— Не «при чем», а «при ком». Думаешь, я не знаю, как он обивает порог вашего дома?!
— Он завфермой, по делам заходит то к отцу, то к дядюшке. Мало ли зачем.
— Это уж, конечно… Деловой он… Сегодня заведующий фермой, а завтра ученый. Такие люди быстро растут…
Дилбер была в недоумении. «Где Овез, где ученость?» — подумала она, но не стала обострять из-за этого спор. Девушки в таких случаях проявляют завидное хладнокровие, если не сказать такт:
— Зря ты это, Еди, зря… Если бы ты знал, как я обрадовалась, когда узнала о твоем поступлении в институт. Если бы только знал… — Дилбер шагнула к Еди. — Я не могу и не хочу тебя упрекать в том, что ты бросил учебу. Видно, на то были свои причины. Но почему ты столько времени скитался в городе? Ведь у тебя здесь братья, тебя здесь… — Дилбер чуть было не сказала «тебя здесь ждала я», но в последний момент прикусила язык, — …ждали все… Я не думала раньше, что ты так легко сможешь расстаться с родными местами…
— И я думал раньше, что ты другая, — сказал Еди, все еще продолжая закусывать удила. — Прощай…
Еди направился к выходу.
Карлавач, словно призывая его остановиться, не делать глупостей, захрапел и сделал шаг в сторону Еди. Дилбер так и застыла на месте, глядя ему вслед. «Неужели слухи о нем верны?! А я-то, дура, проглядела все глаза, выискивая среди прохожих со дня его возвращения в село. Ждала, жаждала встречи с ним… Раньше он не был таким, нет. Что-то с ним случилось в городе. Может быть, он нуждается в помощи?! Может быть, что-то гложет его?» — думала Дилбер, но так и не смогла прийти к определенному мнению. Перед ней всплыли картины, увы, прошлых встреч, когда Еди был весел и жизнерадостен. Рядом с ним хотелось радоваться, жить открыто и весело…
Ранней весной раскинувшиеся у подножия гор Копетдага холмы покрываются нежной бархатной зеленью, окрапленной желто-красными полевыми цветами. Дующий с горных вершин, все еще покрытых снежными папахами, ветерок, колыша травы и цветы, вбирал в себя их аромат и наполнял округу чудесным запахом весны, манил, звал людей на природу. С давних пор в такое время года молодежь села Берекет устраивала встречу весны на этих дивных холмах.
И на этот раз, по традиции, молодые сельчане собрались на свой праздник. Нарядно одетые девушки, устроившие свой девичий хоровод, словно алые маки, рассыпались по нежно зеленым холмам. Возбужденные, с раскрасневшимися щеками, девушки были одна краше другой.
Только Дилбер в своем легком зеленом платье не участвовала в общем веселье. Она, стоя в стороне от своих подруг, кого-то высматривала среди резвившихся чуть поодаль парней.
Девушки, от которых сердечные тайны вряд ли кому когда-либо удавалось скрыть, о чем-то пошушукались и с визгом обступили Дилбер и закружили вокруг нее.
Девушки хохоча обсыпали Дилбер цветами. Веселое настроение подружек передалось и Дилбер. Теперь и она смеялась и прыгала, пытаясь поймать цветы, которыми ее обсыпали. Увидев веселую Дилбер, подружки начали резвиться еще пуще:
Дилбер, раскрасневшись от смущения, стала пунцовой, попыталась закрыть лицо букетом цветов, но тем самым еще больше раззадорила своих подружек. Шутки и прибаутки сыпались как из рога изобилия. Но врожденный девичий такт сработал вовремя, и девушки, взяв свою подружку под руки, направились к ребятам.
А ребята тем временем успели соорудить качели и право первыми раскачаться уступили девушкам. Катание открыли две еще не успевшие отвыкнуть от девического веселья, но уже более бойкие, чем недавние их подружки, молодые женщины. Они катались с каким-то необъяснимым бесстрашием, аж канат захлестывался на самой верхней точке, на какие-то доли секунды качели как бы неподвижно замирали, а потом со свистом описывали в воздухе дугу. Когда они, приседая, а потом резко выпрямляясь, набирали скорость, их платья ветром прибивались к их телам, вырисовывая полностью оформившиеся груди и бедра. А головные платки молодых женщин, развеваясь на ветру, напоминали реющие флаги.
Молодые женщины катались долго и с упоением, пока не раздались дружные голоса ждущих своей очереди девушек и парией: «Хватит, хватит!»
Уступая качели другим, одна из них с вызовом крикнула:
— Кто выше?!
Желающих подняться еще выше было немало, но никому не удавалось это сделать, даже парням.
— Эх вы, еще женихаются! — крикнула одна из девушек, подзадоривая ребят.
Еди в белой вышитой косоворотке, подпоясанной шелковым кушаком с бахромой на концах, и белой, в крутых кудрях папахе подскочил к стоявшей поодаль Дилбер.
— Дилбер, а ну-ка, покатаемся вдвоем. А они, — он кивнул в сторону «рекордсменок», — пусть полюбуются нами!
Дилбер, хотя и сконфузившись, не заставила себя долго уговаривать.
Еди наступил на край люльки и держал ее до тех пор, пока Дилбер твердо не встала двумя ногами на противоположный и крепко не сжала руками канат.
— Ну, Дилбер, я надеюсь на тебя, смотри не подкачай! — сказал Еди, сверкнув ровным белым рядом зубов. — Поехали!
Они раскачивались быстро. Качели со свистом взвивались то влево, то вправо, все убыстряя темп.
— Дилбер, смелее!
— Еди, жми на всю катушку!
Но эти голоса, раздавшиеся из толпы, уже не доносились до слуха катающихся. Качели вздымались высоко, а молодые души Дилбер и Еди парили еще выше, где-то в небесах. Они в своем полете забыли обо всем и обо всех. Они словно были одни в этом огромном мире, и этот мир, и чистое голубое небо, и солнце будто были созданы им на радость. «Выше, выше и еще выше», — шептали их губы и качели, послушно подчиняясь их воле, взмывали высоко в небо. Еди радовался за Дилбер, а Дилбер радовалась за него. Радость охватила их, они почувствовали доселе не испытанную легкость, воздушность, их движения стали синхронными, как у хорошо налаженного механизма, слившись в единое целое.
Но случилось непредвиденное. Откуда-то донесся зычный, как медвежий рык, голос:
— А-ю-ю! А ну-ка, освободите качели!
Неожиданный, резкий крик заставил всех встрепенуться. Все обернулись, ища глазами хозяина этого душераздирающего крика. В это время вопль повторился и из-за холма выкарабкалась на четвереньках огромная глыба.
— Тогтагюль-эдже идет…
— Тогтагюль-эдже идет…
— Дилбер, твоя Тогтагюль-эдже идет!
Толпа разволновалась, настраиваясь на шутливый лад.
Дилбер соскочила с качелей и спряталась за спинами своих подруг. Еди, раздосадованный тем, что так некстати прервали их с Дилбер бессловесную, но самую мелодичную из всех песен, песню любви, отошел в сторону.
Тогтагюль-эдже, запыхавшаяся под тяжестью своего девятипудового тела, сходу плюхнулась на широкую доску, заменявшую люльку качелей. Качели застонали.
— Бессовестные, катаются одни. Разве я не должна очиститься от грехов? — попыталась пошутить Тогтагюль-эдже, все еще обливаясь потом, и натруженно хватая ртом воздух.
Молодежь замерла, радуясь предстоящей потехе. Дилбер сама не своя стояла среди своих подружек, сгорая от стыда за свою молодящуюся родственницу. Тогтагюль-эдже была одета во все красное, и это уже было смешно. Только самодовольная и поглупевшая от самомнения женщина на пороге пятидесятилетия могла нарядиться в яркий молодежный наряд. Сколько раз Дилбер говорила ей об этом, даже пожаловалась своему дяде Баба-сейису. Но Тогтагюль была неисправима, а Баба-сейис бессилен.
— Тогтагюль, возьмите меня в напарники! — предложил, сверкая плутоватыми глазами, плюгавенький, с приплюснутым носом парень.
— Как бы качели под ее собственным весом без напарника не развалились, — встрял другой под общий хохот толпы.
Тогтагюль-эдже сидела на широкой доске с самым блаженным видом:
— Ну, ребята, помогите мне раскачаться! — сказала она, хватаясь за канат. — Ну чего же вы стоите?!
Дилбер была на грани обморока. «Какой стыд! Какой позор! Все открыто смеются над ней, а ей хоть бы что. Нет, надо прекратить это безобразие, и чем быстрее, тем лучше».
— Тогтагюль-эдже, пойдемте домой. Мы с вами вечером покатаемся… — сказала Дилбер, подойдя к своей тетушке.
— А что, племянница, днем ты стесняешься что ли со мной кататься? — ехидно ответила ей Тогтагюль-эдже, а затем, самодовольно поглаживая жирные бока, с презрением добавила: — Отойди от меня, пока тебя не сдуло ветром.
Дилбер с внезапно нахлынувшей ненавистью посмотрела на тетку, сидевшую на качелях, и увидела перед собой жабу, сытую, довольную, с ленивым презрением рассматривающую мир из своего зыбкого укрытия. Тогтагюль довольная своей остротой прикрикнула на ребят:
— А ну, ребята, навались, раскачивай!
Еди, пытаясь вызволить Дилбер из неловкого положения и надеясь, что если раскачает Тогтагюль-эдже, то, покатавшись немного, та покинет их, вышел вперед и взялся за канат качелей.
— Раз! Два! Три! — хором загудела толпа.
Качели тронулись с места и… Тогтагюль-эдже кувыркнулась на землю, как мучной куль. Толпа ахнула. И когда Тогтагюль-эдже полусогнутая, опираясь на все четыре конечности, попыталась встать на ноги, она упала.
Жгучий стыд охватил Дилбер. Еди покраснел, ведь теперь, как он считал, Тогтагюль-эдже и ему не посторонняя. Словно по команде влюбленные посмотрели друг на друга и стыдливо опустили глаза. Надолго, ох как надолго разъединил их этот невольный стыд за эту молодящуюся женщину. Увядший цветок, как бы его ни холили и ни лелеяли, среди свежих, не успевших еще раскрыться или только раскрывшихся цветов выглядит жалким, и мучительно больно за него…
Наступил один из воскресных дней.
Возле дома и во дворе Веллат-ага было столько детишек, что посторонний человек мог бы принять его за детский сад.
На веранде перед домом на цветных кошмах, скрестив ноги, сидели сыновья Веллат-ага, их дядя Хораз-ага и Джинны-молла.
Джинны-молла с засученными по локоть рукавами рубашки ловко подхватывал горсти риса и с блаженством отправлял в рот.
Перед ними на плоском деревянном блюдце дымился янтарными зернами, пропитавшимися маслом и морковным соком, плов. Трапеза была в разгаре, ели молча и сосредоточенно.
— Да, по милости божьей у вас была крепкая, дай бог каждому, семья. Жили бы себе дружно… — нарушил тишину Джинны-молла, облизывая пальцы.
Еди поразили слова Джинны-молла, он недоуменно посмотрел на него. Но Джинны-молла, как ни в чем ни бывало, вновь запустил пятерню в дымящийся плов. «Что он этим хотел сказать?» — мучительно размышляя, Еди посмотрел на своих братьев, но и те молча сидели, делая вид, что заняты трапезой. Только Хораз-ага через некоторое время продолжил мысль Джинны-молла.
— Да, да… Как бы вы не стали посмешищем для людей… Скажут, вот, мол, умер отец, и они разбрелись по всему свету, как привидения из вновь обживаемого дома…
Все стало теперь ясно. Еди и раньше замечал, что после смерти отца снохи в доме начали потихоньку ссориться между собой. Но ему и в голову не приходило, что все может обернуться вот так. Мало ли что может быть, тем более в такой многочисленной семье. Столько лет они жили одной семьей, все были довольны, всего было в достатке. А теперь… Умер отец, и все разваливается… Еди внимательно всмотрелся в лица братьев, пытаясь узнать, кто мог бы быть инициатором такого семейного позора. Да, позора, иначе и не назовешь. Но братья глухо молчали, не смея поднять головы. Еди даже успел подумать о том, что кто-то из братьев в пылу гнева пожелал разделиться и теперь кается. В таком случае нет бы сказать: «Уважаемые аксакалы, вы уж извините нас, но мы передумали…» Только и всего-то, и они поймут, не осудят. Но братья упорно отмалчивались, тупо уставившись в землю.
Наступила гнетущая тишина. Чары без конца вытирал руки, Бяшим делал вид, что выковыривает из зубов застрявшее мясо, хотя он и не притронулся к нему. Хораз-ага заскорузлыми пальцами собирал на скатерти хлебные крошки. Снохи делали вид, что смотрят куда-то в даль и, занятые своими мыслями, не замечают происходящего. Один только Джинны-молла поедал с аппетитом плов, не обращая ни на кого внимания.
Наконец, по-видимому, наевшись досыта, Джинны-молла отодвинулся от плова. Он, вытирая вспотевшее лицо, исподволь посмотрел на братьев и смиренно сказал:
— Давайте помолимся за упокой души усопшего Веллат-ага.
Джинны-молла встал на колени и начал читать молитву. Все последовали его примеру.
— А теперь я готов приступить к делу, ради которого вы меня пригласили. Или вы передумали?! — обратился он к братьям, закончив молитву.
Братья вновь молчали. Наконец-то не выдержала Тумарли:
— Нет, не передумали, разделите нас, и чем быстрее это сделаете, тем лучше…
Хораз-ага, все еще надеявшийся на благополучный исход дела, недовольно посмотрел на языкастую Тумарли.
— А вы какого мнения, Бибигюль? — спросил Хораз-ага жену Бяшима.
Еди по тону Хораз-ага понял, что он против раздела братьев.
Бибигюль не торопилась с ответом. Все выжидающе уставились на нее. Одна Тумарли была беспечна, показывая всем своим видом, что она сказала все, что накипело на душе, и не сомневается в исходе дела.
Бибигюль тяжко вздохнула, обвела всех печальным взглядом, уж было открыла рот, собираясь что-то сказать, но так ничего не сказала.
Молчание тоже ответ, и этот ответ Бибигюль пришелся Еди по душе. «Тяжкий вздох лучше всяких слов выразил ее несогласие с мнением Тумарли. Прислушались бы все и поняли бы всю несуразность этого раздела», — подумал он, надеясь на лучшее.
Хораз-ага, то ли давая возможность братьям еще раз обдумать свое решение, то ли пытаясь сгладить неловкость положения, перевел разговор на другую тему:
— Чары, ты уж извини, как-то не принято об этом говорить, но все же скажи, сколько у тебя детей?
— Если не ошибаюсь, то года два назад жену наградили медалью «Мать-героиня» за то, что она родила и воспитала десятерых детей. После этого у нас еще двое родились… — ответил Чары нерешительно, полушутливо.
В другое бы время Еди от души посмеялся над ответом брата, а сейчас он стыдливо опустил глаза.
— Да ниспошлет им бог здоровья, — пробурчал Джинны-молла.
— А у тебя сколько? — обратился Хораз-ага к Бяшиму.
Бяшим, по устоявшейся привычке, посмотрел на жену. И после того как Тумарли отдала ему молчаливый приказ, мол, что молчишь или ты не знаешь, сколько у тебя детей, Бяшим поспешно ответил:
— Пока восемь…
— Если и они еще сумеют народить всего только двое детей, то в нашем доме будут две героини, — улыбнулся Чары.
Еди показалось, что Чары своей улыбкой пытается растопить лед отношений между домочадцами.
Джинны-молла хотя и пробормотал хвалебные слова в адрес братьев, про себя прикинул, сколько же всего требуется, чтобы содержать такое количество детей, и чуть было ни присвистнул от удивления. Ему, совершенному бобылю, прожившему в молебенном доме у кладбища, трудно даже было представить столь многочисленную семью.
— Им лучше отделиться, Хораз-ага. Иначе и прокормить столько душ из одного казана нелегко будет, — сказал он, сам того не ожидая.
И тут Бибигюль, молчавшую до сих пор, словно прорвало:
— Когда был жив их дед, не испытывали трудностей…
Поспешность, проявленная Джинны-моллой в решении столь щекотливого дела, не понравилась Хораз-ага. Но что поделаешь, он сам привел сюда его в качестве судьи, так теперь изволь прислушиваться к его мнению. Поэтому, опасаясь, как бы молла не разобиделся на слова Бибигюль, поспешил включиться в разговор.
— Бибигюль, если по правде, то и мне не по душе эта затея с разделом. Но в этом и большой беды не вижу. Отделялись и до вас, и после вас будут люди отделяться. Если братья захотели жить самостоятельной семьей, это не значит, что они собираются порвать родственные узы. Братья останутся братьями, — Хораз-ага выдержал паузу, а потом, кивнув в сторону стоявших во дворе ульев с пчелами, добавил: — Мне кажется, что совсем недавно Веллат-ага собирался в город для покупки одного улья для отроившейся в вашем саду пчелиной семьи. А теперь смотрите сколько их стало. И каждая из пчелиных семей живет в своем, отдельном домике. И люди как те пчелы, женят своих сыновей, дочек выдают замуж, создаются новые семьи…
— Да, да, Хораз-ага прав. Рано или поздно все равно вам придется создавать свой очаг, — поспешно перебил говорящего Джинны-молла и, пользуясь доводами Хораз-ага, попытался убедить братьев в преимуществе раздела. — Поэтому, если вы решитесь следовать нашему совету, то я поровну разделю между вами имущество вашего отца…
Слова моллы о разделении имущества бывшего главы семьи как-то отрезвило умы членов семьи. «Неужели этот, с позволения сказать, молла не знает, зачем его пригласили сюда?» — подумал Чары и укоризненно посмотрел на Хораз-ага. — Надо же, нашел кого приводить. Разве мы здесь собрались, чтобы делить имущество нашего отца? Неужели Джинны-молла думает, что отец оставил нам кувшин с золотом и ему кое-что перепадет при дележе?..»
Не успел Чары собраться с мыслями, а Хораз-ага уже поспешил обратиться к Джинны-молла:
— То, что вы сказали, молла-ага, чистая правда. Но тут возникает еще одна проблема. Самый младший из братьев, как я уже говорил вам, еще не женатый. Как быть с ним?
Поделиться книгой: