужей», безукоризненно овладевших греческим и латинским в кельях на Никольской, и сразу увидим два моря. С Каспийских берегов, где раскинулась многоцветная, по-восточному пестрая Астрахань, многоязычная, шумная, заполненная зелеными халатами, чалмами, бараньими шапками, пришел пешком в Москву Василий Тредиаковский. В стольном граде определился, доказав способностями, знаниями и трудолюбием право сесть в круг слушателей Славяно-греко-латинской академии. Блистательно завершив учение на Никольской, Василий Тредиаковский отправился - на собственный кошт - в Париж и слушал лекции в Сорбонне. Вспоминая Москву и Волгу на берегах Сены, Тредиаковский писал трогательные стихи: «Россия-мати, свет мой единый…» Со студеных берегов Белого моря с обозом рыбы пришел Михайло Ломоносов в Москву и оказался в Заиконоспасском. Учение было нелегким. Ломоносов впоследствии рассказывал, что «…имея один алтын в день жалования, нельзя было иметь на пропитание в день больше как на денежку хлеба и на денежку кваса, прочее на бумагу, на обувь и другие нужды. Таким образом жил я пять лет и наук не оставил…» Нет нужды распространяться о многообразных заслугах Ломоносова. Московский университет - его детище. О Тредиаковском же Пушкин высказался так: «Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшие понятия, нежели Ломоносов и Сумароков. Вообще изучение Тредиаковского приносит более пользы, нежели изучение прочих наших старых писателей».
«ГРАММАТИКА» МЕЛЕТИЯ СМОТРИЦКОГО XVII ВЕК
Можно назвать и третьего выдающегося питомца Никольской улицы: Антиох Кантемир, поэт, сатирик, дипломат. Это он, будучи одиннадцатилетним мальчиком, произнес на монастырском дворе «Похвальное слово» в присутствии Петра Первого. Присутствующие были поражены серьезностью, знаниями и ученостью чудо-ребенка. Первая сатира Антиоха Кантемира, вошедшая в историю литературы, была исполнена негодования против воинствующих невежд и называлась: «На хулящих учения».
Но Тредиаковский, Ломоносов, Кантемир - сравнительно поздняя страница. Если же углубимся в историю, то обнаружим связь с Никольской таких видных людей эпохи царя Алексея Михайловича, как поэт-просветитель Симеон Полоцкий и его ученик и последователь Сильвестр Медведев. Вот он, Симеон Полоцкий, придворный поэт, проповедник, учитель, латинист, вышел в нарядном одеянии, в туфлях с золотыми застежками из монастырских ворот и по Никольской шествует в направлении Красной площади. В руках он бережно держит переписанные на атласной бумаге вирши по случаю дня рождения, отмечаемого царской семьей. Поэт, знающий, что ему нет равного в кремлевских чертогах, уверен в благосклонном приеме, но его беспокоит другое: как бы не забыли его щедро одарить… Полоцкий был у нас едва ли не первым поэтом, жившим на получаемое за (как бы мы теперь сказали) литературный труд. Однажды царь Алексей Михайлович, возможно, по рассеянности, забыл одарить поэта. Полоцкий написал слезное прошение и получил подарок. Обстановка монашеской кельи не смущала пиита и не мешала ему сочинять комедии: «О Навуходоносоре-царе и трех отроках, в пещи не сожженных», «О блудном сыне», изрядно потешавшие и умилявшие придворную публику. Вокруг Полоцкого постепенно сгруппировался кружок, увлекавшийся латинской ученостью. Один из его учеников, Сильвестр Медведев, кончил жизнь на плахе. Медведеву приписывается составление первого библиографического труда: «Оглавление книг, кто их сложил…» Да много еще что видела Никольская…
В. К. ТРЕДИАКОВСКИЙ (1703 - 1768). Неизвестный художник.
Яркая пора - деятельность в училище-академии знаменитых братьев - греков Иоанникия и Софрония Лихудов, составивших учебники по различным отраслям знаний: от пиитики и риторики до физики. Москва уважительно относилась к «ученым мужам», для их жилья были выстроены удобные кельи, но иноземными происками братья были отстранены от преподавания.
Долгое время считалось, что от каменных палат Заиконоспасского монастыря, где столько лет разучивались вирши, велись споры, произносились похвальные слова, ничего не осталось. Историки и реставраторы доказали, что это не так. На улице 25 Октября (так теперь называется Никольская улица) стоит нарядное здание Исто-рико-архивного института. Если мы войдем во двор института, то увидим оставшиеся с той поры Книгохранительные палаты, предназначавшиеся в свое время для справщиков-корректоров. Здесь некогда была большая библиотека, которой пользовался Ломоносов, бывший, как известно, неутомимым читателем, склонявшимся над книгами даже по ночам. Вместе с тем книга не заслоняла от Михаила Васильевича жизнь, друзей, Москвы - он постоянно бродил по городу, посещал шумные народные гулянья. Посмотрев позднее европейские города, Ломоносов пришел к выводу: «Москва великий город, первого рангу во всей Европе». Обратил Михаил Васильевич внимание и на московский говор, который заметно отличался от диалекта его родного северо-поморского: «Великая Москва в языке толь нежна, что А произносить за О велит она». Кстати говоря, московское произношение даже в пушкинское время считалось просторечием. Нормой же литературной было «оканье». Поэты, читая стихи, не акали, как теперь, а окали. В настоящее время ведется восстановление помещений, сохранившихся от академии. Скоро перед нашим взором предстанет в первоначальном виде детище Симеона Полоцкого, некогда щедро одарившее страну литературными и учеными звездами первой величины.
Напомню, что ученики академии были ревностными участниками московской жизни, без них не обходился ни один праздник, ни одно событие. Они выступали в шествиях-триумфах, которые так любило петровское время, декламировали стихи, принимали участие в театральных действах.
М. В. ЛОМОНОСОВ (1711 - 1765). Гравюра. XVIII век.
А. Д. КАНТЕМИР (1708 - 1744). Гравюра Вагнера. XVIII век.
Поднимаясь по ступенькам Справной палаты, представим себе первых журналистов, читавших в этом здании «Московские Ведомости», которые вот-вот выйдут в свет. Работа у справщиков была нелегкой - ведь заметки просматривал сам Петр, не любивший работы небрежной, нетерпимо относившийся ко всяким погрешностям. За опечатку он мог вгорячах наказать палкой. Некоторые сообщения или, как их тогда называли, реляции писал сам Петр. Одним из первых редакторов был старательный Федор Поликарпов, первый московский газетер, как тогда говорили. Петр I был, несомненно, наделен недюжинным журналистским талантом. Он писал живо, кратко, энергично. Собственно, он писал, как говорил, и пустил в ход множество изречений. После взятия Выборга Петр в письме заметил: «Устроенна крепкая подушка Петербургу». Возмущаясь ханжеством, он написал: «В церкви поют - спаси от бед, - на паперти деньги на убийство дают». На вопрос, как поступать с тем, кто пишет «прелестные [то есть смущающие] письма», Петр кратко ответил: «Фитилю, в подкопе лежащему, не верить».
Поднимемся по ступенькам Книгохранительной палаты. Представим себе Ломоносова, поздно вечером вышедшего из библиотеки на крыльцо и залюбовавшегося мерцанием Венеры, - не в этот ли миг его осенила мысль об атмосфере на далекой планете? Как бы был изумлен Михаил Васильевич, узнав о деяниях своих правнуков!
Размышления у памятника
В срединной Москве, на травяном холме, возле старой, но не обветшалой Китайгородской стены, напротив магазина «Книжная находка», стоит памятник с надписью: «Друкарь книг пред тем невиданных…» Друкарь - так в давние времена у нас, а в Киеве и теперь называют типографа, печатника. Иван Федоров, а именно ему стоит памятник неподалеку от Третьяковского проезда, был первым московским печатником, своего рода русским Гутенбергом. Ему-то свыше семидесяти лет назад и отлит был прекрасный (один из самых лучших в столице) бронзовый памятник. Автор сооружения - Сергей Михайлович Вол-пухин, скульптор, близкий к передвижникам, академик, воспитавший таких мастеров, как Андреев, Голубкина, Коненков… История памятника, открытого в 1909 году, примечательна. Рождению монумента предшествовали годы - от замысла до исполнения срок оказался довольно большим. Еще в конце семидесятых годов прошлого столетия Московское археологическое общество составило ходатайство, строки из которого приведу: «…Иван Федоров был уроженец Москвы или Московской округи, как сам свидетельствует, называя себя москвитином, и первоначально служил в Никологостунской придворной церкви в Московском Кремле. Здесь же в Москве в 1553 - 1563 годах он по воле Иоанна IV устроил первую в Великой Руси типографию, доныне существующую, под именем Синодальной, на Никольской улице, издал в ней первую печатную книгу «Апостол» (1564).
Приведенные здесь факты указывают прямо - предполагаемый памятник русскому первопечатнику должен быть сооружен Здесь, в Москве… для всякого москвича, для всякого русского было бы в высшей степени желательно почтить сооружением такого монумента… память выдающегося русского просветителя XVI столетия…»
Начался общенародный сбор пожертвований. Особенно охотно откликнулась на него Москва. В начале нынешнего века был объявлен конкурс на памятник, причем в состав жюри вошли такие видные люди, как историк Василий Ключевский, художник Аполлинарий Васнецов, знаток скульптуры Михаил Чижов. Победил Сергей Волнухин. На граните тыльной стороны памятника Федорову была вырублена надпись: «Ради братии моих и ближних моих».
Москва долго помнила первопечатника. В последние десятилетия интерес к нему возрос многократно. На ловца, как говорится, и зверь бежит - современность богата находками, помогающими увидеть друкаря не просто как умельца-типографа, а как великого просветителя, писателя, ученого, инженера, литейщика, политика, дипломата, воина, знатока богословских, гуманитарных и технических наук, воспитателя целой плеяды книжников, чьи издания составили эпоху в русских и западных землях. Когда думаешь о трудностях, которые ему пришлось преодолеть, то перед глазами возникает исполненный мощи образ человека, равного по своим деяниям титанам Возрождения.
География его дорог-скитаний поразительна для времени Ивана Грозного: от Москвы до Вены, от Львова и Кракова до Валахии. Пути его книг еще полностью не прослежены. Достаточно сказать, что одно из его изданий было подарено Иваном IV английской королеве и поныне находится в Лондоне; первая печатная отечественная азбука, выпущенная Федоровым вместе со страстным воззванием «К возлюбленному русскому народу», находится за океаном, в библиотеке одного из американских университетов.
К середине шестнадцатого века Москва - многолюдный город. Сложилась и славится живописная школа. Кипит напряженный литературный труд, которому было придано государственное значение. Появились начитаннейшие книжники, группировавшиеся вокруг митрополита Макария, по почину которого были воедино сведены духовные и исторические сочинения для чтения на каждый день, составившие Великие Чтения или, как тогда писали, Четьи Минеи - чтение на каждый день месяца. Это было грандиознейшее книжное предприятие века, рукописная традиция не знала еще такого размаха. Из-под рук московских писцов вышла целая библиотека, включившая в свой состав и такие сборники, как «Златая цепь», знаменитую «Космографию» Космы Индикоплова (то есть плавателя в Индию), «Хождение» Даниила-игумена… Иноземные послы, купцы, монахи привозили в белокаменную всевозможные книги, были среди них, хотя редко, и печатные. Образованные люди, разумеется, понимали, что Москве надо осваивать типографское дело, распространившееся в Европе. Ученый монах Максим Грек любил рассказывать, как он в юности дружил со знаменитым типографом - издателем книг в Венеции Альдом Мануцием, чьи издания малого формата расходились по всему миру. В Венеции, рассказывал Максим Грек, печатались книги на многих языках, иногда и на славянском. Почему бы Москве не попытаться наладить новое дело? Первоначально несколько книг было выпущено безымянно, это была, видимо, проба сил - что получится. Когда же надумали, - наверное, по совету Макария - завести в Москве Печатную избу, то новое и трудное дело поручили Ивану Федорову. Никто не удивился такому выбору, ибо про людей, подобных первопечатнику, в Москве говорили, что они своей жизнью и работой украшают стольный град. Был Иван Федоров дьяконом церкви Николы Гостун-ского в Кремле, то есть принадлежал к наиболее просвещенной части тогдашнего общества. Ему-то и суждено было стать основателем книгопечатания в Москве, а потом сделать это же и на далекой окраинной, то есть украинской, стороне.
Скоро только сказка сказывается…
ПАМЯТНИК ИВАНУ ФЕДОРОВУ В МОСКВЕ. Скульптор С. М. Волнухин.
Много лет ждал Иван этого дня. О нем мечтал, когда при свете лучины срисовывал долгими зимними ночами затейливые буквы - одна краше другой - со старых рукописных книг. Каких только книг он не насмотрелся! Недаром деды любили говорить, что книжное слово в жемчугах ходит. День этот виделся, когда резал Иван гравюры на доске, отливал литеры - буквы из металла, - мастерил из дерева печатный станок самого простого устройства: давило да выдвижная доска, на которой помещалась рама с набором, текстом. Когда нажимали рычаг, то давило опускалось на раму с набором, покрытым краской. На влажной бумаге, положенной между давилом и набором, получался оттиск. Бери его в руки и любуйся - не хуже, чем у печатников далекой Черногории, где давно уже наладили выпуск славянских книг.
В голубизне весеннего неба сияли маковки кремлевских соборов и теремов. За Неглинной, над проталинами, звенели жаворонки. В избе пахло оловом и свинцом - много недель пришлось потрудиться над отливкой литер. Когда их оттискивали на бумаге, то они не отличались от тех, что писались рукой. Много труда ушло на изготовление разнообразнейших заставок, рисунков. Рисунки изображали и кедровые шишки, и виноградную листву, маковые головки, стручки, диковинные плоды - ананасы.
Взял Иван Федоров лист, оттиснул на нем узор, вырезанный на доске и смазанный черной краской. Оттиснул все, что надо было напечатать для красоты красной краской. Дальше шли буквы. Вот и готова первая страница! Иван Федоров внимательно просмотрел и прочел ее сам, дал прочитать лист Петру Мстиславцу, потом остальным помощникам, собравшимся в избе. Не успел первопечатник налюбоваться делом рук своих, как во дворе раздался шум. Все бросились к окну и увидели возле ворот всадника в собольей шапке, соскочившего с коня. Двор заполнили повозки, и в Печатную избу вошли митрополит Макарий и царь Иван Васильевич, опиравшийся на костяной посох. Остановились возле печатного станка. Иван Васильевич взял в руки свежий, еще пахнущий краской оттиск, долго держал его перед глазами и передал молча Макарию.
Книга называлась «Апостол». Выглядела она внушительно и красиво, напоминала рукописную - по буквам, рисункам, заставкам, концовкам. Но она была уже не одна. Стопы книг, тщательно сложенные на столах, говорили о том, что «Апостол» отпечатан на станке. Каждая книга ничем не отличалась от другой. Будто сотня старательнейших писцов трудилась несколько лет. Примечательно и то, что во всем «Апостоле» еще никому не удалось найти ни одной опечатки. Думаю, что и впредь не отыщется ни одной ошибки - пример всем нам, как надо работать.
1564 год почитается началом московского книгопечатания, хотя, как уже говорилось, «Апостол» не был самым первым московским изданием. Но едва ли и анонимные московские книги были выпущены без участия Ивана Федорова.
ФРОНТИСПИС И НАЧАЛЬНАЯ СТРАНИЦА «АПОСТОЛА» ИВАНА ФЕДОРОВА
Среди первопечатников, кроме Ивана Федорова и Петра Мстиславца, самым способным грамотеем и знающим дело человеком был Андроник Тимофеев. Его все уважали за быстроту, острый взгляд и смышленость. Прозвали же в шутку Невежей. Всем было известно О больших знаниях Андроника, и когда называли его Невежей, то все улыбались - шутка есть шутка. Пройдет несколько лет, и Андроник станет самостоятельным мастером, продолжит в Александровой слободе дело Ивана Федорова. Нелегко было, наверное, Андронику заниматься кропотливым набором - рядом сновали опричники, от которых добра ждать не приходилось. Но Андроник недаром был завзятым книгочеем. Он знал давнее изречение, которое печаталось на многих изданиях: «После мрака на свет уповаю».
После выхода «Апостола» стал Иван Федоров со своими подручными готовить к изданию новую книгу. Но неспокойно было в Москве. Простой люд волновался, терпя притеснения со всех сторон. Печатная же изба стояла возле Кремля, и все, что происходило в Москве, касалось первопечатника и его помощников. Иван Федоров, наделенный умом, талантом и трудолюбием великим, несокрушимой волей, верил, что книги его подобны золотым трубам. И возвестят они на четыре стороны света необходимость согласия и добра.
Работа первопечатника не могла радовать писцов-подьячих, что добывали себе на хлеб и квас перепиской книг. Когда был жив Макарий, лукавые подьячие помалкивали, зная, что митрополит не даст в обиду Ивана Федорова. А как умер Макарий, так и пошел гулять шепоток, что-де Печатная изба - дело не московское и к добру не приведет. Недруги давно бы к печатне подобрались, да боязно им было. А тут случилось - царь повздорил с боярами и уехал из Москвы в Александрову слободу. Темными ночами жуткие мысли овладевали Иваном Федоровым. Казалось ему, что костром вспыхивают книги, а ведь ими одними он только и жив. Вспомнилось первопечатнику: читал он в древней повести, что в тяжкую пору надо быть мудрым, как змий, сильным, как лев, быстрым, как птица.
Стараясь не обращать внимания на то, что творилось в Кремле и на посаде, Иван Федоров продолжал свое дело, торопился. Друзьям же говорил: «Будь грамотен да памятен». Когда напечатали «Часовник», мастер даже поцеловал книгу и сказал: «Думал, не успеем закончить…»
Выглядел «Часовник» беднее, чем «Апостол», но все равно печатные буквы с гордостью сообщали: «Окончена эта книга подвигами и тщанием, трудами и снисканием…» Если «Апостол» выпускали год, то на «Часовник» ушло всего два месяца. По «Часовнику» учили тогда детей грамоте - буквари были только рукописными и достать их, купить было трудно и дорого. «Часовник» стал книгой для многих. Если раньше книга перемещалась по московским землям, как усталый путник-пешеход, то теперь она помчалась по городам и весям быстрым конем.
Помощники Ивана Федорова волновались. Да и было из-за чего! За новое дело боялись больше, чем за собственную жизнь: ведь если погибнут литеры, то прощай печатня, ни одной страницы, ни одной строки не наберешь…
Молодой и дерзкий Андроник Невежа предлагал идти в Александрову слободу и искать защиты у царя. Но до слободы от Москвы почти пять дней пешего пути, да и какой прием там будет? И решил Иван Федоров с малолетним сыном и с Петром Мстиславцем ехать в Литву, где жило много русских, украинцев, белорусов - все они нуждались в книжном свете. Там и спокойнее, и дело можно лучше наладить. Да и польза «всему будет великая».
На рассвете обошел Иван Федоров Кремль, постоял на Печатном дворе, простился с ним, как с родным домом. Не мог знать первопечатник, что видит кремлевские соборы, Никольскую улицу да и Москву-реку последний раз. В путь собирались тщательно. Уложили литеры, разные доски - все, что для дела необходимо. Андроник Невежа решил все же переждать лихую годину в Москве, а там попытать счастье-удачу - пойти в Александрову слободу. Многое из своего типографского хозяйства Иван Федоров оставил Андронику.
ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ «ОСТРОЖСКОЙ БИБЛИИ» ИВАНА ФЕДОРОВА.
В последние годы найдены интересные документы, проливающие свет на жизнь и работу Ивана Федорова в западных землях, где он с гордостью называл себя москвитином. «Друкарь книг перед тем невиданных» пережил много приключений, но ему удалось и многое сделать. Иван Федоров, умерев на чужбине, вернулся в Москву двадцатого столетия, приняв образ бронзового памятника. Вот он стоит на пьедестале, внимательно рассматривая только что оттиснутый лист. Люди часто приносят к памятнику цветы. Ночью же тень скульптурного изображения, освещаемого прожектором, падает на окружающие стены, и Иван Федоров представляется живым, занятым своим вечным делом.
Дело, начатое первопечатником, не заглохло. Каждая третья книга, издаваемая в мире, выпускается в нашей стране. Москва - крупнейший книжный город. Днем и ночью работают линотипы, отливая строки книг. Издания друкаря - московские и украинские - ценятся, как величайшие сокровища. Наибольшим собранием федоровских книг обладают Государственная библиотека имени Ленина, Исторический музей, Музей Москвы, Государственный архив древних актов, а также некоторые коллекционеры. Недаром стремился Иван, как он сам говорил, «рассеивать духовные семена и всем по чину давать духовную пищу».
Если тебе, дорогой читатель, придется любоваться книгами первопечатника, обрати внимание на толстый фолиант - жемчужину в наследии Федорова. Наибольший успех выпал на долю этой книги, которая получила наименование Острожской библии. Она, появившаяся на свет в городе-замке Остроге, - самая знаменитая среди других первопечатных славянских книг. Лучшие библиотеки мира гордятся ею и ныне как чудом типографского искусства.
Поделиться книгой: