Помоги проекту - поделись книгой:
— Отправил! — отвечает Ричард.
И я сейчас еду; ты ступай с войском, сдай его с рук и как можно скорее приезжай в замок.
Как?
Как видишь.
Вот бумага к правительству; я пишу, что я исполнил свою должность, что бунтовщики усмирены и что за болезнию не могу я лично явиться для сдачи войска. Возьми ее, но не забудь о солдатах, понимаешь? Не проговорись. Употребляй хитрость змеи, извивайся.
Приготовивши совершенно Ричарда к его роли, Дон-Коррадо уезжает. Между тем как он едет и занимается мыслями, приличными его положению, я намерен удовлетворить любопытству читателя — намерен сказать, кто таков Дон-Коррадо.
Там, где религия страдала от страшного суеверия, где совесть считалась мечтою, где дружество было пустым звуком, где союз крови не уважался, где обитал собор ужасных злодейств — злодейств, от которых содрогнется человечество, где собственная воля считалась законом. В земле, которая была скопищем варваров, обменивающих людей на металл; в Алжире, где жили разбойники, имеющие корабли, на которых плавая, грабили и убивали, не уважая ни полу, ни состояния[28]. В этой земле родился Дон-Коррадо от корабельного начальника, называемого
Дон-Жуан был из первых разбойников, из первых варваров, торгующих бедными невольниками. Везде, где он ни плавал, везде сопутствовал ему Коррадо и смотрел на всякие варварства. С малых лет он привык смотреть с хладнокровием на бедное, страждущее человечество, окованное цепями железными и валяющееся на дне корабельном.
Но удивительно ли? Он родился от злодея; он рос и воспитывался между варварами, не знавшими даже слова
Коррадо был еще в возрасте отрока, и Жуан приучал его ко всяким злодействам; он учил его, чтобы всякий цвет раздавливать ногою, чтобы всякой птичке, всякому животному отрывать голову, он учил — и Коррадо оказывал успехи. Жуан наставлял его, чтобы он не давал ни малейшей поблажки бедным невольникам; он говорил ему, что если обходиться с ними ласково, если дать им волю, то они сделают заговор и убьют нас; он говорил, что невольники сотворены невольниками, сотворены единственно для промысла людей, для их счастия. Коррадо слушал и показывал успехи; когда он раздавал невольникам пищу и когда мать, показывая ему грудного младенца с засохшим от голоду ртом, просила, чтобы он прибавил ей пищи для умножения молока в засохшей ее груди, то Коррадо, помня правила отца своего и по своему милосердию, бил палкой по протянутой руке ее. Коррадо минуло шестнадцать лет, и он превзошел отца; не удивительно — он родился с мужественным характером, он родился для великих дел. Так, он был бы великий человек. В молодых еще летах он не любил пресмыкаться; в молодых летах душа его возвышалась при предметах страшных: когда небо было ясное, когда светило солнце, тогда Коррадо был невесел, тогда никакие забавы, никакие игры товарищей не могли развеселить его; когда же вихри вздымали столбом пыль, когда буря гнала черные облака, когда блеск молнии ослеплял глаза, когда треск грома оглушал людей; тогда — о! тогда-то был он весел, тогда-то сердце его билось сильнее и он, поднявши вверх голову, с веселым духом бегал по комнатам и вызывал оробевших товарищей играть с ним.
Порок и добродетель рождаются в каждой стороне, и человек, составленный из смеси оных, бывает злым и добрым, научась из примеров, ему представляющихся. Так, душа Дон-Коррадо, смотря на примеры, сделалась душою разбойника, но вместе могла бы быть и душою героя; видя добрые примеры, могла бы быть для пользы полвселенной.
Корраду минуло семнадцать лет, и он ничем не занимался, как правилами отца, ничем не занимался, как постыдным ремеслом своим; ничто его так не прельщало, как слава; он смотрел на нее алчными глазами. Чтение «Дорогих вечеров» еще более разгорячало его воображение, и он захотел быть великим человеком[30]. Не так радуется путешественник, проходящий в жаркие летние дни жгущие ливийские пески, когда находит прохладный ручеек, как радовался Коррадо, когда видел приближающийся корабль. Голодный тигр не с такою алчностию бросается на свою добычу, с какою алчностию нападал Коррадо на встретившийся корабль; таким образом, каждая победа возбуждала горячий пламень. Он хотел приобресть себе славу, и, нападая на невинных, разграбляя и убивая их, думал он, что пожинает лавры. Наконец его благородная храбрость и мужество преобразились в варварство и зверство; и ежели он нападал на корабли, ежели убивал людей, то не для славы, но для пролития крови. Так, его зверская душа жаждала уже крови. С такою зверскою страстию, с таким ужасным впечатлением сердце его было способно к любви, но к какой любви? Не к тому нежному чувству, которое находится в душах добрых, но к зверскому побуждению. Прекрасная грузинка, одна из невольниц, пленила его, или лучше сказать, возбудила в нем огнь сладострастия. Отвечая на его ласки, она воспламенила его так, что он, будучи еще семнадцати лет, намеревался на ней жениться и предложил об этом отцу, который отвечал ему, что он лучше желает его видеть на виселице. Своевольному Корраду это показалось неприятно. Он, по научению любезной невольницы, хотел бежать; но с чем? Добычу, которую он получал при грабеже кораблей, отец всегда отбирал у него, говоря, что молодые люди не умеют обращаться с деньгами; сильная его страсть к женитьбе, а еще больше, чтобы иметь в своих руках деньги, вдохнула в него мысль, достойную изверга, и он искал только, чтобы произвести ее в действо.
В один день, когда Дон-Жуан де Геррера разъезжал близ Гибралтара и скрежетал зубами, что не встречаются корабли, громовая туча собралась над его главою, буря взволновала море, высокие пенящиеся валы, воздымаясь до облаков, низвергались и разделяли воду до самого дна. В это время сердце человеческое является без всякого покрова и обнаруживает чувства свои: любовник устремляется к предмету своей страсти; чувствительное, исполненное религии сердце повергается в ее недра и ожидает лекарства для застывающей крови от смертного хлада; скупой с трепетанием сердца и с сокрушением души озирает глазами сундуки свои. В это время Жуан перебегал из одного места в другое и не сводил глаз с сундуков своих. Треск, происшедший от сломившейся мачты, принудил его выбежать на палубу. В это время Коррадо, видя счастие, благоприятствующее его предприятию, ибо ветер начинал утихать, вздумал произвесгь его в действо. Жуан был на палубе и давал матросам некоторые приказания; Коррадо берет длинный шест и — о, злодейство! — сталкивает его в море. Природа содрогнулась от ужаса, небеса разверзлись, молния рассекла воздух, ударил страшный гром, и раздробленный корабль был поглощен волнами. Но небо, верно, для показания людям чудовища, сохранило жизнь Дон-Коррада. Он, ухватившись за бревно, плавал долгое время; наконец силы его истощились, он начал глотать воду, но волна выбросила его на берег. Лежавши долгое время без чувств и опамятовавшись, он увидел себя в руках дворовых людей, которые были из свиты одного аглинского милорда, неизвестно по какому делу жившего в Кадиксе[31]. Они представляют его своему господину. Милорд хочет знать, кто он, и Коррадо говорит ему, что будто он сын бедного гишпанского купца, жившего несколько лет в Италии, который, заплативши несколько пиастров[32], ехал в свое отечество, но буря разбила их корабль, и что в глазах его отец был поглощен волнами, и что он много старался помочь утопающему отцу, но тщетно.
— Волны, — говорил он, — в глазах моих его поглотили, а я был выброшен на берег Кадикса.
Сердце чувствительного милорда чрезвычайно было тронуто описываемым положением Коррада, и милорд, лишившийся любезной супруги, милорд, не имевший по сю пору сладостного удовольствия быть отцом, не имевший удовольствия изливать отеческой нежности, оказал оную недостойному Корраду. Возвратившись в Англию, он воспитывал Коррада как своего сына и сам старался образовать грубое его сердце, его разум, помраченный невежеством; он старался и не жалел ничего, чтобы образовать и просветить его. Но можно ли тигра превратить в агнца? Можно ли было Коррада, с молоком всасывавшего злобу и ненависть, Коррада, взросшего между злодеями, можно ли было сделать его добрым, чувствительным? Правда, его разум был образован, за что он был обязан милорду, но в сердце его осталась прежняя жестокость, остались злодейские склонности. Коррадо был в тех летах, в которые обнаруживаются страсти: ему исполнилось девятнадцать лет, и он чрезмерно распутствовал. С этою страстию родилась в нем ревность и подозрение. Не один раз он бывал на поединках, и по большой части победа оставалась на его стороне. Он полюбил одного человека двумя годами его старее, и как подобный ищет подобного, то и друг его, или носивший имя друга, был человек одинаких мнений, одинакого сердца, только превосходил Коррада в сребролюбии и, способствуя ему во всех его распутствах, набивал себе карманы. Страсть, его волновавшая, страсть, которой он жертвовал всем бытием своим, была жадность к богатству; она, подобно великому камню, подавляющему траву, подавила в нем семена чувствительности и возродила скупость и бесчеловечие. Милорд, будучи не из последних фамилий в Англии, доставил Корраду чин капитана и по просьбе его доставил чин порутчика[33] другу его, называемому Ричардом. Дон-Коррадо приближился к полдню жизни — все порочные страсти в нем возобладали, и он совершенно преклонил выю под железную ногу порока. Уже слава его не занимала; он смотрел на нее обыкновенными глазами и говорил, что она подобна водяному пузырю. Он сделался так суров, так мрачен и нечувствителен, что никогда улыбка радости не изображалась на устах его; видя бедного, он пожимал только плечами; слезы жалости никогда не показывались на глазах его, а ежели необходимость заставляла плакать, то он выжимал их и его плач был плач крокодила, его смех был смех сирены[34]. Милорд делал уже тысячу нежных планов для благополучия Дон-Коррада. Чтоб не пресеклась его фамилия, он избрал ему невесту из знатной аглинской фамилии, но Дон-Коррадо за его нежность доставил ему горесть.
Одна из тех дам, которые артиллериею вздохов атакуют мужчин и которые говорят глазами, так умела обворожить Дон-Коррада, что он совершенно сделался ее пленником. А она если и казалась соответствующею, то единственно для карманов Дон-Коррадовых. Карточная игра сделалась первым и приятным препровождением его времени, и он мало-помалу совершенно проигрался; вексель был дан на пять тысяч фунтов стерлингов; возвратившись домой и не находя средства достать оные, он пришел в отчаяние. Ричард, видя его в таком положении, но не могши или не хотевши помочь ему, искренно советовал попросить у отца, а если не даст, так и самому взять. Дон-Корраду нетрудно было на это согласиться; он обокрал отца и, увидя в своих руках более пятнадцати тысяч фунтов стерлингов, захотел сделаться самовластным господином. Ввечеру, севши с Ричардом на корабль, отправились в Германию. Вот чем заплатил Дон-Коррадо милорду за его отеческие благодеяния.
Побег Коррада приписывали любви и обвиняли несчастного милорда. Есть многие, которые винят любовь в том, что должны бы приписать единственно ветрености, своевольству или глупости. Дон-Коррадо, приехавши в Германию, купил небольшое поместье возле Лимбурга[35]. Намерение жениться заставило его купить хороший экипаж. Он посещал собрания, и между дамами, более всех ему понравившимися, была Шарлотта, дочь Августа Фон-Райдрифа, недоверчивого, честолюбивого и жестокого отца; при всём этом она наслаждалась некоторою вольностию в обществе других. Шарлотта была цветок своего пола, но между многими ее обожателями никто, по мнению отца, не был ее достоин, потому что Шарлотта была из лучших партий в городе. Дон-Коррадо увидел ее — и пламень возгорелся;[36] скоро Шарлотта приметила Дон-Коррада, и ей казалось, что он любезнее всех ее обожателей. Дон-Коррадо танцовал в собрании с Шарлоттою; тут-то они поняли друг друга, но Дон-Коррадо увидел великие препятствия своей любви; он знал Райдрифа, знал, что он не согласится выдать за него Шарлотты, следовательно, и не очень об этом заботился, а хотел только сделать удовлетворение подлой своей страсти. Он сыскал время поговорить с Шарлоттою наедине и нежными, соблазнительными ласкательствами влил
— Так! — говорит Райдриф. — Преступление совершено — оно невозвратно. Прощение, прощение, любезные дети!
Шарлотта, как бы пробужденная голосом отца, встает.
— Батюшка! — говорит она томным голосом.
— Прощение, дочь моя! обними меня!
Несчастная бросается на шею отца, но его рука пронзает ее грудь.
— Что ты сделал? — закричал Дон-Коррадо.
— Я исполнил долг свой, гнусный соблазнитель! Я наказал преступницу.
— А я накажу преступника! — кричит Дон-Коррадо и бросается с шпагою на Райдрифа; с первого разу он дает ему глубокую рану, но люди схватывают его. Он многих ранит и, вырвавшись, убегает. Люди выносят полумертвого Фон-Райдрифа, перевязывают его рану и кладут в постелю. Запыхавшись, прибежал Дон-Коррадо в дом, где он жил. Ричард удивляется.
— Едем, едем, друг мой! — говорит Дон-Коррадо и велит запрягать коляску.
— Что это значит? — спрашивает Ричард.
С торопливостию рассказал ему Дон-Коррадо бывшее происшествие. Подали коляску. Дон-Коррадо и Ричард скачут во весь опор и на рассвете приезжают в свое поместье.
Поутру это приключение сделалось известно почти всему городу: иные изумлялися, иные говорили, что Райдриф поступил так, как оскорбленный и раздраженный отец; другие осуждали его и называли варваром, говорили, что невинная Шарлотта была обманута и она довольно бы была наказываема и собственным своим раскаянием. Рана его не так была опасна, и он скоро встал с постели — но дочь его была уже во гробе, была засыпана землею. Оскорбленная честь его пробудилась, и мщение воспылало в груди его. Он ищет Дон-Коррада; приезжает в его владение, в его дом, но поздно. Злодей, опасаясь худых следствий, на другой же день продал свое поместье и выехал из Германии. Август Фон-Райдриф, мучимый злобою, возвращается назад, горесть овладела им; он кается, сожалеет о Шарлотте, но поздно.
Дон-Коррадо и Ричард, утомленные пятидневною дорогою, с намерением отдохнуть, остановились на постоялом дворе, находящемся недалеко от Бригге[37]. И тут Дон-Коррадо, будучи в таких обстоятельствах, убегай от своих злодейств, и тут сделал злодейство. В доме, где они остановились, была невинность — девушка семнадцати лет, находившаяся в услугах. Дон-Коррадо увидел ее, и белое с нежным румянцем ее лицо, русые кудри, голубые глаза воспламенили его. Ричард сунул ей в руку несколько гульденов[38] и сказал ей, что Дон-Коррадо смертельно в нее влюблен, что хочет ее увезть и на ней жениться и что если она согласна, то в два часа ночи пришла бы к ним в комнату. Добросердечная девушка соглашается и приходит в комнату. Подобно воспаленному тигру бросается на нее Дон-Коррадо; она кричит; Ричард приставляет к груди ее шпагу — и тихий, томный крик возвещает победу изверга. Несчастная залилась слезами; ее утешают; Дон-Коррадо уверяет ее в своей любви; клянется, что он ее не покинет. Коляска была уже готова; они берут с собою несчастную девушку, отъезжают на полверсты от постоялого двора. И Дон-Коррадо, давший клятву не оставлять ее, Дон-Коррадо толкает Ричарда; он понимает — и обольщенная девушка стремглав летит из повозки; она вскрикнула, посмотрела, но коляска скрылась из глаз ее. Проклиная обольстителя, она возвратилась домой и, залившись слезами, призналась в своем преступлении. Добрые хозяева ее простили.
Дон-Коррадо приезжает в Бриггу; на заставе спрашивают у него бумаг. Дон-Коррадо говорит, что они потеряны; хочет объясниться на словах; ему не верят; выводят его из коляски; однако, к счастию, он уверил, что Ричард едет только с ним из Ганга[39], чтобы увидеться здесь с родными; Ричарда отпускают, а Дон-Коррада отводят в темницу. Он твердо полагался на своего друга и не страшился. Так, он отгадал. Поутру выводят его из тюрьмы, и незнакомый человек, приведенный Ричардом, хочет броситься к нему на шею, трясется и падает на землю.
— Боже мой! Боже мой! — кричит Ричард. — Спирту, спирту! Или воды, скорее, скорее!
Поблизости не случилось ни того, ни другого, да для его и не нужно было. Неизвестный сам приходит в чувства, которых он и не лишался.
— Любезный племянник! — говорит он. — В каком ты состоянии — ты в темнице?
Дон-Коррадо, всё понявший, говорит:
— Ах, дядюшка!
— Теперь вы свободны, — сказал ему караульный офицер. Дон-Коррадо уходит, и чрез несколько часов любезный дядюшка, взявши несколько денег, приносит ему пашпорт и получает награждение за искусно сыгранную им ролю. Не медля ни минуты, выезжают они из Бригги. Чрез два дни приезжают в приморский город Остенде[40] и останавливаются на квартире у одного старинной службы порутчика. Добрый старик, лишившися давно жены и детей, но имея небольшой достаток, воспитывал одну девушку с тем, чтобы по смерти она приняла его фамилию и пользовалась бы всем его имением. Эта девушка называлась Олимпиею. Грубая кисть моя не может изобразить красоты ее; скажу только, что она была одна из трех граций[41], и ей одной должно было не воспламенить, но пленить, пронзить каменное сердце Дон-Коррада. Он полюбил ее страстно. Он даже выбранил Ричарда за то, что сей советовал ему увезть ее.
— Первая минута, — говорил он, — когда я увидел ее, эта минута сделалась началом моей любви, а с последнею моей жизни она окончится.
Сколько ни старался он поговорить с Олимпиею, но Максимилиан — так назывался старый офицер — не спущал ее с глаз своих. Он был дома — и Олимпия, сидя возле него, шила в пяльцах; он был в церкве, и Олимпия с ним; он был в маленьком саду, и Олимпия там же; но не подумайте, что с принуждением, нет, она его любила как отца. За столом Дон-Коррадо так засматривался на Олимпию, что забывал о пище. Ричард часто толкал его, и он выходил из заблуждения, он вспоминал, что забывается. Невинная Олимпия смотрела на Дон-Коррада, и когда их взоры встречались, она опускала глаза в землю и живой румянец покрывал щеки ее; так, и ее сердце не было спокойно. Наконец она поняла пламенные взгляды Дон-Коррада. Старый Максимилиан также приметил беспокойство Олимпии. В один день, идучи к обедне, он велел ей остаться дома; Дон-Коррадо почел это за благоприятный случай и в первый раз в жизни преклонил колена пред Олимпиею.
— Олимпия! — воскликнул он.
Олимпия изумилась, хотела бежать; но в какое она пришла изумление, когда увидела Максимилиана, с грозным видом к ним идущего, который под видом обедни остался, чтобы подсмотреть за ними.
— Дерзкие! — сказал он важным голосом. Дон-Коррадо бросился к ногам его.
— Старик! — говорил он. — Если моя любовь есть преступление, наказывай меня!
— Твоя любовь, — сказал Максимилиан, — к кому?
Дон-Коррадо взглянул на Олимпию, вздохнул и замолчал. И у Олимпии, стоящей с потупленным взором, с пламенными щеками, и у Олимпии невольный вздох вылетел из груди.
— Встань, молодой человек. — Дон-Коррадо встал. — Чего ты хочешь? — Дон-Коррадо вздохнул. — Говори, чего ты хочешь?
— Сердца Олимпии! Для моего, ее и вашего счастия.
— Чем ты думаешь его составить?
— Любовию и этим, — сказал Дон-Коррадо, вынув кошелек, набитый золотом.
— Сколько в нем? — спросил Максимилиан.
— Десять тысяч.
— О! дешево ж думаешь ты купить счастие. Знай, молодой человек, что, если б я захотел деньгами составить счастие Олимпии, так я сыскал бы двадцать тысяч!
— Скажите, что нужно для ее счастия?
— Сердце, — сказал Максимилиан.
— Вот, вот сердце! — воскликнул Дон-Коррадо. — Вот сердце, навеки посвященное Олимпии!
— Правда ли это?
— Клянусь, ею одною буду дышать, ею одною буду чувствовать!
— Хорошо, но это дело требует размышления, завтра я скажу решительно.
С каким нетерпением ожидал Дон-Коррадо
— Батюшка! — сказал Дон-Коррадо. — А я хотел было идти к вам.
— Постой, де Геррера, — прервал Максимилиан, — сначала я хочу знать, имеешь ли ты право называть меня отцом. Скажи мне, кто ты таков?
Приготовившийся Дон-Коррадо говорил, что он и Ричард лишились родителей и что путешествуют единственно для просвещения. Он рассказал свои несчастия так живо, так трогательно, что чувствительный Максимилиан не мог удержаться от слез.
— Дон-Коррадо, — сказал наконец Максимилиан, — если ты любишь Олимпию, так принеси жертву.
— Какую? Скажите скорее!
— Оставь всё путешествие, живи в моем доме и закрой мне глаза.
— Скажите: бросься в огонь, в воду — и я всё сделаю!
— Олимпия! — сказал Максимилиан — и Олимпия была уже у ног его. — Сюда, дети! к сердцу моему! Бог да благословит вас. — С слезою радости поцеловал Максимилиан Дон-Коррада и Олимпию. — Почтите поцелуй сей родительским, — примолвил он.
Рука священника соединила на другой день Дон-Коррада с Олимпиею; старый Максимилиан в день свадьбы был весел, как младенец. Прошло несколько времени — и куда девалась клятва Коррада в вечной любви к Олимпии! Ах! она уже ослабевает, да и при самом начале она была один только энтузиазм; уже он делается равнодушен ко всем ласкам Олимпии, нежной Олимпии, заставляющей любить себя насильно; и если что повергало его в ее объятия, то не любовь супружеская, но одно сладострастие. Наконец, где сыновние его обязанности, где его обещание закрыть глаза старому Максимилиану? Смотрите, смотрите, чем заплатил ему варвар; смотрите, что сделал Дон-Коррадо за отеческие благодеяния Максимилиана! Взявши все его деньги, взявши бедную Олимпию, уехал на корабле, отъезжающем в Гишпанию.
Бедная Олимпия почувствовала свое несчастие, бедная Олимпия увидела бездну, изрытую Коррадом, увидела — и содрогалась о будущности. Дон-Коррадо, вместо того чтобы сказать одно ласковое слово — излить бальзам утешения в душу Олимпии, — Дон-Коррадо смеялся над ее слезами, укорял ее и называл плаксивою чувствительностию. Но Олимпия любила его. Чрез несколько времени они остановились в Сан-Себастиане[42]. Тут Дон-Коррадо делал тысячу планов для своей жизни; наконец на одном остановился: он вознамерился купить поместье и жить в оном — но, заглянувши в кошелек, увидел рождающуюся в нем чахотку. Ричард советовал ему немедленно достать лекарства, чтобы не запустил болезни; но Дон-Коррадо не мог найти аптеки, откуда бы выписать лекарства. В один день ввечеру, возвращаясь на квартиру, вдруг он видит бегущего и задыхающегося от усталости человека, который бросается к ногам его, показывает ему кошелек, наполненный золотом, и просит защищать его от убийц, которые, как он сказывал, гнались за ним. Дон-Коррадо, дав ему свой плащ и обменившись с ним шляпою, велит ему следовать за ним; они приходят на квартиру; Дон-Коррадо велит ему объясниться; неизвестный начинает говорить свою историю, мешается в речах, останавливается и повторяет опять то же самое. Дон-Коррадо приметил его ложь.
— Говори правду, — сказал он, — или я представлю тебя правительству!
Неизвестный просит его поговорить наедине. Дон-Коррадо выходит с ним в другую комнату; неизвестный вступает с ним в искренние разговоры, и открывается, что он жид, живущий здесь под именем
— Как! — сказал Дон-Коррадо. — Ты хочешь, чтобы я надел твою петлю!
Да сохранит вас Бог Израилев от этого! Но, право, вам ничего не стоит спасти жизнь человека.
Чего будет стоить это спасение?
Я ваш вечный раб. Или нет ли для вас лишнего горла?
Что?
Ничего-с, я говорил, не лишний ли я буду для вас?
Лжешь, скотина!
Я говорил — не нужно ли кого отослать к сатане?
Как! Ты уж и до этого дошел?
Поделиться книгой: