Первый поцелуй Анны

Подземелье освещено несколькими свечами, и в их блике лицо ведьмы кажется еще более нереальным.

– Это…Это, – я прочищаю горло потому что не слышу собственного голоса. – Это мое. – Указываю дрожащим пальцем на кепку, – Спасибо. Извините. Я пойду, да?

Полуобморочное состояние способно длиться ооочень долго. Было бы проще, если бы она просто стукнула меня и вырубила мое сознание. Да и сырость подземелья не помогает. Я готова рухнуть в обморок.

Ведьма закатывается смехом. Этого еще не хватало. Мало надо мной сегодня посмеялись. Что за день…

– И как же ты планируешь выйти? – она обводит рукой вокруг, и я понимаю, что единственный выход наверх – крутая горка, которая скорее похожа на кротовую нору с торчащими из нее корнями деревьев.

– Пожалуйста, я ничего не сделала! – Пячусь я назад, хотя прекрасно знаю, что со всех сторон меня окружает одно и тоже – сырая земля. В логове ведьмы пахнет гнилыми овощами и плесенью.

– Может, в карты поиграем? – Как ни в чем ни бывало, спрашивает она.

– Я…я не умею играть в карты. Я хочу домой, – почти в голос по-детски реву я.

– Ну, ну. Ты чего. Разве ты не за этим пришла – посмотреть, как я тут живу? Так смотри, чего торопишься. Ко мне редко кто заходит. А ты храбрая. Да не бойся, не съем тебя. Так уж и быть, – смеется она, поглаживая свой живот, скрытый, по крайней мере, под пятью слоями одежды. – Пообедала уже.

Ну и болтунья эта ведьма. Видимо, и правда, никто к ней не заходит, и единственная ее компания – козел. Тут я понимаю, мне нужна моя кепка, иначе никто не поверит. И еще атрибут какой-нибудь. А лучше фотография. Мне нужны доказательства.

– Ну, кепку я тебе отдам, а воровать нехорошо.

Как она… Я же не…

– Не сказала вслух. Да знаю. Ничего, привыкнешь. Не ведьма я.

Ага. Только вот ничего я вслух не могу произнести, мой язык онемел и отказывается произнести хоть одно членораздельное предложение.

– Да ты не бойся. Вот выпей, успокойся. – Ведьма (а я уже ни капельки в этом не сомневаюсь) протягивает мне кружку, из которой идет пар и разносится вкуснейший аромат кофе. Я вообще кофе не очень люблю, как и все подростки, и пью его наполовину разбавленным молоком и с двумя ложками сахара – и то только когда желаю казаться взрослой. Но сейчас мне охота принять угощение, и держаться за эту чашку как за единственную вещь, связывающую меня с реальностью.

Я беру кофе, и еле слышно буркнув «спасибо», отпиваю глоток. Напиток обжигает мне язык, и я проливаю его на пол. Хотя сырую землю полом, конечно не назовешь.

Кофе исчезает в недрах и оставляет за собой странный белый след. О, Господи, она меня отравила!!!

Ведьма наклоняется и говорит:

– Плохи дела. Беги домой. Вот же паразитка, что наделала!

– Я ничего не делала, правда! – отпираюсь я от ложных обвинений, в чем бы там ни было.

– Да не ты, дуреха. Придешь еще, – она оголяет костистое запястье и смотрит на огромные часы, – Месяца полтора осталось до нашей встречи. Так что не прощаюсь.

Она нахлобучивает мне кепку прямо на глаза, и тут я чувствую, что меня выталкивают. Но как только я ее поправляю, то оказываюсь на улице. Оглядываюсь – ведьмы нет.

Меня передергивает от страха, и я что есть сил бегу к велосипеду. Думаю, если бы я сейчас участвовала в олимпийских играх, то точно бы обошла Кристин Армстронг. Отдышаться я смогла только на шоссе. Я постояла с две минуты, согнувшись пополам, и, рухнув на траву, начала судорожно соображать, что же со мной такое приключилось. И тут в голове прозвучал уже знакомый голос. Голос, который вызвал дрожь по всему моему телу приказал: «дом горит, живо вставай, чего расселась». Я испуганно соскакиваю и изо всех оставшихся сил кручу педали домой. Мне надо поскорее увидеть маму. Рассказать ей все. Только она может меня защитить. Только она поможет мне. И только ей я могу доверить все. Господи, больше не играю в эти игры. Хотя, я это уже говорила однажды. Тогда мы с Катькой вызывали духов. Сделали поле, расчертили его, даже крест нарисовали для защиты. На блюдце нарисовали стрелку, зажгли свечу и, взявшись за руки, стали взывать к духу ее покойной прабабушки. Вскоре блюдце задвигалось, и я готова голову отдать на отсечение, это была не Катька. И уж точно не я, кто двигал блюдце. Оно словно ездило на воздушной подушке, указывая на буквы и цифры. И это казалось столь же нормальным и естественным, как смотреть фильм или пить чай. Наши пальцы едва поспевали за блюдцем. Мы задавали вопросы, а дух на них отвечал. Вопросы были простые: сколько детей у меня будет – трое, что получу по контрольной – столько же, и когда придет мама – в шесть тридцать две. Не знаю, насчет первого, а все остальное оказалось правдой. Поэтому, если вы меня спросите, верю ли я в духов, ведьм и судьбу, мой ответ: да. Только вот после такого спиритического сеанса начали происходить неприятности. Сначала у Катьки заболел кот Рыжик. Он лежал у обогревателя и не вставал целых три дня, и Катька вместе с ним. Потом Рыжик умер. А я получила тройбан по контрольной, что для меня было чуть не таким же потрясением, как и для Катьки смерть любимого питомца. Потом я потянула лодыжку, неудачно прыгнув с гаража. И все эти события заставили нас с Катькой дать клятву, что больше никогда в жизни не станем общаться с потусторонним миром. Клятву запечатали двумя плевками и рукопожатием.

А сейчас… Сейчас редчайший момент, когда вместо велосипеда я хотела бы оказаться в школьном классе.

Глава двенадцатая

– Во сколько вы выехали из дома? – спрашивает пожарник в форме. Его мохнатые брови сведены вместе и вид у него угрожающий, словно он меня обвиняет в поджоге собственного дома.

– Я…я не знаю. По телевизору шел фильм. Точно! Я его посмотрела и поехала покататься. А когда приехала, увидела, как из окна валит дым. Я забежала в дом, заметила мамину сумку на полу. Начала ее звать.

– Я приехала из супермаркета часов в двенадцать. Легла отдохнуть. Но никакого дыма не было, ничего не было. Я уснула, и не слышала ни звука, пока моя дочь не растолкала меня. Открываю глаза – кругом дым, – рассказывает мама в который раз свою часть истории (в отличие от меня, все с тем же волнением, что и в первый раз). Мне кажется, ей это даже доставляет удовольствие. Она поворачивается ко мне, – Милая, ты включала печку или может, гладила? Или, о Боже, курила? – мамин измученный голос переходит на шепот. – Мы не будем тебя ругать, котенок.

Отлично, она тоже думает, что это я в приступе подросткового безрассудства подожгла дом.

– Да ничего я не включала и не курила… – Закатываю я глаза и снова смотрю на дом. Вернее на то, что от него осталось. Мама таким же стеклянным взглядом гипнотизирует обугленную дыру в зале. Сквозь стену видно наш диван. Из него торчат пружины, а одного подлокотника и вовсе нет. Мамина коллекция чашек, наполовину потрескавшаяся, в который раз вынуждает ее достать носовой платок и вытереть накатившие слезы. Похоже, ей больше жалко чашки, чем дом.

В стороне пожарные сматывают свои «рукава» и совещаются.

– Простите, у меня еще пара вопросов. – Низкорослый пожарный подходит к нам вот уже в двадцатый раз, – Вам не поступали угрозы? Или может, вы поссорились с кем-то?

– Нет, нам некому угрожать. Мы очень мирные люди. С соседями вот дружим. – Мама указывает рукой на Анабель, которая в оцепенении стоит чуть дальше нас, словно не решается подойти: вдруг заразится невезением. – Да мы переехали-то сюда недавно.

– Дело в том, что дом ваш подожгли. Специально. Мы нашли бутылку с зажигательной смесью. Ее, скорее всего, кинули через открытое окно внизу. Заключение будет через несколько дней. Заезжайте вот по этому адресу, – мужчина протягивает визитку и в знак прощания слегка поднимает каску. – В доме жить опасно, поэтому придется вам пока погостить у родственников. Необходимые вещи соберите, ребята вам помогут. Только каски оденьте.

Мама в ответ только легко кивает и снова поворачивается к дыре.

Спустя два часа и литров пять маминых слез, мы сидим в доме у соседей и слушаем стрекот Анабель, которая сокрушается, что проглядела весь поджог. И каждый раз, когда она произносила это слово, моя мама глубоко вздыхает и ловит взгляд папы. Он присоединился к нам всего пятнадцать минут назад и с тех пор не слазил с телефона: сначала звонил в страховую компанию (они потребовали заключение пожарных, которого не будет еще несколько дней); потом искал куда нам, погорельцам, податься (нашел); а потом (и это заняло больше всего времени) названивал в Аргентину родителям, и восторженным голосом рассказывал, что все содержимое нашего дома наблюдает через окно соседского, и при этом ему еще и весело. Только моих родителей может захватывать и забавлять вид собственного горелого дома.

Пока я ехала домой, единственным моим желанием было позвонить Максу и все выложить как на духу, я представляла его лицо, когда я буду рассказывать про подземелье. Теперь не имеет значения, кто прав, а кто нет. Я горжусь собой, что не побоялась, пошла туда, что выбралась оттуда… Что мне теперь известно то, что некоторым людям за всю жизнь не доводится испытать. Только он поверит мне. Или я ошибаюсь? Мне теперь никто не поверит. Но сейчас, сидя здесь, и глядя на рыдающую маму, все это казалось неправдой, все было так далеко и нереально, и даже в какой-то мере неважно. Словно не со мной произошло. Может, мне что-то подмешали в кофе и у меня были галлюцинации? Говорящий козел уже казался нелепицей, он уже не существовал. Как и не существовала ведьма с ее безумной телепатией. Этого ничего не было, и не могло быть. Только вот не дает мне покоя одна вещь: откуда ведьма знала про дом? Откуда? Сама она поджечь не могла его…Да и меня – то она не знала, не говоря уже о том, где я живу.

– Анна, в четверг ты лететь в Буэнос-Айрес, – голос папы возвращает меня обратно на кухню Анабель. – Мы с мамой поживем в отеле. Политика моей компании такова, что она поддерживать своих сотрудников, они платить проживание. Молодца, да? Но это в Москве, тебе далеко ездить школа. Мама позвонишь, тебя школа отпускать рано.

Иногда мне охота поправлять отца на каждом неправильном слове, особенно, когда он ругается или говорит что-то неприятное. Зачем он вообще говорит по-русски, когда мы прекрасно понимаем по-испански? Честно признаюсь, меня раздражать его не знать падежи. Уж за столько-то лет мог бы и выучить.

Глава тринадцатая

Все мы провели довольно бессонную ночь у Анабель: кто говоря по телефону (папа), кто хохоча и выдувая литры кофе (мама и ее подружка), а кто (я) строча в дневнике события, как казалось не дня, а целой недели. С утра мы поехали в Москву решать проблемы. Вещей со мной не было никаких, и как только мы заселились в гостиницу, мама предложила для поднятия духа пойти погулять по магазинам, которых нам, честно признаюсь, очень не хватает в нашей модной глуши.

– Ты собирайся, а мне позвонить надо, – говорю я и уже набираю номер Макса. Всю ночь я только и думала о звонке ему. Закрывала глаза и репетировала, что ему скажу. Честно признаюсь, вся эта история в моей голове приобрела крайне романтическую форму. Как-то нехорошо все получилось, и меня терзает наша размолвка. Да и потом, что такое наша ссора, когда у меня такие новости!

– А, привет, – отвечает мне безразличный голос. – Мне жаль, что у вас дом сгорел. Уютный был дом, – хоть он и сдерживает себя, но я-то знаю, что его распирает от любопытства.

– Да, там сейчас рабочие забивают все дыры, вывозят все ценное на какой-то склад. Нас вообще не пускают. А я в Москве, из школы меня отпросили. Завтра лечу в Буэнос.

– Угу, понятно, – говорит он, и я почти физически ощущаю напряжение между нами. – Значит, ходила к ведьме?

– А ты откуда знаешь? – обрадовалась я, что он сам начал разговор и мне не придется навязываться. – Ты никогда не поверишь, что со мной случилось, – я уж было собралась с духом рассказать о невероятных приключениях Анны Бьянчи, но Макс меня прервал.

– Знаю, потому что Серега видел, как ты ехала оттуда на велике. С кепкой на голове. Молодец, я думал, струсишь. Но, прости, мне пора идти. Дел невпроворот. А ты мне не звони больше, ладно? И не притворяйся моей подругой. Все это полнейшая ерунда, если ты вот так просто решила меня опозорить на всю школу. Ничего, я переживу, не в первой. Но, сам виноват, связался с девчонкой.

– Но это ты начал, и никакая это не ерунда, – кричу я, но в ответ слышу только гудки.

«Ну и дурак», – вслух говорю я.

– Кто? – маме вечно надо все знать.

– Макс.

– Ах, забудь. Я никогда не понимала, что хотят мужчины. Говорят одно, делают другое, а думают третье и еще удивляются, почему мы ведем себя так непредсказуемо, – Мама машет рукой, – Пойдем лучше купим тебе что-нибудь летнее. Я так тебе завидую, тоже не отказалась бы сейчас в лето махнуть. В Аргентине сейчас самая отличная погода.

– Ты знаешь, что-то мне не охота, ты иди одна. Я лучше в Буэнос-Айресе куплю все. И везти не надо. Там все дешевле, ты же знаешь.

– Ну ладно, все равно куплю тебе что-нибудь интересненькое.

Да уж это точно. Где-нибудь в Sela или Zara kids. Со скидкой 50% – то, что уже никто бесплатно не берет.

А и правда, я уезжаю, и великолепно проведу время. Вдали от всех этих надуманных игр и пугающих вещей. Боже, как же все было просто и понятно в моей старой дурацкой школе. Ни тебе интриг, ни платьев от кутюр, ни паранормальных явлений – при мысли об этом меня в который раз передергивает. Думается мне, что быть социальным изгоем гораздо лучше, чем так привлекать к себе внимание. Передышка мне пойдет на пользу.

Мама уходит в удивительно веселом настроении, учитывая ситуацию с огромной дырой в доме, а я бреду в темную гостиничную комнату, беру дневник и изливаю ему душу. За последние два дня я исписала столько страниц, сколько не писала за весь учебный год. Ему-то я могу все рассказать без утайки, и он никогда не посмеется надо мной. Он поверит каждому моему слову. Единственный мой друг – дневник. Меня просто съедало чувство разочарования от того, что Максу моя история – моя безумная история – неинтересна.

Глава четырнадцатая

Больше всего на свете я люблю ощущение теплого ветра, когда прилетаю в Буэнос из зимы в лето. В руках у меня куртка, и она смотрится нелепо в тридцати двух градусной жаре. Позади почти сутки путешествия с пересадкой в Мадриде (где меня по большой просьбе отца проводили в какую-то комнату и велели сидеть, пока не пригласят). Хотя я не первый рез лечу, и прекрасно знаю, куда надо идти и что делать. Но, из-за того, что мне еще «мало лет», я вынуждена повиноваться. Несмотря на то, что по условиям авиакомпании я уже «взрослый» пассажир.

В аэропорту меня встречает дед, со слезами радости на глазах. У меня тоже глаза на мокром месте, деда я обожаю. Хоть он и не говорит по-русски, друг друга мы отлично понимаем. Буби уже шестьдесят восемь, но он до сих пор ходит по ресторанам и клубам. Вместе со своей женой, моей бабушкой, естественно. Он знает что в моде, слушает современную музыку и ужасно опасно водит машину.

Буби хватает мою сумку и спрашивает где же мой чемодан.

– Ха-ха, я и забыл, что все твои майки-штаны погорели, – Честное слово, теперь я понимаю, в кого мой папа. – Ну ладно, купим тебе что-нибудь модненькое.

– Буби, мне модненькое не нужно на пляже. Мне нужен один купальник и две майки. И чемодан для этого тоже не нужен.

Буби переглядывается с Татой.

– У меня возьмешь что-нибудь. Тем более, что купальник тебе вряд ли пригодится… – говорит Тата.

Нет уж. Бабуля носит такие бикини, которые я бы со стыда сгорела, если бы одела сама. В ее возрасте, хоть и при такой идеальной фигуре, это СЛИШКОМ. Все ее юбки длиной не больше моей повязки для волос.

– Слушай малыш, – Буби смотрит на меня, и я понимаю, что он сейчас сообщит что-то важное. А еще его голос становится чуть хрипловатым, когда дело доходит до неудобных моментов. – Я не хотел тебе сразу говорить, но дело в том, что ты едешь не к нам, а в гости к Марте. Мы уже давно запланировали отпуск, ты же знаешь, мы уже лет десять никуда не выезжали. А тут такое дело. Тата уговаривала остаться, раз ты приезжаешь, но мы тогда потеряем наши билеты.

Отлично. Час от часу не легче. Меня не покидает чувство собственной ненужности.

– Помнишь, ты была уже у нее, – встревает Тата. Ее зеленые глаза с едва заметными крапинками смотрят на меня и умоляют о прощении. И в глубине души я знаю, что им тоже не легко это дается. Но все же надо дать им помучиться.

– Конечно, помню. Мне было лет одиннадцать, да? – вздыхаю я. – А она не против, что я приеду? – Развожу руками для пущей драмы.

– Что ты, она будет очень рада, – Тата в поиске поддержки бросает выразительный взгляд на Буби, но тот уже занят своей курильной трубкой.

Вообще аргентинцы любят гостей, из какой части страны они ни были бы. Их дома всегда открыты друзьям друзей, новым знакомым и знакомым этих знакомых. Они сразу накрывают столы на улице (если, конечно, это не Буэнос-Айрес), ставят огромные деревянные салатники с помидорами и салатом, наподобие наших новогодних тазов с «Оливье», и неизменно жарят барбекю. Литры вина, кока-колы и воды уходят за считанные минуты, после чего еще часа три лениво дожевываются остатки мяса и ведутся политические дебаты. И это именно тот момент, когда я сматываю удочки.

Марта – сестра Буби и моя крестная. Ее саму я помню смутно, зато каждое день рождение и рождество среди кучи подарков будет один от нее, хоть ей и не просто отправлять посылки. И именно его я жду с нетерпением. Она словно угадывает мои желания и дарит не только ту вещь, которую я хочу, но и именно того цвета и формы, которые мне понравились бы. Она – моя добрая фея. Поэтому я совсем не против узнать ее получше. Мы, должно быть, очень похожи.

Итак, я еду на север, к огромным просторам фермы, где в радиусе трех – четырех километров нет ни единой постройки, ни единой души. Но именно это мне сейчас и надо.

Целый день я провожу с Буби и Татой, гуляя по пешеходной Санта Фе, заворачивая в многочисленные магазинчики, то и дело останавливаясь, чтобы выпить ликвадо с клубникой и круасанами. Выпечка в Аргентине – это отдельная тема. Каждый раз я возвращаюсь домой не только с перевесом в чемодане, но и с перевесом в собственном теле. Пекарни выставляют в витринах аппетитно пахнущие свежие булочки, пироги и пирожки с изумительными начинками. Эмпанадас с нарезанным мясом, кукурузой и помидорами, сочные внутри, не оставляют ни малейшего шанса для диеты. Булочки или фактурас продаются дюжинами и укладываются в картонные коробки и перевязываются красивыми лентами. Если бы Соня увидела, как я уничтожаю калории, ей бы стало плохо. Но этот самый факт и заставляет меня взять еще одну сахарную трубочку с кремом внутри и смешным названием «чурро». Мы болтаем обо всем на свете и уже скоро я начинаю не только говорить, но и думать на испанском. Тата рассказывает как у ее подруги украли велосипед и как она нашла его на участке через две улицы. Буби же все время расспрашивает либо о папе либо о школе. И я понимаю, как сильно мне не хватает общения с ними. И уже начинаю по-настоящему жалеть, что не получится пожить с ними все время, что я буду тут. Но они обещают приехать и навестить меня сразу, как только вернутся из поездки.

Вечером Тата и Буби стоят на автовокзале Линеас и, утирая слезы, машут мне в окошко. Их южные морщинки обнажены от добродушных улыбок, на которые эти такие родные мне люди всегда были щедры. А я уже расположилась у окна и разложила кресло. Надо заметить, путешествовать на автобусе по Аргентине – это особое удовольствие. В салоне обычно два этажа, есть туалет с раковиной и зеркалом, сзади салона стоит машина, которая делает и кофе и чай. А еще перед отъездом кондуктор раздает всем снеки. Кресло автобуса раскладывается и становится удобной кроватью. И ты можешь смотреть как одна ферма сменяет другую, мимо окна проплывают стада коров, овец, лам. Или же можешь уставиться в телевизор и смотреть музыкальные клипы.

Автобус издает последний предупредительный сигнал, и лица Буби и Таты удаляются. И я не могу не удивиться, как спустя столько лет вместе эта пара смотрится и ведет себя словно они на втором свидании. Тут автобус резко тормозит и открывает дверь – как всегда опоздавший пассажир. Вообще опоздание у аргентинцев в крови. Для них время носит исключительно рекомендательный характер. Если приглашаешь друзей к трем часам, только к четырем появляется первый гость. А рассуждают они вообще невероятно: все равно все придут позже, так что пойдем и мы попозже, чтобы не быть первыми…

В двери автобуса вваливается парень в ярко зеленой майке и обрезанных джинсовых шортах. Как и большинство аргентинцев, он темноволос, смугл и невероятно хорош собой. Они, в отличие от наших парней, принимают душ каждый день (не то, чтобы я проверяла, но думается, что это так), обязательно занимаются каким-нибудь спортом, и стригут ногти. Ах да, и начиная лет с пятнадцати в их обязательный утренний ритуал входит укладка волос, при этом они выглядят невероятно мужественно, даже если у них в обоих ушах по сережке.

Проходя мимо кресел, придерживаясь за подголовники, он добрался до меня и, кивнув, тяжело плюхнулся рядом.

Нет, в самом деле! Только я обрадовалась, что рядом никто не будет храпеть, как ему надо было объявиться. Теперь я просто не смогу заснуть рядом с ним.

Парень вынимает наушники из ушей, и, прищурившись, внимательно смотрит на меня.

О, Господи! Ну нельзя так! Дайте мне хоть немного расслабиться!!! Стать невидимой. Спрятаться в скорлупу…

Огромные карие глаза с насмешкой смотрят на мои отчаянные попытки понять, что ему надо.

– Ты меня не узнаешь?

– А должна?

Парень почти обиженно пожал плечами, и мне стало неудобно за свою грубость. Это в нашей культуре почему-то считается неприличным не нагрубить, если парень пытается познакомиться с тобой. Это вроде как показывает, что ты себя ценишь, и что чувство гордости тебе не чуждо. Аргентинские парни, особенно те, что хороши собой, к таким нападкам не подготовлены, и я моментально замечаю замешательство на его лице.

– Ты Анна, правильно?

– Правильно, но я..

Я ума не могу предположить, откуда этот красавец знает мое имя. По какой-то непонятной причине, мне всегда было проще общаться с аргентинскими мальчишками. Они всегда были открытыми и не выказывали такой откровенной неприязни к женскому полу, как это принято в России. У девочек всегда было полно друзей парней, и им, соответственно, было проще найти любовь. Я ж обладала одним преимуществом – была из России. Иностранка. Тем самым привлекала к себе внимание, и мне очень много что спускали с рук. Бывали вещи, которые я не понимала, поскольку папа не употреблял всех этих «подростковых» слов. Но ребята только умилялись моей невинности по этой части. Девочки, как правило, были более развиты физически. В то время как мои московские подруги еще играли в куклы и носили штаны на лямках в тринадцать лет, аргентинские знакомые надевали купальники с поролоновыми вставками и крутили вполне оформившимися бедрами перед парнями. Они все как на подбор носили длиннющие волосы до попы и редко собирали их в хвост. Их юбки были гораздо выше тех, что дозволено носить у нас. И я могла рискнуть надеть что-то подобное только в доме Буби и Таты, которая и сама не отличается скромностью.

Я в упор изучаю лицо навязчивого парня, пока не наступает прозрение.

– Габриэль? – я морщу нос, на случай, если не угадала.

Я помню его совсем мальчишкой, хоть он и старше меня, ведь последний раз мы виделись более четырех лет назад. Тогда ему должно было быть около четырнадцати, значит сейчас где-то восемнадцать. Его дом находился через два дома от нашего. Ладно, не нашего. От дома сестры Таты, моей крестной. Последний раз, когда я у нее гостила, мне и дела не было до мальчишек, я была слишком маленькой. Зато меня интересовали его коллекции камней, которые можно было рассматривать в микроскоп. Помню я таскала всяческих жуков и пауков, чем вызывала немало восторга у местных мальчишек. А мне было так интересно заглянуть в этот микроскопический мир!

Рот парня растягивается в улыбке – значит, угадала.

– А я думал, не вспомнишь. Я то точно не забуду, как ты притащила ко мне в дом дохлого мыша и мама кричала как ненормальная. А ты всего-навсего хотела получше рассмотреть его глазки.

Габриэль заглядывает в мое лицо.

– А ты выросла. Красоткой стала.

Я смущенно опускаю глаза. Но такая уж манера у аргентинских парней – говорить комплименты они умеют с пеленок.

«Биииб» – раздался гудок автобуса. Уже в пятый или шестой раз, надо сказать.

– Как у тебя дела? Ты так изменился, я тебя не сразу узнала.

– Да уж. Я думал ты мне в глаз дашь за то, что я пристаю к тебе. Испугался даже.