Тайны темной стороны

– Потому что, когда я пришел на десятый день, он спал прямо мордой на кнопках, и добудиться его было невозможно. Ребята отвезли его домой, а дальше я узнал, что он попал в больницу.

– А заказчик?

– То-то и оно! Он так и не показался. Я попытался найти его, но в инфоцентре – мне сказали, что такой фирмы не существует. Я плюнул и стал искать по своим каналам, там ребята знают вообще всех, однако, и там пусто… Нет, такой конторы не существует – это точно…

Мы еще поговорили какое-то время, но главное, похоже, уже было сказано. Я попросил разрешения взглянуть в его личное дело, если таковое имеется. Вадим поднял трубку, что-то в полголоса у кого-то спросил, а затем, повесив трубку, резюмировал:

– Можно. Отдел кадров у нас в конце коридора.

Я встал, поблагодарил и мы попрощались.

      Затем, я еще какое-то время посидел в отделе кадров, разбираясь с бумагами моего подопечного, переписывая все маршруты его миграций, а носило Ивана по свету, надо сказать, весьма изрядно. Однако теперь в моем распоряжении было все, что нужно, и можно было делать следующие шаги, которые, впрочем, виделись мне пока не очень-то ясно. Я уже построил его натальную карту и был почти уверен, что здесь какая-то проблема с предками и парень, скорее всего, отдувается за их грехи. Это была – плохая новость, поскольку в таком случае мне вряд ли удастся что-то изменить. Тем не менее, судить – это тем более не мое дело, я должен был сделать все, а там – как Бог даст.

Несколько дней я продолжал готовиться к походу, правда, теперь мой маршрут был иным. Я должен был попасть в деревню Свиридовку, что где-то на берегу реки Полисть. Сама река, судя по карте, сильно петляла, образуя множество озер и стариц, разбиваясь, порой, на множество проток, огибающих бесчисленное количество больших и малых островов. В общем, это было гигантское болотное и островное царство, с множеством мелких, затерянных повсюду медленно умирающих или уже давно мертвых деревень. Именно туда, как мне удалось выяснить, уходили корни генеалогического древа моего знакомого. Теперь задачей номер один было разыскать кого-нибудь из его родственников с тем, чтобы понять, что именно в его роду было не так? Натальная карта указывала довольно ясно: Черная Луна в Овне в 4-м поле… Неправильные, чересчур активные действия, причину которых следует искать в поступках предков. Так я тогда интерпретировал этот символ. Квадратура к Луне – возможность потери разума… В индийской астрологии как будто бы считается, что Черная Луна в Овне указывает на карму жестокости, в данном случае, возможно, предположил я тогда, это намек на какое-то прошлое убийство или что-то в этом роде.

Плыть пришлось долго, продираясь через узкие, иногда заваленные деревьями протоки, необозначенные ни на каких картах, и теряя уйму времени на поиски коренного русла. Река временами казалась мертвой. За все время плаванья я не встретил ни одного человека. Вернее, я видел в самом начале двух, не очень-то разговорчивых рыбаков, но потом – ни души на многие десятки километров.

Два раза на моем пути встречались деревни, которые в обоих случаях оказывались давно брошенными. Я плыл в глухой тишине, упиваясь одиночеством и гулом сосновых крон над головой. Мир принял меня почти сразу и я, просто блаженствовал от неописуемого обилия свободы и безграничного счастья.

Прошла неделя от начала моего путешествия, река стала заметно шире, и, судя по карте, я должен был бы вот-вот повстречать Свиридовку. К вечеру, уже в поисках ночлега, я вдруг обнаружил на одном из крупных островов несколько бревенчатых домов, по крайней мере, один из которых был явно обитаем, хотя уже и явно не первый год пытался завалиться на бок. Высадившись на широком песчаном берегу, я решил разведать обстановку, и если повезет, запастись продуктами, а может быть даже – напроситься на ночлег. На этом маленьком хуторе, примыкавшем задами к крохотной пашне, жила одна единственная, древняя старуха. Я поздоровался и для пущей важности отвесил до земли поклон. Бабка не ответила. Она стояла, молча, согнувшись почти перпендикулярно и опираясь на отполированную до блеска многолетним трением суковатую палку. Иногда мне казалось, что не только бабка, но и множество каких-то невидимых существ разглядывают меня со всех сторон. Это было странное чувство, которое, наверное, можно было бы испытать только лишь попав на предметный столик микроскопа.

Солнце уже клонилось к закату, и я решил попытать счастья, попросившись переночевать на сеновале. Мои объяснения были долгими и подробными, бабка совершенно не понимала значения слова “турист”. Как потом выяснилось, для нее любой человек, ушедший от своего хозяйства, а таковым, по ее мнению обладали все люди земли, и при этом праздношатающийся, может быть только разбойником. Тогда я попытался ее задобрить:

– А у меня прянички для вас есть и халва. Я знал, что даже столь примитивных деликатесов она не видывала уж не менее тридцати лет. Бабка изо всех сил сохраняла хладнокровие, но когда я достал из рюкзака кулек с пряниками, в ее глазах что-то вспыхнуло, хотя лицо оставалось неподвижным. Я протянул кулек.

– Кушайте на здоровьице!

Бабка недоверчиво взяла кулек и стала, перебирая узловатыми пальцами, рассматривать содержимое.

– Так, может, пустите странника переночевать? Чайку попьем…

– Ладно, будь, по-твоему.

Старуха повернулась и пошла в избу, бормоча что-то вроде того, что, мол, мир перевернулся, и теперь разбойники раздают подарки.

Я вытащил и перевернул лодку, взял рюкзак и направился в избу. Бабка сидела на лавке возле двери. «Вот только разбитого корыта не хватает», – мелькнуло у меня в голове.

– Так, где сеновал-то? – спросил я, стараясь быть как можно более непринужденным.

– Да пошто те? Иди в избу, места хватит, на лавке ляжешь. Я вошел в дом, и, поставив рюкзак на земляной пол, стал оглядываться, куда бы получше умоститься на ночь. Между печкой и стеной был довольно длинный, и, видимо, удобный деревянный настил, который, очевидно, и был «лавкой». Во всяком случае, ничего более подходящего для спанья, кроме огромной русской печи, видно не было. Расстелив на лавке спальник и затем, взяв мыло и полотенце, я отправился на берег. Вернувшись, я застал как раз тот особый момент сумерек, когда вот сейчас уже газету не прочтешь, а пять минут назад это было еще возможно. Наступило привычное дремотное настроение, когда ни идти, ни плыть уже никуда не хочется, а самое милое сердцу что есть на земле – это свет и тепло костра.

Я открыл – было – рот, чтобы предложить бабке выпить чаю, но тут внезапно небо вспыхнуло кроваво-красным заревом и стало как-то светлее, но мир сделался странным и чужим, в нем не было теней и все стало статичным и неподвижным. Даже кроны деревьев походили на гигантскую фотографию, запечатлевшую последний вздох ветра. Старуха молчала и, жуя губами, глядела куда-то в землю.

– Горит, никак, что-то?– Спросил я.

– Та нет, здесь всегда так, ужо, почитай, восьмой десяток, я ышо девкой малой была.

– А что, случилось тогда что-то?

– Ага, был тут один мужик. Как звали его, ужо и не припомню. Дак вот, не поделили оне с сынком его чего-то, то ли оне остров распахать хотели, то ли чего еще, ужо никто не скажет, однако в запале убил он сына, лишил жизни кровинушку родную: топором зарубил. С тех пор и закаты здесь кровавые.

– Чего, весь год что ли?

– Та нет, он его среди лета погубил, вот где-то с месяц и полыхает.

– А что с мужиком тем стало?– спросил я, чувствуя, что попал в самую «десятку».

– А что? Мужик-то раскаялся, да и подался в монастырь, там, говорят, и смерть встретил. Но прежде, чем уйти, поставил он на том месте, где кровушку сыновью пролил, часовенку. Она, поди, и щас тама стоит, крепкую он ее срубил.

– А где это место?

– Да что ты, – махнула на меня бабка, – я ужо, почитай, третий десяток, как никуда отседа не вылезаю. Откель мне помнить-то? Да, вот ышо, сказывали, будто прежде, чем в монастырь уйти, мужик тот ходил к старцу-схимнику за советом. Старец тот жил где-то на острове в ските, и почитали его, поди, как святого, а может, он и был святой, кто тепереча разберет? Дак вот, старец тот сказывал ему, что за грех тот будет и он платить, а может даже и внукам придется. Он же и посоветовал часовню поставить, и еще говорил, что когда грех сей с твоего рода сымется, тогда и закаты станут, обыкновенными, как прежде.

Старуха помолчала немного, будто собираясь с мыслями, и затем продолжила:

– Так вот, милок, с тех пор и горит небо, хотя, это и не небо, видать, а геенна огненная подымается и ищет мужика того, чтобы забрать его. Так сказывали.

Не знаю почему, но я тогда твердо уверовал, что Иван, мой подопечный, и есть потомок того самого горемыки-убийцы. Это было внутреннее знание, которое приходит в моменты силы, а бабка, чем я был поначалу поражен, была – явно – проводником этой силы. Это было очевидно, и сразу пришло понимание, зачем я здесь и зачем она. Старуха, которая даже толком не могла сказать, как ее зовут, помнила до подробностей все, что касалось тех далеких событий, выдавая порой такую информацию, и высказывая такие суждения, от которых становилось иногда не по себе.

Наутро встав и позавтракав, я решил отправиться на поиски часовни, а если повезет, то и отыскать скит старца. Однако с чего начать я пока не представлял, поскольку старуха не помнила места нахождения ни того ни другого. Единственным возможным выходом в данной ситуации было прибегнуть к силе духа острова, который обязательно должен был быть связан с моей странной хозяйкой, иначе каким образом она бы здесь вообще выжила, находясь почти в полной изоляции уже более тридцати лет. Я решил побродить по острову в поисках особого места, с которого контакт с духом острова был бы более успешен.

Остров раскинулся километра на полтора-два вдоль течения, и я истратил более чем полдня, но так ничего и не нашел. Мне попадались более или менее сильные «пятна», но это все было «не то», к духу острова они явно отношения не имели. Время шло, и солнце уже начало свой спуск к горизонту. Почувствовав голод, я решил вернуться к избе и пообедать. Подойдя к дому, я стал звать старуху, чтобы предложить пообедать вместе, но она куда-то запропастилась. Без нее я не мог начать готовку, поскольку не знал, можно ли мне готовить в печи или же следует уйти в лес и там сделать костер. Решив обождать, пока она появиться, я плюхнулся на лавку возле дома, на которой моя хозяйка проводила почти все свое время. Странные чувства нахлынули на меня. Это были какие-то приливы внимания и теплоты, и при этом ассоциировавшейся почему-то с красно-коричневым цветом. Лавка и была местом силы духа острова! Старуха была с ним не просто связана, она с ним контактировала целыми днями. Вероятно, он ее подзаряжал, что и давало ей возможность поддерживать свои скудные запасы жизненной силы.

      Я остановил мысли. Все поплыло, и наступил мрак. Затем пришло некое фиолетовое марево, а через какое-то время я увидел мгновенно и полностью всю местность, реку и старухины огороды. Затем опять все исчезло в фиолетовом тумане, и вскоре появился совершенно иной ландшафт, никогда доселе невиданный. Это было нечто вроде пустыни или солончака буровато-красного цвета, посреди которого стоял мужчина и что-то говорил. Он был похож на лектора, с той разницей, что у него не было ни трибуны с графином, ни доски с графиками, ни указки. Он просто вещал, слегка размахивая рукой, и было впечатление, что перед ним аудитория, а я в нее заглянул, как заглядывают в щелку опоздавшие студенты. Однако в следующее мгновение я понял, что он говорит, обращаясь персонально ко мне, и что он меня, видимо, уже давно ждал, и именно для того, чтобы все это сказать. Главное в таких ситуациях не теряться, не испытывать страха и не привязывать взгляд в одну точку, в противном случае можно либо потерять то, за чем пришел, а иногда – говорят, были такие случаи – можно вообще не выйти обратно. Я стал слушать и одновременно разглядывать окрестности. Из его речи я понял, что мир призвал меня на этот остров не случайно и что мне предстоит очень серьезная работа.

– Ты сам знаешь, зачем ты здесь. И ты здесь не один, тебе помогут. Но главное, – вещал он, – возьми у старухи вот эту тетрадь!

Он выставил перед собой книгу, подобную амбарной. Она была такая же толстая, но в красном, явно дорогом по тем временам, бархатном переплете.

– Книга эта от старца осталась и хранится у старухи. Теперь она твоя. Действуй! – он развернулся и пошел, удаляясь от меня, все больше и больше сливаясь с серой землей пустыни. Я попытался выйти в обычное состояние, но мысли не возвращались. Чтобы не навалится страх, а за ним и паника, которая могла бы закрыть выход и оставить меня в мире островного духа навсегда, я стал пытаться мычать какой-то мотив. Было трудно, но вот постепенно стали появляться и слова:

– А нам… а нам все… а нам равно… все… – слова рождались почему-то очень неохотно.

Но вот постепенно мир островного духа стал уходить, снова пришел фиолетовый светящийся туман, затем темнота и – я открыл глаза и отдышался.

Встреча с духом острова хоть и была очень опасной, но многое мне дала. Теперь я точно знал, что старуха не просто проводник силы, она еще носитель вполне материальных следов старца. Видения могли оказаться вполне прямолинейными, и, я боялся спугнуть удачу, надеясь отыскать какие-то записи или дневники, оставленные тем, никем не замеченным святым, посвятившим свою жизнь достижению единства с Богом и достигшим – таки больших высот, судя по всему… Я долго бродил по окрестностям, размышляя как подступиться к бабке. Мне она казалась совершенно неприступной, и я пока что не представлял с какой стороны начать разговор.

Ай, – махнул я рукой, – будь, как будет. Если Богу угодно, чтобы эта история когда-нибудь возымела свое окончание, то решение придет само и очень скоро. Кроме того, встреча с островным духом меня тоже обнадеживала. Я сел на пень, свесив ноги с обрыва над рекой. Опершись локтями о колени, я засмотрелся на воду, и мысли поплыли вслед за волнами. Взгляд рассредоточился и в висках появился пульс. На меня явно шла «посылка». Мысли притихли, и гладь реки привиделась большим блестящим полем наподобие ледового стадиона, с той разницей, что вдоль него, почти посередине шла изогнутая красная полоса. Старуха вплыла в поле зрения спустя несколько минут, и я даже не сразу понял, что это она. Женщина явно что-то искала, но всякий раз натыкалась на полосу и тотчас же отбегала, словно ее что-то жалило. Мне стало не по себе, я почувствовал, что подглядываю в замочную скважину, и попытался вернуть диалог. Однако это оказалось непросто. Меня прямо-таки кто-то заставлял наблюдать эту сцену и где-то в глубине я увидел тень ощущения, будто ко мне обращаются. Это, скорее всего опять-таки был дух острова, он обращался мягко, но очень настойчиво, как будто просил: «Ну, пойми же, наконец, что все это значит. Это очень важно!»

Разумеется, обращался он не словами, а ощущениями, которые затем разворачивались в понимание. Так скоро я понял, что дух острова заставил меня войти в «тело желаний» старухи с тем, чтобы осмыслить нечто очень важное, связанное с ее личной историей. Главное ее желание было каким-то образом связано с этой полосой. Мне не очень-то нравилось, что все полученное знание было непрямым, а символичным и лишь содержало смутные намеки, запутанные и крайне двусмысленные. Я обычно стараюсь уходить от подобных ребусов, поскольку никаких ценных знаний они обычно не несут, а принять желаемое за действительное в данной ситуации проще простого. Спекуляции – одним словом.

Затем я очнулся, встал, и, отряхнувшись, зашагал обратно. К избе я вернулся довольно быстро. Старуха стояла посреди огорода и глядела куда-то на другой берег реки.

– Может помочь чего? – спросил я, чтобы как-то начать разговор.

Старуха смерила меня твердым взглядом и тотчас отвернулась, снова разглядывая нечто на другом берегу.

– Бабуля, а покажите-ка мне ту тетрадочку красненького бархату, что старец позабыл.

Старуха медленно повернулась ко мне, совершенно меняясь в лице. У нее тряслась губа, и накатили слезы.

– Батюшки, да неужто дождались?

Я был ошарашен. Честно говоря, я знал, что старуха тетрадь отдаст, иначе, зачем все эти мои поиски, но чтобы так… Конечно, я тогда не предполагал, что к такой неадекватной реакции имело прямое отношение то, что я увидел в ее теле желаний. Старуха почти бегом пересекла огород, заскочила в избу и почти сразу выскочила. Я едва за ней поспевал.

– Держи, батюшка, дай тебе Господь силы и удачи в руки. А меня, может, он, наконец, уж к себе заберет, тяжко мне на этом свете.

Тут на меня, как гром обрушился смысл того видения с полем и полосой. Бедная женщина не могла умереть, не передав кому-нибудь, на кого укажет островной дух, знания о старце и его тетрадь. Я взял бархатную, слегка сыроватую и немного тронутую плесенью книгу и удалился в избу, где, затопив печь, поставил вариться обед: кашу с тушенкой и суп-харчо из пакетиков, добавив туда пару картофелин из бабкиных запасов. Разрешения растопить печь я не спросил. Я почему-то был уверен, что мы со старухой уже вступили в такую фазу отношений, когда некоторые вещи разумеются сами собой и без лишних церемоний.

Ветер нагнал тучи, и когда стало темнеть, начал сеяться мелкий северный дождь.

– Поди, на неделю зарядит, – проворчала старуха, входя в дом.

– Откушаете со мной, бабушка? – спросил я.

– Поглядим сперва, чего ты там наваришь, – буркнула старуха с сомнением.

Обед получился хороший, старуха чмокала и хвалила, рассказывала по ходу дела всякие истории из своей жизни, а после, наевшись, полезла на печь и заснула. Ополоснув посуду и расставив все по местам, я тоже улегся на лавке и стал изучать тетрадь. В ней было подшито что-то около полутораста листов, исписанных корявым почерком. Пляшущие и прыгающие в разные стороны разнокалиберные буквы вызывали перед глазами образ то и дело выскакивающего из узловатых пальцев карандашного огрызка. Сама тетрадь давно пожелтела и явно не раз намокала: все страницы были несколько покороблены и на них виднелись следы водяных разводов. Написанное содержало в основном, размышления старца о Боге, человеческой природе и тому подобное. Некоторые места попросту представляли собою его дневник, являя описания наиболее запомнившихся событий, как, например, приезд какой-то княгини, решившей посетить чудотворца с целью излечения. По этому поводу было написано так:

– …Бог долго не давал силы мне, дабы разогнать тучи, ходившие у ней над головой. Всякий знает, что тучи те суть болезни человечьи. Молился я долго о ней, а после велел пойти исповедаться и причаститься. Выполнив сие, великая перемена с ней приключилась, словно кто с нее скорлупу снял. И услышал я глас Божий, что покаялась дщерь та в грехах содеянных, и пришло прощение к ней мое через тебя. Сгони хворь с нее во имя Отца нашего. Убрал я, разогнал тучки те и пошла она здоровая, сама пошла, а дотоле приносили ее ко мне. Вот ведь как милостив Господь к грешникам!

Таких историй было довольно много, кто только не приходил к нему за советом и излечением, и для всякого паломника у старца находилось особенное слово. А вот и то, что интересовало меня непосредственно:

–…Приходил ко мне сегодня человек. Грех он совершил великий, сына жизни лишив. Велико его раскаяние, но и грех велик. Обратился я с молитвой к Господу, чтобы научил человека, как быть дальше. И сказал мне Господь, что человек тот покаяться должен. А далее – в посте и молитве, в уединении провести остаток дней своих, размышляя о содеянном. И при том, творя дела добрые. Весь род его должен задуматься и содрогнуться, видя грех сей великий. Кто же не убоится гнева Господня, в ком не будет молитвенного и постного усердия, того вновь дьявол совратит на грехопадение и тогда судьба его да будет страшнее доли сына того невинно убиенного. Разум у того отымется и много силы уйдет, дабы отмолить вину ту. А в назидание потомкам, пускай вечера в том месте будут подобны крови и станут оне вновь прежними, обыкновенными, когда последний грешник из рода сего прощен будет. Аминь.

Солнце уже почти полностью ушло за горизонт, и тогда вновь небо вдруг вспыхнуло красным. Капли стекали по стеклу, оставляя зловещие кровоподтеки. Мир опять остановился, стал статичным, заполненным глухой тишиной, разбавленной мелким, почти щекочущим постукиванием дождевых капель. Я задремал, а когда проснулся, было уже совсем темно. На печи оглушительно храпела старуха. Я разогрел чайник, заварил чаю и стал размышлять о том, что же мне делать дальше. По всему выходило, что Иван, мой несчастный подопечный, только сам, лично должен был покаяться и молитвой изменить свою судьбу. Что он там натворил, я не знаю и это неважно. Важно, что его час пробил и в этот час пришел “черный человек” и сделал свой роковой заказ. Расчет был прост, как всегда, и, как всегда, у человека жадного до денег нет путей к отступлению, ибо “черный человек” всегда делает свое предложение чуть-чуть более привлекательным и заманчивым, чем хватает фантазии у того по чью душу, он пришел. А дальше… Дальше раскручивается маховик судьбы. Истощившись до последнего предела, Иван упал на девятый день – девять есть символ одного из лиц черной ипостаси Луны. В общем, я знаю только то, что он взялся за непосильную задачу, не спал, мозг его и вообще все телесные силы пришли в полное истощение. Где-то читал, что при столь глубоком истощении нарушается связь духа и тела и в этот момент в душу может проникнуть «одержатель»13. Очевидно, им оказался неприкаянный дух какого-то запорожского казака, весьма далекого от того романтического образа, который иногда нам рисует художественная литература.

Все, что я мог – это попытаться вытащить одержателя и хоть немного восстановить нарушенные связи внутри тела. Сейчас же я видел перед собой одну задачу – отыскать среди огромного массива островов эту самую часовню, которую построил тот несчастный убийца, стараясь отмолить свой грех и защитить свой род от наказания. Это место мне было найти – крайне необходимо, но как это сделать, я пока не знал.

Я вышел во двор. Дождь прекратился, но его сменил довольно сильный ветер, который разорвал облака и в этих разрывах виднелись большие, словно солдатские пуговицы, звезды. Я сел на лавку, и на меня нахлынули те же ощущения. Повинуясь, я установил внутреннее молчание, не закрывая глаз. Взгляд рассредоточился и через какое-то время я уже “летел” над избой, ведомый духом острова. Несмотря на кромешную тьму, я видел все довольно отчетливо, будто бы все это освещалось полной луной, однако ночь, к слову, была безлунной. Я видел протоки и острова, лес и отдельные деревья по берегам. «Смотри вперед», – словно бы услышал я голос, идущий откуда-то сзади. Острова и протоки проносились перед глазами все быстрее и быстрее. Я почувствовал, что нужно уйти правее, и это получилось без труда. Я повиновался и вскоре на одном из островов, на небольшом облысевшем пригорке посреди леса, я увидел маленькую деревянную часовню. Я остановился и попытался запомнить это место, а затем я стал возвращаться. Приблизившись к избе, я увидел себя сверху, сидящим в той же позе, и через несколько мгновений ко мне уже вернулись мысли. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я встал, и, постояв некоторое время, вернулся в избу.

Начался шестой день Луны, который я решил переждать. Для меня седьмой день был обычно счастливым, или, во всяком случае – не особенно проблемным, и потому я предпочел не торопиться. Дождавшись седьмого дня, я стал готовиться к действиям. Теперь я понимал, что главное – это заставить место силы этого несчастного рода дать мне хоть часть той энергии, что была намолена в этой часовне предками Ивана. Я не верил, что часовня эта бесполезна, иначе, зачем тогда вообще тот мужик ее строил, и, кстати, не по своей инициативе, а по совету старца, а тот уж конечно знал, что говорит. Определенно, меня сюда принесло именно для контакта с этим местом, с этой старенькой деревянной неказистой часовней.

Солнце еще не взошло, но было уже довольно светло. Я стал собираться в путь. Усевшись в лодку, я принялся искать ту заветную протоку, что указал мне дух острова, однако, увиденное сверху было совсем иным, и я ничего не мог вспомнить. Вот река разделилась на два рукава, а я решительно не помнил, какого следовало держаться. Я уж было решил остановиться и провести разведку, но тут в левой протоке раздался гогот и стая уток, с шумом поднявшись, полетела над водой. Это был знак, и я двинулся в левую протоку. Она была изрядно забита потонувшими бревнами и ветками, и посему продвижение было медленным и небезопасным. Вскоре мне повстречалась группа островов и какой-то странный рукав, уходящий почти перпендикулярно. Я, было, подумал, что, может быть, следовало бы плыть туда, но сильным течением меня в считанные секунды отнесло за крайний остров и о возвращении уже не могло быть и речи. Это, похоже, тоже был знак. Примерно минут через сорок, я, наконец, увидел заветный остров. Я узнал его сразу по переднему наносному мысу, имевшему в задней части форму улитки. Пристав к берегу, и вытянув лодку на песок, я двинулся вглубь острова.

Дверь часовни со скрипом отворилась. Внутри было сыро и пусто. Там обосновалось множество птиц, и мое появление нисколько не напугало их, они лишь слегка ворчали сидя в своих гнездах, переваливаясь и при этом даже не открывая глаз. Икон нигде не было, они, как видно, были украдены какими-то залетными туристами или «рожденными бурей» воинствующими атеистами-комсомольцами. Впрочем, может, их никогда и не было.

      Время сумерек наступило, я сел лицом на северо-запад и начал останавливать «внутренний диалог». Мысли отошли, и наступила ночь разума. Вскоре пришло долгое видение, и я почему-то сразу увидел часовню со стороны. Времени было очень мало и следовало поспешить. Я настроился увидеть то место, где сейчас находился Иван, и почти тотчас увидел клинику, но как бы сверху и немного сбоку. Затем, я увидел и самого Ивана. Странно, но и он увидел меня! Увидел и почему-то испугался. Сестра, делавшая ему укол, стала его успокаивать, мол, сейчас все пройдет. Но он, бедняга, метался, прижимаясь к спинке кровати. Я подошел ближе и «положил руку ему на плечо». Впрочем, такое высказывание не совсем точно, ибо в том состоянии человек не чувствует конечностей, равно, как и всех остальных своих частей по отдельности. Обычно, в таком состоянии человек ощущает себя целиком, поэтому, я мог только имитировать положение моей руки на его плечо, физически не ощущая этого. При этом я вполне осознавал свое действие, словно бы некий цельный иероглиф.

Иван немного успокоился, но глаза его были по-прежнему испуганными.

– Где он? – спросил я, имея в виду теперь уже нашего общего врага.

– Он скоро вернется, он иногда куда-то уходит, а когда возвращается, мне становиться совсем плохо. Помоги мне! Я не знаю, кто ты, но если можешь – помоги!

Это была огромная удача, что я попал во время отсутствия одержателя. Не представляю, куда он может уходить, но все равно – это удача.

– Я постараюсь помочь, но имей в виду, что дальнейшая твоя судьба будет зависеть только от тебя. Ты не так давно совершил что-то нехорошее. Если же ты не покаешься, если не отмоешь грех тысячей добрых дел, то тогда враг вернется, и уже не будет на земле такой силы, которая его одолеет. Ты понял меня?

– Да, я знаю, я виноват перед ней…– и он заплакал.

– Не надо, исповедуйся Богу. Я стоял около него и говорил, что следует делать, а он все плакал и обещал выполнять мои наставления в точности. Внезапно я ощутил движение за правым плечом. Резко повернувшись, я увидел нечто темное, как бы просачивающееся из стены.

– Это он! – закричал Иван. Из стены, наконец, появилось неказистое существо, производившее впечатление вдрызг пьяного человечка, каких можно встретить во множестве где-нибудь на вокзале или под гастрономом, с той разницей, что для большинства, этот не был виден.

Меня он увидел и замер, не зная, что делать. Я же набросил «сеть», и, удерживая его в своем сознании, стал удаляться восвояси.

Иван бросился к окну, но я уже был далеко.

Все в том же состоянии, я словно бы сбросил свою «ношу» посреди часовни. Затем я словно бы стал ее «облетать», крестя углы. Когда работа была закончена, я подошел к нему.

– Скажи на прощание, куда и зачем ты уходил?

– Дак вин же нэ пье, а тут недалеко шинок. От я й ходыв туды. Бува посыдыш биля пьянычкы та й наче сам выпыв14.

«Вот ведь, сатана! – подумал я, – и тут ему неймется!»

– А чего же сразу к пьянычке не присосался?

– А з ных сылы мало, та й не выбырав я. Такэ дило, сам маеш знати.15

– Ладно, теперь здесь твой дом будет. Останешься ты тут навеки, грехи замаливать. И те, что в сечи натворил, и про нынешние тоже не забудь.

Он захихикал. Я сел и сосредоточился в последней молитве. Теперь было нужно, чтобы у Ивана, нашлись силы преодолеть столь суровое испытание, и чтобы часовня, место силы рода его, взяла на себя хоть бы часть этого груза…

Я очнулся от ощущения сильного жара. Открыв глаза, я ужаснулся – часовня действительно пылала. Сорвавшись с места, я едва успел выскочить, и уже снаружи услыхал, как рухнули сверху какие-то доски. Часовня горела, как порох, быстро и совершенно непонятно отчего: возможно, в нее ударила молния. «Что ж, партия окончена, и все, видимо, могут расходиться…» – подумал я.

Как ни странно, но я провел в часовне почти весь день и вернулся на остров, когда солнце уже почти село. По дороге обратно, я много размышлял, и кроме всего прочего решил уехать тотчас же. Хоть бы и на ночь, глядя. Я вдруг почувствовал, что скучаю по дому, я ведь и правда просидел на этой реке уже почти месяц. Однако когда я вошел в избу, мои планы тотчас и рухнули: старуха умерла. Я снял ее с печи и положил на столе, поставив в головах икону. Было уже довольно темно, и я решил взяться за организацию похорон утром.

Ночь прошла спокойно, ничего существенного мне не снилось, и я проснулся, когда небо начало сереть. Я пошел и оторвал от старого сарая доски, нашел там же старые ржавые гвозди, кое-как сбил гроб, выкопал неподалеку могилу и сделал из бревна крест. Когда все было закончено, я вновь направился к дому. Я шел и ухмылялся своим мыслям. Я думал о том, что если кого-нибудь когда-нибудь занесет в эту глухомань, и он наткнется на устроенную мною могилу, так и оставшуюся безымянной, то он себе, вероятно, нафантазирует какую-нибудь историю. Это будет, наверное, что-то ужасающее, как пионерская страшилка или же сопливая от романтизма, но никогда, никакая даже самая бурная фантазия не приблизится в своих творениях к тем событиям, которые здесь произошли. Да я и сам не перестаю удивляться тому, что мир всегда оказывается и сложнее и одновременно проще наших представлений о нем, и уж куда фантастичнее самых смелых фантазий.

На другое утро, когда небо лишь только начало сереть, я перенес вещи к воде, погрузил их в лодку и двинулся в путь. Вот, собственно и все, что было связано с событиями того необыкновенного лета.

      Вы спрашиваете, что было дальше? А дальше ничего не было, я благополучно добрался домой, но, честно говоря, я ожидал от вас другого вопроса: