НАШИ СТЕНЫ
Люди! Как мы часто лжем друг другу: лжем в глаза и жмем при этом руку. Люди! От обманов откровенных мы спешим укрыться в наших стенах. Но они не спрячут нас от жизни. Тише! Стены слышат наши мысли. Слышат звук пощечин, стук посуды, стон любви и звон монет Иуды. Наши стены слышат все на свете, как поют сверчки, как плачут дети. Как смеется дождь, как злится вьюга… Если б мы так слышали друг друга! ПЕРЕШАГНУВ ОДЕЖД ХОЛМЫ…
Юноша бледный со взором горящим…
В. Брюсов Поэт-пророк подметил тонко
страданья юного лица.
Не оттенит его дубленка,
она ведь все-таки —
овца.
Разденься, шкаф перед тобою,
побудем пять минут людьми.
А ты — хотя бы сам собою:
как дома, «лунники» сними.
Сияет твой пиджак, о боже,
как обручальное кольцо.
Сказать: «Ни кожи и ни рожи…» —
нельзя,
ведь кожа налицо.
Ну, вот, разделся до рубашки.
Приостановимся пока…
Твои заморские подтяжки,
как лямки…
Но без рюкзака.
Слова на иностранной майке
(перевела с большим трудом
чужого трафарета знаки),
они гласят:
«Родильный дом».
Любой из нас ему обязан.
Я радуюсь, ведь дело в том,
что мог здесь быть вполне указан
совсем иной, хотя и дом.
Иди на свет к окну,
всего лишь
перешагнув одежд холмы.
Мы подсчитаем, сколько стоишь
ты в чистом виде,
без «фирмы».
Что сделали вот эти руки
за двадцать весен на Земле?
Ни чувства, ни раздумий муки
не отразилось на челе.
Вот голову и поломай-ка
(молчу про душу и про дух):
а вдруг роддомовская майка —
намек, что не готов продукт?
Глаза бессмысленные кротки…
Дошло хоть что-нибудь?
Едва ль.
А ну-ка, пеленайся в шмотки,
катись в роддом и дозревай!
…Визжали «молнии»-застежки,
а я вздыхала, потому
что встретила-то по одежке,
а провожу не по уму.
Исход подобного стриптиза
меня потряс, само собой.
И если здесь нужна реприза,
она, читатель, за тобой:
«Одел спецмайку из роддома.
Не все, как говорится…»
ПОСЛЕ ДИСКОТЕКИ
(Разгневанно-печальный монолог) Пляска Витта? Встряска века, словно все сошли с ума. Что такое дискотека? Это светокутерьма. Как в тюрьме, ты под конвоем: вспышка с вышки каждый миг… Даже если все завоем, мы не перекроем их — эти группы. Эти группы от неона так бледны, что вполне сойдут за трупы, что объелись белены. Может, я не объективна? Может, рано жгу мосты? Шмоток тина, слов рутина, децибелы глухоты. У любого поколенья есть особый метроном, но до белого каленья век впервые доведен. Глядя, как он, изгибаясь, в пустоту металлом бьет, Моцарт, грустно улыбаясь, флейту вечности берет. ВОЗРАЖЕНИЕ ГОРАЦИЮ
Истина в вине… Гораций Мой древний друг! Мы не ханжи: мы тоже можем выпить. Но если рюмки, как ножи, не грех из рук их выбить. Содом создал еще Адам, наш общий прародитель, За будущий Эдем отдам Олимп под вытрезвитель. Хлебнули мы всего сполна. Вам говорю, как брату: «Не истина в вине — вина перед детьми… К набату!» КОММЕНТАРИЙ
К ОДНОЙ БИОГРАФИИ
С краской щек уверенно-бордовой от наплыва небывалых сил, сорока что тридцатигодовый, голову, как шапку, он носил. Все мешал в одно: бетон с Мадонной в сладком честерфилдовском дыму, холостой (три раза разведенный)… Как не позавидовать ему? Не любил задумчивых и хилых. Собутыльникам, глядящим в рот, скромно говорил: «Я — скромный химик». Вот кто впрямь от скромности умрет! Ах, широкий у него характер! Он швырял купюры наугад. Мой читатель, нам с тобой не хватит гонораров, премий и зарплат. Он давал уроки в ресторане, веря в звездный век свой, а не в час: «Дело в шляпе, если есть… в кармане, делай «мани», делай лучше нас!» Как рубаха, был всегда распахнут для него везде «служебный вход», но… ведь деньги пахнут, ох, как пахнут: нафталин, и тот не отобьет. А была ведь и у вора служба, коллектив, уютный кабинет… Дружит он теперь с пилою «Дружба», этой дружбе длиться много лет. * * *
На пятом десятке впервые я вижу в лицо подлеца. Ухмылки беззубо-кривые, конечно, не красят лица. Пусть с внешностью носятся снобы, но бьют, все живое гася, бессонные гейзеры злобы оттуда, где были глаза. Замешан на лжи и на скотстве, на почве обжорства плечист… Поймавшись на внутреннем сходстве, за сердце б схватился фашист. Налжет, обворует, застрелит, больных старушенций кумир. А вдруг эта раса заселит мой лучший, мой страждущий мир? Тревожат набат те, кто правы, сжимающие кулаки. Но нет на подонка управы: ни шерсть не видна, ни клыки. А он и о труп не споткнется, смердящий везде атавизм, ходячий Освенцим всему, что зовется до ужаса коротко — жизнь. УЗЕЛОК НА ПАМЯТЬ
Одна поэтесса сказала, что свитер прекрасный связала знакомой для мужа ее. Другая — с таким интересом! — (он редко присущ поэтессам) спросила: «А после чего?» Вязальщица грустно вздохнула и так беззащитно взглянула, ответив: «Не после, а для. Он в курточке ходит… Смекнула? А в небе уже просверкнула жестокая суть февраля». «Ну, так для чего ж ты вязала? Ты что-то мне недосказала… Уж не доверяешь ли мне?!» «Да просто связала я свитер, чтоб парень отправился в Питер, ведь там холоднее вдвойне». «Аг-га, — согласилась другая, от новости изнемогая,— и что же, он свитер надел?» «Конечно. А ты бы подруге в такой отказала услуге? Ведь вяжущий стан поредел». «Ну, что ты, ну, что ты, ну, что ты! Я знаю твои все работы…» «О чем ты?» «Конечно, о вязке… Ты только не бойся огласки: неважно, кто строил нам «глазки», неважно, и кто в них глядел…» И та поэтесса, поверьте, что верила в снадобье шерсти, так и не сумела понять: друзья, что вязать заказали, от дома ей вдруг отказали, в буфете чураются, в зале… За то я, чтобы завязали, свои языки завязали те, кто нам мешает… вязать. * * *
Быт командировочный не сладок. У молодок в новеньких ларьках и у старых вековечных бабок ищешь пищу. Натощак — никак. Что за наважденье? Юг ли, север (расстоянье голодом сотри), предлагает привокзальный сервис «камбалу в томате» и сырки. А в стакане странное броженье, боязно так сразу отпивать… Требуется сверхвоображенье, чтоб напиток «кофе» называть. Что же это, люди дорогие? Где ж они (ответ: ищи-свищи), ведра яблок, огурцы тугие, жареные куры и лещи? Я против излишков и разгулов, но изъят, как рифма из стиха, прошлый привокзальный пир Лукуллов. А взамен? Демьянова уха. Незнакомые перроны пахли молодой картошкой из кулька… Не хочу я киселя из пачки, дайте мне парного молока! Мы простые смертные, не боги. И, наверно, все понятно здесь: ведь Россия круглый год в дороге. Едущей России надо есть. С ПОЗИЦИИ ЛЕВОЙ НОГИ
(Шуточные размышления в экстремальной ситуации) I. ЭКСПОЗИЦИЯ
Ах, знать бы, куда я иду! А шла я по первому снегу, как будто по пенному следу, вернее, по белому льду. Зачем в облаках я парила? Зачем презирала перила? Они бы на спуске спасли… Конечности левой скольженье напомнило о притяженьи припудренной снегом земли. II. ЭКЗЕКУЦИЯ
Конечно, в приемном покое на ногу махнули рукою и мне указали на дверь, где сняли с ноги моей шину и вызвали срочно мужчину, в руках у которого дрель. Дрель стала с восторгом визжать, подобно бездарной солистке. Не только уйти по-английски, по-русски-то не убежать! Мой дух от наркоза был весел, когда он мне ногу подвесил, мой рот пересохший изрек: «За шею бы надо, браток…» И вдруг, на глазах хорошея, он шепоту внял моему: «Еще пригодится вам шея, а вот голова…ни к чему!» III. АДАПТАЦИЯ
И вот я в палате. О, боги! Не жжет никого мой глагол. Здесь только про ноги, про ноги… А я не играю в футбол. Студенты с доцентом в обнимку глазами приклеены к снимку. Взглянула украдкой и я… И что же? Вот честное слово: не Гурченко, не Пугачева — лишь голая голень моя. Всем стало немного неловко, спасла нас рентгенустановка— царица больничных реклам. Она погудела негромко, и, только закончилась съемка, вновь ноги пошли по рукам. 
IV. РЕЗОЛЮЦИЯ
Судьба решает все за нас и, как ни странно, без обмана: для мрамора, наверно, рано, для гипса, видно, в самый раз. Но тешусь мыслью я благою, что в Байрона пошла ногою, иные образы гоня. Печалюсь, что без интереса читала я «Хромого беса», ведь это точно про меня. Как странно все в жизни, ей-богу, то радость приемлем, то муку. Жила — на широкую ногу. Сломалась — на скорую руку. У нас армейский все-таки режим: перед врачом на вытяжке лежим. «Мне бы гипса свежего»,— говорит Кашежева. А палатный врач в ответ: «Дефицит. Физкульт-привет!» Мы все здесь долго отлежали, в окно повеяло зимой… Я слышу голос Окуджавы: «Бери костыль, пошли домой!» V. ПОСЛАНИЕ КОЛЛЕГАМ
«Гипс-гипс, ура!» — кричу вам, други. Ломайте ноги на досуге. Тогда, как принято веками, писать научимся… руками. Нога же, вопреки молве, не даст покоя голове. Чтобы в стихах не так ломаться, полезно иногда сломаться. Почувствовал застой — беги по льду… С моей легкой ноги! ПОПЫТКА ЗАВЕЩАНИЯ
На пустой телеге с ярмарки тихо еду старшим вслед. Были змии, были яблоки… Рая не было и нет. Я, долистывая дали, думаю: а как жила? Почитаема? Едва ли… Но читаема была. Главный выход из проблемы — на прилавке не лежать, а на лавку ляжем все мы, как ложимся на кровать. Хорошо в пустой телеге подытожить не спеша: высоко ль в крылатом веке поднялась твоя душа? Горевала и любила эта самая душа. Скорби много накопила, а вот скарба — ни шиша. Завещаний не ищите, представители семьи, как доеду, не взыщите, помяните на свои. * * *
Мы одеты не всегда по моде, но в народе говорят про нас: «Дармоеды все… Видать по морде!» Будто вправду кормит нас Парнас. Мне писать стихи не разучиться, но одно покоя не дает: неужели стрижка разночинца так тебе мешает, мой народ? Молодым везде у нас дорога. Право, как-то странно спорить тут. Молодых, наверно, издают оттого так часто и так много. Но тираж… Его весь автор скупит. Только это вовсе не каприз: просто так порой оформлен «супер», что уж лучше абстракционизм. Детективам лучшие обложки. Почему? Понятно, почему. И пускай встречают по одежке, лишь бы провожали по уму.
