— Нет, не учусь… Теперь довольны, да?! Не учусь…
— Вот тебе и ответил. А то, Бяшим доверчивый, его, мол, обманули… Нет дыма без огня, раз говорят. Так что-то случилось все же! — вызывающе прикрикнула на Бибигюль Тумарли.
— Не сумел поступить или тебя исключили, Еди-джан? — не обращая внимания на слова Тумарли, продолжала допытываться Бибигюль.
— Поступил. Проучился два месяца, потом бросил. Теперь довольны?! — грубо отозвался Еди.
Бяшим взорвался:
— Вы посмотрите на него, еще и хорохорится! Бесстыдник! Да ты понимаешь, что опозорил нашу семью? Как мы теперь посмотрим людям в глаза, а?!
Чары, схватившись за голову, опустился на кошму: «Значит, все правда, не учится более наш брат, а то, что сам ли ушел или его отчислили, не имеет значения…» Он долго сидел молча и бесшумно шевелил губами, занятый только ему самому известными мыслями. Зловещая тишина настала в семейном кругу.
— Хорошо, что отец не дожил до такого позора… А как он бился из последних сил, чтобы хоть одному сыну дать высшее образование… Он так надеялся на тебя, Еди, так надеялся… Ты ведь знаешь, что наши старшие братья ушли на фронт со студенческих скамей и сложили головы на поле брани, отец вернулся с войны без ноги… Ведь они защищали нас, тебя, чтобы ты смог учиться, получить образование. А ты?! Эх, Еди, подвел ты нас, а мы-то надеялись на тебя…
Чары сказал эти слова тихо, но они прозвучали оглушительно.
— Если ты не уважаешь нас, своих братьев, так уважил бы отца своего. Помнишь, что сказал отец, провожая тебя на учебу?! Так я тебе напомню. «Иди, сынок, и учись, учись за себя, учись за своих братьев, которые сложили головы в битве за Родину!» Вот как сказал отец. И губы Бяшима задрожали.
— Беда не приходит одна, говорят. Отец умер, тут еще он со своей учебой… — язвительно дополнила слова мужа Тумарли.
Еди, заранее зная, что его не поймут, решил было отмолчаться, но когда упомянули отца, он не сдержался:
— Провожая меня, отец меня другими словами напутствовал: «Иди, сынок, будь человеком. Жизнь сложна, и ты постарайся в ней найти свое место».
— Ну и нашел же ты свое место! — прервал его Бяшим. — В городе на конюшне навоз подбирать… Что, городской навоз розами пахнет?
Бибигюль не находила себе места. Она всматривалась в лица братьев, пыталась что-то сказать, но ее опередил Чары:
— Не думал и не гадал, что так случится в нашем семействе. Но делать нечего… Давайте не будем горячиться, а обсудим все как следует. Вопрос один, ехать одному из нас в город и вновь устраивать его на учебу, или пусть он остается в селе. Если не определим окончательно, к хорошему это не приведет…
Бяшим вновь вспылил:
— Да что тут советоваться, Чары?! Пусть завтра же выезжает в город и продолжает учебу.
— Вуз — это тебе не нарукавник счетовода, который можно, плюнув, бросить сегодня, а завтра поднять, как ни в чем ни бывало. Бяшим… — укоризненно сказала Бибигюль, намекая на то, что он часто ссорился с председателем колхоза.
Но Тумарли тут же вмешалась в разговор, защищая своего мужа:
— По-твоему, выходит, что Еди, забросив учебу, должен стать городским мусорщиком?!
Если бы не подъехал Варан-хан на своем мотоцикле с коляской, семейный совет мог бы превратиться в семейную перепалку.
Варан-хан, участковый милиционер, — высокий, атлетического сложения человек с длинными, пышными усами — слез с мотоцикла и направился к хозяевам дома, на ходу разглаживая полы своего тесноватого кителя:
— Салам-алейкум!
— Валейкум, Варан-хан, проходите! — ответил на приветствие гостя Чары, как глава семейства.
Варан-хан вдруг, почти мгновенно, принял официальный вид. Вытянувшись по стойке смирно, приложил руку к форменной фуражке.
— Младший сержант милиции Варан-хан Османлыев!
В другое время посмеялись бы над такой церемонностью милиционера. Ведь кто же не знает в селе Варан-хана, который работает здесь более тридцати лет! Но сегодня семейству Веллата-ага было не до смеха. Поэтому с серьезными лицами уставились на Варан-хана, для которого неукоснительное соблюдение уставных требований было превыше всего.
Младший сержант милиции вытащил из нагрудного кармана удостоверение личности, протянул его Еди и тем же официальным тоном четко произнес:
— Вам придется следовать со мной, гражданин Велиназаров Еди!
Милицейский мотоцикл быстро скрылся из глаз.
Дилбер, перекинув через плечо хурджун, из которого виднелась крышка ярко-красного термоса, шла в это время на полевой стан и, увидев сидящего в коляске милицейского мотоцикла Еди, не на шутку встревожилась. Сельчане, все от мала до велика, знали, что Варан-хан даже своих детей не сажал в коляску, не то чтобы попутчика. Милиционер был очень щепетилен при исполнении своего служебного долга. Раз мотоцикл дан ему для исполнения должностных обязанностей, так тому и быть, считал он. Даже поговаривали, что жена Варан-хана собирает деньги для покупки мотоцикла, чтобы покатать на нем своих детей в отместку за подобную принципиальность мужа. Так что тревога Дилбер была небеспочвенна.
Первое, что пришло ей в голову, так это побежать в дом Веллат-ага и расспросить о случившемся. Но ее удержало одно — острый язык Тумарли. Приди она сейчас к ним в дом, Тумарли наверняка не упустит случая, чтобы съязвить: «Тоже мне, девушка на выданье, сидела бы дома и готовила приданое». Нет, лучше я побегу к дяде Баба-сейису, решила она на ходу.
Баба-сейис, или, как его называли, Сейис-ага, за многолетнюю работу с колхозными конями, был братом отца Дилбер. Но как нередко случается, братья были совершенно разными по характеру. Хораз-ага большую часть своей жизни проводил на дальних пастбищах. Но когда он приезжал в село, общительнее его человека не было. И на свадьбах гулял, и на сельских посиделках присутствовать не чурался, слыл неплохим рассказчиком. Совершенно другого нрава был его брат Баба-сейис. Нелюдимым его, конечно, нельзя было назвать, нет, поддержать беседу гостя, пришедшего в дом, он умел, мог и пошутить. Но почему-то больше всего на свете он предпочитал общество своей жены Тогтагюль и любимого жеребца Карлавача.
Во дворе у Баба-сейиса возле самого дома стояла двухъярусная тахта — любимое пристанище хозяина. Летом тахта заменяла немолодой супружеской чете дом. В дневное время Баба-сейис со своей женой уютно устраивались на первом ярусе тахты, а вечером на всю ночь перебирались на второй ярус. И вот там-то под марлевым навесом, надежно укрытый от комариных укусов, Баба-сейис расточал свое красноречие. Послушал бы кто из односельчан, так и не поверил бы, что эти остроты и шутки срываются с уст Баба-сейиса. Обычно молчаливого Баба-сейиса вдохновляла его вторая, моложавая, пышнотелая жена Тогтагюль. Тогтагюль, хотя и была моложе своего мужа лет на десять-пятнадцать, души в нем не чаяла и была готова бесконечно слушать его рассказы о конном пробеге от Ашхабада до Москвы. Воодушевляемый женой, Баба-сейис привирал, шутил, и веселый смех Тогтагюль был ему наградой. Для него не было высшей похвалы, чем слова искренне удивляющейся жены: «Однако ты был лихой джигит, моя радость».
Для пышнотелой Тогтагюль, конечно же, тяжело взбираться на второй ярус по крутой лесенке. Но что не сделаешь для любимого. Ведь там на вышине ее ждал Баба-сейис, всегда готовый подать ей руку, стоило лишь ему услышать ее шаги. Баба-сейис, подавая ей руку, непременно ласковым, чуть хрипловатым от взволнованности голосом, мурлыкал: «Летит, летит моя ласточка, летит». А когда Тогтагюль спускалась вниз, Баба-сейис поддерживал ее за руку до последней ступеньки, а потом, озорно блестя глазами, говорил: «А теперь прыгни, козочка моя!»
Тогтагюль, хотя и притворно надувала щеки на прибаутки мужа, была довольна и счастлива.
И сегодня Баба-сейис пил свой утренний чай на тахте, но почему-то, вопреки обычаям, на втором ярусе. Не успел он позавтракать, как появился заведующий колхозной фермой Овез.
— Бо-хов, Баба-ага, вы что-то сегодня рано забрались наверх, — заговорил Овез, не поздоровавшись.
— Да комары проклятые одолели. Готов хоть до небес подняться, лишь бы избавиться от этих кровопийцев, — ответил Баба-сейис, указывая гостю место рядом с собой. — Неужели ученые не могут придумать что-нибудь такое против этих извергов, Овез?! Просто сладу нет с ними. Вот посмотри, что они вытворяют, — хозяин дома засучил рукава и показал вздувшиеся от комариных укусов места. — Столько лет прожил на свете, но такого обилия комаров еще не видывал. Просто ужас, так гудят, будто вражеские самолеты. А ты, сынок, где спишь ночью? В доме или во дворе? Или у тебя, как у Клычкули, кровь с ядом? — Баба-сейис, вспомнив что-то, залился смехом. — Клычкули как-то мне поведал, что ночами назло комарам спит во дворе, оголив пузо. А наутро рассказывает, что по обе стороны от него столько мертвых комаров, хоть лопатой выгребай. «Комару стоит меня укусить, как тут же сдыхает», — говорит. Как ты думаешь, возможно такое или Клычкули привирает, а? Ведь он соврет и глазом не моргнет… Хорошо, что вчера Тогтагюль достала марли.
— Ну сами-то мы, допустим, сумеем для себя накомарники соорудить, но каково скотине? — вставил слово Овез, улучив момент.
— Вот в том-то весь вопрос. К чему я и тут балагурю, родной ты мой. Вечерами я наблюдаю за верблюдом Амана-необъятного. Бедняжка места себе не находит, бьет ногой себе по животу. Но разве этим отгонишь комара, вцепившегося ему в горб? Телята и подавно мучаются. Если так пойдет и дальше, кончится и мазь моего Карлавача, ее осталось совсем немного, — у Баба-сейиса на глаза навернулись слезы, словно комары уже заели его любимца.
Овез что-то было хотел сказать, но подоспевшая Дилбер опередила его:
— Дядюшка Баба, ты знаешь, милиционер Варан-хан увез Еди на своем мотоцикле.
Баба-сейис маленькими глазками уставился на Дилбер, пытаясь переосмыслить неожиданную информацию. Зато Овез нахохлился, как драчливый петушок:
— Младший сын Веллат-ага, видно, не прибавит чести к светлому имени своего отца…
— М-мда… Интересно, что же он такое натворил? — Баба-сейис вопросительно посмотрел на своего собеседника.
— От одной овцы рождаются и белые, и черные ягнята, — неторопливо, любуясь собой, заговорил Овез. — Кто бы мог подумать что один из сыновей столь почтенного человека вырастет таким шалопаем.
Слова Овеза не понравились Дилбер. Она чуть ли не крикнула на Овеза:
— Что ты тянешь кота за хвост? Говори быстрее, если что знаешь…
— Я не могу знать, что он натворил сегодня. Но… — Овез многозначительно посмотрел на Дилбер. — Оно, конечно, и неудобно, да думаю, что вы не станете распространяться об этом. Уму непостижимо, но факт. Ехал хоронить отца, а украл автомашину. Да, да, автомашину Кошека угнал…
Баба-сейис и Дилбер недоуменно уставились на Овеза.
— Украл автомашину Кошека, говоришь? — вдруг рассмеялся Баба-сейис. — Нашего Кошека?
— Язык без костей, сколько ни ворочай, рот не поранишь. Если бы угнали автомашину Кошека, мы бы давно узнали об этом.
— Дайте мне договорить, а потом уж судите да рядите, — обиженно сказал Овез — Так вот, вы прекрасно знаете, что я недавно ездил на слет передовиков сельского хозяйства в Ашхабад. Возвращаясь оттуда, на станции увидел Еди, не мог же я оставить его. Пригласил его, и мы втроем уселись в кабине. Не успели мы проехать и половину пути, как он, Еди, и говорит: «Остановите машину, дальше я пойду пешком». Думал, наверное, что мы станем его отговаривать, да промахнулся. Дуракам закон не писан, шагай пешочком, если пятки чешутся. Мы доехали до бахчевых полей колхоза и, решив немного отдохнуть, да и набрать немного помидоров, оставили автомашину у обочины дороги. Так Еди угнал ее. Диву даюсь, как он мог завести мотор, ведь ключ-то был у Кошека! Таким образом Еди совершил сразу два преступления. Угнал колхозную машину, это раз, управлял автомашиной, не имея на это прав, это два, — Овез притворно сокрушался. — Ведь он вполне мог сбить беременную женщину, не так ли? Угробил бы сразу две жизни. Если бы даже он врезался в коровник, разве было бы лучше? Ведь там стоят бидоны с молоком. Разлилось бы молоко, хуже того, оно потекло бы в бассейн, смешалось бы с водой, которой поили коров. А смесь молока и воды не лучший напиток для дойных коров. От такой смеси портится молоко коровы. Об этом нам еще говорили в техникуме. Таким образом, это вполне могло привести к падежу телят. А если, не дай бог, этим молоком накормили бы детей, что тогда?! Страшно даже подумать… — Овез понизил голос. — Дети маялись бы животами, санэпидстанция наложила бы карантин на продукцию фермы… Или допустим, что получилось бы, если Еди врезался бы на автомашине в конюшню, где стоит ваша гордость — Карлавач?! Как только автомашина повалила бы ворота конюшни, Карлавач, перепугавшись, вылетел бы из своего стойла и, оказавшись на воле, непременно направился бы к колхозным выбракованным кобылам — и покрыл бы одну из них. А сейчас за смешение крови чистопородного ахалтекинца, сами знаете, как наказывают…
Баба-сейис не вытерпел и начал хохотать.
— Вы не смейтесь, Баба-ага, всякое могло случиться…
— Конечно, конечно… — Баба-сейис, продолжая смеяться, поднял глаза к небу.
— Почему же вы тогда продолжаете смеяться и смотрите в небо?
— После твоего рассказа, Овез, я боюсь, как бы топор не свалился на мою голову с небес. Ведь всякое может случиться…
Дилбер прыснула и вышла на улицу. До нее еще долго доносился заливистый смех Баба-сейиса. Он любил смеяться и делал это от души.
Еди и сам не знал, как очутился возле конюшни, где содержался Карлавач. Он стоял у закрытых ворот и всем телом дрожал от нетерпения. Ему так хотелось увидеть своего любимца, за которым с трепетом ухаживал еще будучи школьником. Но закрытые ворота с висевшим пудовым замком надежно скрывали Карлавача. Что делать? Еди свернул за угол и прямо направился к оконному проему у самой крыши. «Не через дверь, так через окно», — подумал он и усмехнулся, пятясь назад, чтобы разогнаться и прыгнуть. С третьего раза ему все же удалось зацепиться за косяк оконного проема. В конюшне было темно. Баба-сейис оберегал Карлавача от жары, поэтому все окна и двери были затемнены.
Еди спрыгнул в темный зев конюшни, словно на дно колодца. В конюшне не было видно ни зги, но через несколько минут глаза его свыклись с темнотой, и он стал различать очертания находящихся внутри предметов. Вот и Карлавач стоит прямо у стены. Еди засиял от радости и направился к нему. Карлавач беспокойно захрапел и, пригнув уши, угрожающе стал бить копытом о землю. «Карлавач, Карлавач, ты разве не признаешь меня, друга своего?!» — с обидой в голосе пропел Еди. Но Карлавач и не собирался подпускать его к себе. Еди засвистел, как это делал раньше, но Карлавач не признал его и его свист, повернулся к нему крупом, готовый лягнуть. Еди расстроился не на шутку: ведь он шел к своему другу, а его не признают! «Какая-то цепная реакция. Невзлюбили люди, Карлавач не признает…» — подумал Еди, и на глаза навернулись слезы.
— Токарджан, Токар!
Еди замер на месте, прислушался. Кто бы это мог быть? В воротах показалась Дилбер с переносной керосиновой лампой в руках:
— …Токар, отзовись, где ты? Или ты опять надумал напугать меня?
Не получив ответа, Дилбер углубилась в темную конюшню. Еди деваться было некуда, и он тихо прошептал:
— Это я, Дилбер…
Дилбер от неожиданности отпрянула назад.
— Дилбер, не бойся, это я, Еди, — пытаясь как-то успокоить ее, произнес Еди.
Дилбер крепко, как все туркменки при испуге, схватилась за ворот своего платья и трижды сплюнула:
— Ну и напугал же ты меня… А я разыскиваю Токара. Дядюшка поехал сегодня в райцентр и поручил нам с Токаром присмотреть за Карлавачем. Вот я и несла ему корм…
Дилбер в подтверждение слов высоко приподняла торбу с пшеницей и густо покраснела.
Еди промолчал. Дилбер где-то в глубине души ожидала от него услышать слова, которые бы выразили радость от этой неожиданной встречи.
— А что ты здесь делаешь? — спросила она с вызовом.
— Да так просто… Соскучился по Карлавачу, вот и пришел…
Дилбер, конечно, хотелось, чтобы он сказал, что соскучился по ней и пришел сюда, надеясь встретить ее здесь.
— Значит, по Карлавачу соскучился?! — с усмешкой спросила Дилбер. — Так, так… Ну что же, любуйся тогда им…
Еди, хотя и понял настроение Дилбер, сделал вид, что ничего не замечает, и решил оставить ее колкость без ответа. Тем временем Дилбер подошла к Карлавачу, нежно похлопала его по шее:
— Ну что, насмотрелся? Так теперь-то что стоишь?!
Еди снова промолчал, стараясь молчанием одержать свой верх в этой словесной перепалке.
— Вам говорят, молодой человек, оставьте конюшню! Не то сейчас подойдет Токар… Поздно уже, вон луна уже уходит за горизонт…
Еди посмотрел на Дилбер, которая теперь поглаживала Карлавача за ушами. Если бы это было год тому назад, Еди, конечно же, сказал бы: «Что мне луна, когда ты рядом со мной, Дилбер». Да, так и сказал бы. Но сейчас почему-то он не сумел высказать ни слова. Он пока еще точно не знал, а скорее чувствовал, что Дилбер переменилась к нему, и он мысленно сравнивал ту Дилбер, которая год назад каталась с ним на качелях, и эту, которая сегодня стоит перед ним и обращается к нему то на «ты», то на «вы». Ему показалось, что Дилбер стала заносчивой и высокомерной. Где та Дилбер, которая смеялась так заразительно?! Неужели один единственный год способен так переменить человека?
Дилбер искала встречи с Еди, хотя и не подавала вида. Теперь вот встретились. Что же дальше? Разве она сможет перепрыгнуть через девичью гордость и первой открыться ему? Стыд-то какой.
Еди, словно почувствовав состояние Дилбер, вдруг заговорил сам:
— Дилбер, мне нужно поговорить с тобой…
Дилбер улыбнулась и, застеснявшись, уткнулась лицом в гриву Карлавача:
— Говори, я тебя слушаю…
Еди захотелось подойти к Дилбер, взять ее за руки и заглянуть в глаза, но что-то удерживало его.
— Я слушаю тебя, Еди, — раздосадованно повторила Дилбер.
Еди стоял в нерешительности. Произнести слова: «хочу с тобой поговорить» легче, но знать, о чем и как ты хочешь поговорить с девушкой, милой для твоей души, гораздо труднее. Еди даже успел проклясть себя за столь, как ему теперь казалось, легкомысленные слова. Если бы Дилбер сказала: «Нет, Еди, нам с тобой не о чем говорить, иди своей дорогой», — ему было бы легче. В таком случае он попытался бы, нет, сумел бы, в этом у него не было сомнения, объяснить, почему он в прошлом году уехал в город, так и не попрощавшись с ней, почему не писал ей и отчего не мог он этого сделать. Он еще непременно сказал бы, с каким нетерпением ждал их встречи. Он сказал бы ей все-все, не утаивая ничего, даже об отвратительном разговоре в милиции, пообещал бы попросить извинения у Кошека за свой необдуманный проступок, граничащий с преступлением. Да, он сказал бы, но не смог, что-то необъяснимое, непонятное даже ему самому, удерживало его.
— Ты. Дилбер, не верь тому, о чем некоторые болтают про меня… — только и сумел сказать Еди.
— И все?! — Дилбер не знала, заплакать ли ей или расхохотаться.
Еди молчал. Теперь ему не о чем было говорить. Он сказал то, что надо было оставить для завершения их разговора. Дилбер пытливо посмотрела на Еди и решила все же расшевелить его. Не каждый день выпадает им такой случай, когда они наедине могут высказать все, что накопилось в их душах:
— В таком случае я хочу тебя, Еди, спросить вот о чем. Если верны слухи о том, что ты бросил учебу, чем ты занимался в городе до сих пор?
Дилбер спросила об этом без всякого ехидства, наоборот, в ее голосе можно было уловить сочувствие. Еди же решил, что она насмехается, поэтому ответил резко, неучтиво:
— Ты об этом лучше спроси у Овеза.
— При чем тут Овез?
Поделиться книгой: