Помоги проекту - поделись книгой:
— А зачем тогда вообще спрашивать было? Не веришь — пойди, у неё самой спроси.
— И она соврёт. Мама хотела её к гинекологу свести — так закатила истерику и отказалась наотрез.
— Ну а ты б на её месте не отказалась? Тебе не кажется, что это унизительно? Мягко говоря.
— Ладно, допустим. Но какого чёрта ты вообще девке голову морочишь?
— Почему сразу в таких терминах?
— А в каких ещё? Не будешь же ты заливать, что у вас тут «большое советское чувство», — Ленка иронически скривила губы.
— А хоть бы даже и так?
Она смерила его скептическим взглядом.
— И что, вот ты всерьёз, без дураков собираешься через пару лет на ней жениться?
— Если она к тому времени не передумает.
Ленка замолчала чуть не на минуту.
— Ну аф-фигеть — не встать… — произнесла она наконец. И, помолчав ещё немного, со вздохом выглянула в коридор. — Володя…
Мрачный Кондрашкин пропихнулся мимо неё в комнату.
— Ну?
— Докладываю: у них любовь, на текущий момент не спят, через положенное дельта-тэ думают расписаться. Прими как данное. Если по-прежнему намерен ему морду бить, пожалуйста, в другом месте и без меня. Но только учти: Тоша в ответ может таких дров наломать, что мало никому не покажется.
— То есть ты, что, предлагаешь оставить всё, как есть? — раздражённо буркнул он.
— А у тебя есть другие варианты? Выросла твоя сестрёнка, привыкай. Если ей твоя защита когда-нибудь потребуется, она попросит. Поехали домой. Что Тоше от тебя сейчас и правда нужно, так это моральная поддержка.
— Здравствуйте, — Тошка выложила на стойку свой паспорт. — Я пришла забрать заявление.
— Давно подавали? — дежурный милиционер привычно перевёл несколько раз взгляд с документа на лицо и обратно.
— Вчера.
— Имя-отчество не совпадают, — озадаченно произнёс он, проведя пальцем по листу учётной книги.
— Это моя мама.
— Тогда вы не можете его забрать. Пусть мама сама придёт.
— Она не хочет. Но если потерпевшая — я, то почему я не могу? И там неправда всё.
— Девушка, ну вы поймите, — словно извиняясь, пояснил дежурный. — Правда, неправда — это ведь не мне решать. Мы любое заявление принять обязаны. И забрать его может только тот, кто подал.
— А что же мне тогда делать?
— Что, что… С мамой договариваться…
От этих слов Тошка почувствовала себя совсем беспомощной, бессильной что-либо изменить. На глаза невольно навернулись слёзы, она шмыгнула носом. Идя сюда, она была совершенно уверена, что стоит ей только расписаться где-то…
— Иван Ильич, — послышался вдруг у неё за спиной добродушный, чуть насмешливый баритон, — не узнаю тебя. Такую красивую девушку до слёз довёл.
Она обернулась. У двери, отряхивая от снега шапку, неторопливо расстёгивал блестящие пуговицы шинели ещё один милиционер.
— Что за беда стряслась? Чем милиция может помочь?
— Да вот, товарищ капитан, мать заявление подала — а она не согласна.
— Да-а, непростая ситуация… — новоприбывший с сочувствием посмотрел на вконец расстроенную девушку. — Ну, раз такое дело, пройдёмте-ка лучше ко мне в кабинет. Вместе покумекаем, как нам из неё выпутаться.
Пока он внимательно читал заявление, Тошке казалось, щёки её горят всё ярче и ярче: представить только, что за гадости там про неё написаны…
— Понятно… — капитан милиции убрал бумагу обратно в папку и сплёл пальцы в замок. — Прежде всего, если это ваш молодой человек уговорил вас прийти к нам…
— И вы тоже! — вскочила она на ноги и бросилась вон из комнаты.
— Да подождите же вы, подождите! Садитесь… Поймите, я обязан был задать вам этот вопрос. И вы на него уже ответили.
Она вернулась к столу.
— Извините… Я понимаю… Но почему я не могу прекратить всё это, когда мне уже шестнадцать?
Хозяин кабинета открыл её паспорт, улыбнулся и протянул ей его через стол обратно.
— Очень удачная фотография. Только получили? Поздравляю. Но дело в том, что юридически полная дееспособность наступает только с восемнадцати лет. Это не значит, конечно, что у вас самой нет пока вообще никаких прав. Но и родители ваши по закону тоже представляют ваши интересы. Как
— И я ничего не могу сделать? Чем это ему грозит?
— Как в заявлении изложено, до трёх лет. Но это — чисто теоретически. На практике же, если потерпевшей больше четырнадцати, до суда очень редко доходит. Сообщаем по месту работы или учёбы — там разбираются в административном порядке.
— Но ведь мама выдумала всё. Почему я не могу написать своё заявление, как было на самом деле?
— Можете. Только заявления вашей мамы это ведь не отменяет. У вас претензий нет, у неё — есть.
— Тогда… — Тошка насупилась и тяжело задышала. — Я требую судмедэкспертизы… Или как там у вас это называется… И опровержения на этом основании.
— Хорошо, — капитан пододвинул ей чистый лист бумаги и ручку. — Так и пишите. Не знаю, насколько это поможет, но сделаем всё, что в наших силах.
— Значит так, не будем тянуть время. Все знают, о чём речь, — на лице секретаря комитета комсомола явственно читалось желание поскорее развязаться со свалившейся на него неприятной миссией. — Вадим, что можешь сказать в своё оправдание?
Вопрос прозвучал риторически: ну какие тут могут быть оправдания? Очевидно, что решение уже принято — и вовсе не здесь. Осталось лишь официально оформить его, со всеми положенными реверансами и ужимками. Но помирать — так хоть с музыкой.
— Могу сказать, что не понимаю причин вызова меня на ковёр, — губы Вадима сложились в ироничную усмешку. — Устав запрещает комсомольцам дружить с комсомолками?
— Слушай, ну хорош комедию ломать, — с усталостью в голосе отмёл его ёрничание секретарь, — Мы здесь не для того собрались.
— Да? Ну а для чего тогда? Нет, Кир, серьёзно. Именно комедию мы тут сейчас и ломаем. Все дружно. И ты сам прекрасно это знаешь. Ладно, давай поговорим о чём-нибудь более содержательном. Например, о твоих пяти безотказных методах соблазнения первокурсниц, что ты в «Метле» на моём дне рожденья излагал.
Одна из присутствующих девиц непроизвольно хихикнула — но под грозным взглядом председательствующего тут же сделала каменное лицо, и в комнате воцарилась недобрая тишина.
— Мы сейчас тебя обсуждаем, — глаза Кира разве что молнии не метали, — так что потрудись не уводить разговор в сторону. Растление несовершеннолетних — это не устав ВЛКСМ. Это уголовный кодекс.
— Понятно. Хочешь сказать, окажись «пострадавшая сторона» не Антониной, а Антоном, вы бы меня ещё и в гомосексуализме обвинили, для полного комплекта?
— И обвинили бы! Если бы на тебя за это дело завели. Вадька, ну правда, кончай этот балаган. Себе ты в любом случае уже не поможешь.
— Балаган ты устроил. Верю, что не по собственной инициативе, а по указанию «старших товарищей» — но это мало что меняет. И о каком таком «деле» ты говоришь? Я что-то не припоминаю.
— Мы копию заявления получили, — голос Кира звучал уже не столь уверенно. — Будешь отрицать?
— Зачем? О заявлении я слышал. А также о том, что в возбуждении уголовного дела по нему было отказано — за отсутствием состава преступления.
— Так тебя не судят? Почему сразу не сказал? Какого лешего ты нам тут попусту мозги канифолишь?! Нам, что, заняться больше нечем?
— А ты спрашивал? У тебя ж наверняка и резолюция о выгоне уже написана.
— Да пошёл ты к чёрту! Зря только собрались из-за тебя… Кто за то, что мер не требуется?.. Единогласно. Люция, занеси в протокол…
Но эта неожиданная победа не принесла радости. Скорее стало жаль Кира — хорошего приятеля с интернатских ещё времён. Которому наверняка влетит сейчас за то, что «не оправдал доверия»… Да и что эта комсомольская фронда изменит? На деканат впечатление если и произведёт, то лишь как красная тряпка на быка…
Не глядя на стоящую в дверях мать, Тошка укладывала в чемодан вещи. Она уже выплакалась и успокоилась, в душе остались лишь пустота и глухая злость.
— Тошенька, ну давай помиримся, я же не зла тебе желала… Не уходи, останься…
Она даже не повернула головы, словно и не услышала её. Эти попытки примирения начались на другой день после того, как Тошка, поборов гордость, швырнула перед ней на стол копию справки от гинеколога. У неё ещё теплилась надежда, что мама признает неправоту, заберёт заявление. Сходит в университет, объяснит, исправит всё… Только мать и не думала ничего этого делать. Не чувствовала за собой никакой вины. Наоборот, сама чуть ли не благодарности ждала за проявленную «заботу». Ну а Вадим… Как по ней, так и слава богу. С глаз долой — из сердца вон…
На сегодня ему было назначено «время „Ч“» — и Лена специально пошла с ним, осталась ждать в коридоре возле деканата, узнать результат…
— Вовка!
Брат явился на зов — по-прежнему замкнутый, непохожий на себя. Никто ей так и не объяснил, что же произошло там, в общежитии у Вадима. Лена сказала только, что всё нормально, и он не будет больше встревать…
— Помоги чемодан застегнуть. До бабушки проводишь?
— Конечно. Прямо сейчас?
— Да. Пошли.
Больше всего ей хотелось попрощаться с Леной — но та так и не вышла в прихожую. Очевидно, решила отсидеться в их с Вовкой комнате, от греха подальше…
— Папа, пока, — кивнула она отцу, подхватив с полу свой портфель. — Заходи в гости. — И впервые за последние несколько дней заговорила с матерью: — За себя я бы тебя простила. Но за то, что Вадима выгнали из аспирантуры, я не прощу тебя никогда.
За тысячу вёрст
Рейс, несмотря на начавшийся было снег, не отменили. Не задержали даже ни на минуту. Точно по расписанию куцехвостый Ту-154 взревел турбинами и растаял в темнеющей на глазах вечерней синеве неба. Оставив позади Москву, университет, плачущую в аэропорту Тошу…
Россыпь огней внизу дрогнула и, склонившись, плавно поползла в сторону. Самолёт взял курс на восток. Туда, где среди заснеженной тайги затерялась забытая богом деревушка, в которой нет телефонов, и единственная связь с внешним миром — это прилетающий раз в неделю «Кукурузник»…
Поделиться книгой: