Помоги проекту - поделись книгой:
Среди пришедших на вернисаж петербуржцев я помню также балетмейстера Константина Михайловича Сергеева, с которым мы ставили балет «Левша» на музыку Александрова в Мариинском театре, художников Андрея Андреевича Мыльникова, Алексея Соколова, Петра Тимофеевича Фомина, искусствоведов Лену Федосову и Наташу Козыреву, поэтессу Таню Калинину, моего друга — доктора Александра Левина…
Тогда мы были молоды, смело смотрели в будущее и не слишком задумывались о дальнейших встречах. И все-таки мы снова встретились с Эдуардом Кочергиным в Москве во второй половине девяностых годов, в мою бытность главным художником МХТ имени А. П. Чехова. Кочергин был приглашен режиссером Вячеславом Долгачёвым для работы над спектаклем «И свет во тьме светит» по пьесе Л. Н. Толстого. Я сделал все возможное для удобства Эдика во время его работы в театре и познакомил с творческой группой отдела главного художника. Быть может, непринужденная товарищеская и творческая атмосфера, царившая там, и стала поводом для того, чтобы Эдик стал звать меня «театральным дядькой». Еще, наверное, потому, что в тот момент я как бы объединял своей энергией целую группу людей, работавших в театре, и приглашенных художников.
Описывая историю дружбы с Эдуардом Кочергиным, я бы мог рассказать о наших многократных пересечениях на различных выставках, в том числе на открытии оформленной мною экспозиции к столетию революции в 2017 году в петербургском Манеже, и о том, как мы сидели в грузинском ресторанчике
Человек всегда неоднозначен. И даже такой мэтр театрального искусства, как Эдуард Кочергин, одержим не только любовью к театру, но и желанием выразить себя через литературу. Эта многогранность всегда была интересна и мне. И когда я начинаю говорить об Эдуарде, теряюсь: рассказывать о нем как о писателе или как о художнике. В любом случае для нас очевиден масштаб его личности, и мы ценим все его проявления в различных областях творчества.
«Санкт-Петербург. Белые ночи. Пейзажи»
Мой интерес к Петербургу никогда не ослабевал, несмотря на исключительную занятость в московских театрах. Я всегда старался разобраться в этом своем интересе, хотя понимал, что он носит скорее интуитивный характер. Меня влек к Петербургу мой художественный инстинкт! Как и во время, когда мы с Лёвой Збарским впервые поехали сюда, чтобы рисовать, в надежде, что делаем так называемое станковое искусство, так и в более зрелый период жизни я продолжал писать город, восхищаясь и вдохновляясь его образом и темой городского пейзажа. Правда, у меня были и другие идеи, как делать современное искусство, и я им следовал, но продолжал удивляться этой своей приверженности теме Петербурга. А возвращаясь в Москву, я переосмысливал свои рисунки и переносил их на холсты уже значительно большего размера.
Моя страсть к написанию пейзажей была тягой к чистому искусству, которому я верно служил всю жизнь, даже будучи театральным художником.
Графический период со временем сменился у меня живописным. Мне и раньше казалось, что неправильно делать только одно. К рисунку подталкивала дружба с Лёвой, потому что он был именно график, и мы работали в определенном единстве. Но я понимал, что только графикой нельзя выразить Петербург, поэтому старался сделать это на больших холстах. Тяга к масштабным полотнам началась примерно в 1974 году и продолжается до сих пор!
Моя влюбленность в город никогда не проходила. Я приезжал в Ленинград — Санкт-Петербург много раз, по разным делам, оформляя спектакли. Возникшая страсть все время подпитывалась моим новым взглядом на город. И в итоге выливалась в полотна 1 × 1,60 м: на таком размере уже очень видно, как ты рисуешь, как строится перспектива, как она разворачивается на плоскости.
Долго и трудно зрела серия картин. Постоянные работы в театре, оформление книг, срочные проекты заставляли снова и снова откладывать мое рисование. Порой я даже забывал, какие картины нарисованы, а какие в замысле, сколько сделано и недоделано. И только разговор с Ниной Ивановной Поповой, директором санкт-петербургского музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме, заставил меня взглянуть на все мои работы, оценить их новым взглядом, с мудростью, приходящей к человеку с возрастом. И я принял решение закончить их: надо было держать отчет перед моими друзьями, зрителями.
В своих работах я обращался и к другой городской теме и много раз делал посвящения великим поэтам, жившим в Петербурге и бывавшим там. Эти полотна выполнены на основе тех рисунков, которые мы с Лёвой делали когда-то, но портреты поэтов я рисовал позже, в 2010–2015 годах. Возникли большие проблемы с датировкой. В свое время я не ставил дат, потому что всегда надеялся довершить работу, улучшить ее так, чтобы результат удовлетворял меня самого, и это вредило точности во времени. Из-за этого датировка на петербургских картинах очень странная, с растяжкой на много-много лет.
Но страсть к работе у меня никогда не проходила, и то, как Петербург меня поражал, осталось во мне жить: это видно на самых ранних акварелях, на рисунках города и, наконец, на картинах «масло и холст», которые являют собой саму живопись. И цвет входит в ощущение Петербурга. И ощущение белых ночей, безлюдства. И душа этого замечательного города.
Во мне зрела потребность выставить петербургские картины именно там, где они были нарисованы. И вдруг на помощь пришел его величество случай. Быть может, и не такой уж случайный. В то время я выполнял дизайн выставки к столетию революции в петербургском Манеже и чаще обычного бывал в северной столице, обязательно заходя в музей Анны Ахматовой к Нине Ивановне Поповой. С ней мы встречались еще в семидесятые годы, когда она заведовала музеем Пушкина на Мойке. А позже наше знакомство переросло в дружбу. Ее участницей была и моя супруга Даша, с которой мы разделили любовь к Фонтанному дому, музею Ахматовой и Шереметьевскому садику. В очередном разговоре с Ниной Ивановной возникла идея организовать экспозицию моих пейзажей Санкт-Петербурга именно в Фонтанном доме, в зале, где несколькими годами раньше состоялась выставка моих акварелей.
Для реализации этой замечательной идеи я приложил немало усилий! Возникли и проблемы перевозки картин из Москвы и публикации статьи о выставке. Кроме того, мне нужно было дописать многие из начатых картин. К счастью, для этого нашлось полгода свободного времени. Я специально не брал заказные работы, зная, что нужно будет часто бывать в Петербурге и заниматься выставочными вопросами.
Наш замысел поддержали Наталья Козырева и Лена Федосова. Наташа написала статью о моих петербургских пейзажах для готовящегося каталога выставки. Эпиграфом статьи стали строки из стихотворения Булата Окуджавы «Дом на Мойке», не раз цитируемые всеми нами во время подготовки экспозиции:
Санкт-Петербург всегда действовал на меня не только своей «умышленной» (по Достоевскому) красотой линий и ритмичностью открывающегося взору пейзажа, но и тем загадочным настроением, которое трудно передать словами, но которое наверняка растворено в воздухе и присутствует в моем ощущении белых ночей этого города.
Открытие выставки «Санкт-Петербург. Белые ночи. Пейзажи» состоялось в начале октября 2018 года. Из Москвы со мной и Дашей приехали в Питер наши друзья: Паша Финн и его жена Ира, архитектор Александр Великанов, а также — прилетели из Баку — очень хороший художник Фарик Халилов с супругой. Мы поселились в гостинице «Гельвеция» на улице Марата, 11 и стали часто бывать на монтаже экспозиции.
Нина Ивановна открыла выставку, сказав несколько приветственных слов:
…Пересечение рек, каналов, домов, зданий… Это совпадает с переживанием «пушкинского» периода нашей жизни в шестидесятые. <…> Андрей Юрьевич Арьев, который здесь был на минуточку, уходя, сказал мне: «Скажи от моего имени, мы всё говорим „петербургский текст, петербургский текст“, а приехал человек из Москвы и открыл такой город, который смотрится как сцена. Мировая сцена для некоего спектакля». Кто-то пишет, что это из «Спящей красавицы», или «Белые ночи» Достоевского, или еще что-то. Не знаю, «Белые ночи» ли, а может, блокадный город. Это не я сказала, а люди, которые видели эти работы раньше. <…>
Какой-то очень объемный, сложный, драматический и очень любимый город [запечатлен] здесь, в этих работах.
Далее выступил Кочергин:
…Это его понимание нашего города. Это абсолютный Петербург и абсолютный Мессерер. Абсолютный Петербург, потому что центр города — это каменный мешок. Мы восторгаемся, мы гордимся, но это — каменный мешок. Не все художники это видят. А он увидел и сделал.
Посмотрите на все его холсты — это, как говорили поэты Серебряного века, город с желтым цветом. Мы уже не замечаем этого желтого свечения, а Мессерер заметил. Он и великие поэты Серебряного века. Это тоже многого стоит. Внимательный, честный и прекрасный художник.
Кроме всего прочего, этим холстам не нужно обрамление, они и так смотрятся: абсолютно скомпонованы и очень выразительно поданы, замечательно и точно решены тонально.
И возникает от всего вместе наше настроение. Оно сурово и лирично. Но это не просто лирика. Его холсты очень верно передают настроение нашего города. Это серьезная тема. Так что спасибо огромное, Борис, и поздравляю нас! Спасибо за подарок, который ты нам сделал этой выставкой. Спасибо за то, что ты заметил наш каменный мешок! Красивейший, замечательный каменный мешок!
Затем говорили сотрудники музея — кураторы выставки, а также приехавшие из Москвы искусствоведы Виталий Пацюков и Слава Лён. Пришли на выставку в музее Ахматовой и многие другие наши питерские друзья, в том числе художник Игорь Иванов, поэт Александр Кушнер, писатель Валерий Попов, композитор Леонид Десятников.
В зале была художница Марина Азизян, с которой нас связывает тесная дружба, чьими работами я всегда восхищался. Я много раз бывал на самых разных ее выставках: с вышивками, с ситцами, с графикой. И сама Марина всегда такая разная и по настроению, и по исполнению, по размерам работ. Это говорит о том, что она пользуется любым случаем выразить себя и свой подход к теме: она как бы купается в ней и предлагает зрителю тоже в нее окунуться. Каждая работа — микромир. Еще одно проникновение, еще одно касание темы. И все это не может не вызывать глубокого сопереживания.
Эта глава, начавшаяся с рассказа о дорогих мне театральных художниках, сложилась в оду Санкт-Петербургу — главному мотиву, движущему мною, тайной страсти, ставшей явной.
Дописав книгу…
Дописав книгу воспоминаний «Художник о художниках», я вдруг понял, что она получилась своего рода автобиографией. Это произошло само собой: я не задавался целью создать собственное жизнеописание, но через другого невольно познаешь себя и прослеживаешь свой путь в жизни и профессии.
К большому сожалению, я не написал о многих моих коллегах-художниках, с которыми я творчески соотносился, часто общался, но не проживал столь тесно жизнь, или они попросту не были участниками упоминаемых здесь событий. Среди них и те, с кем я связан по работе в Академии художеств, и новое молодое поколение театральных художников — с ними мы участвуем в выставках…
Повторю, что, вспоминая истории из прожитой вместе с героями этой книги жизни, я не пытался писать искусствоведческие биографии, но иногда вкраплял в текст зрительские впечатления и оценки творчества, а также суждения друзей о том, что сделано мной. Все это дает некоторую объемность повествования, взгляд со стороны, ведь люди, делающие свое искусство, не могут относиться друг к другу безразлично: прослеживается творческое взаимовлияние или даже творческая близость. Возникают симпатии и антипатии. Художники склонны оценивать то, что сделано их друзьями, собратьями по ремеслу.
Чтобы развенчать серьезность толкования жизненных перипетий, порой возникающую на этих страницах, хочу вспомнить слова Эдика Кочергина, которыми мог бы обратиться ко мне не только он сам, но и кто-то из персонажей его произведений:
Боря, дорогой, настало время варить НЕХЕРЕЛЬ!
Это главное. Все остальное — туфта!
К этому завету столь уважаемого мной человека я прислушиваюсь и им заключаю свою робкую литературную деятельность!
Слова благодарности
Хочу выразить свою благодарность друзьям, помогавшим мне советами в трудном деле написания книги. Я очень ценю скрупулезные замечания Павла Финна, конструктивную мысль Ирины Барметовой в деле построения композиции. И, конечно, помощь моей супруги Даши, которая самоотверженно печатала текст, разбирая мой почерк и редактируя фрагменты рукописи. Без нее книга не могла бы состояться, и я еще раз говорю ей слова признательности.
Отдельно мне хочется поблагодарить редактора книги Анну Колесникову, с исключительным вниманием работавшую с текстом и имевшую мужество и решимость довести рукопись до печати.
Я благодарю издателя Елену Данииловну Шубину за неизменный интерес к моему материалу и за то, что она с доброжелательным терпением занималась этими непрофессиональными записями.
Поделиться книгой: