Курсант: Назад в СССР 7

— Можно войти? У меня есть несколько вопросов по поводу вашей дочери.

— Входи, начальник… — хмуро кивнул тот и зашагал в зал.

Я разулся и огляделся. Холостяцкая берлога выглядела просто, но чисто. Только темновато. Видно, шторы задернуты.

Я вошел в комнату за хозяином. Тот уселся в кресло, продолжая на меня коситься исподлобья. Но молчал. Что же он так меня невзлюбил прямо с порога?

— Вам знаком этот человек? — я показал фотокарточку Дицони.

Александр безразлично пожал плечами.

— Это Артур Дицони, — добавил я.

— Цыган, что ли? — нахмурился Березов, играя желваками. — И почему я его должен знать?

—Потому что он встречался с вашей дочерью. Недолго. Примерно полгода назад. Вспоминаете?

— А-а… Так тот самый артист? Заезжий.

— Вы его все-таки знаете? — карточку я все ещё держал в руке, чтобы хозяин квартиры мог всмотреться, если все-таки захочет.

— Дочь что-то рассказывала. Когда жива была, — ровно проговорил Березов.

— Его убили в Москве. Неделю назад.

— Туда ему и дорога, — буркнул тот.

— А что так? — я внимательно следил за его реакцией.

— Приехал, хлыщ столичный! Поматросил и бросил.

Он зло, размашисто махнул рукой. Кажется, стена показного безразличия начала рушиться.

— Расскажите про вашу дочь. Какой она была?

— Зачем? Я думал, вы пришли по поводу ее самоубийства. А вы смерть этого урода расследуете? При чем тут моя Олеся?

— Почему сразу урода?

— Я даже свою дочь не хоронил, — прошипел Березов. — А вы ко мне с этим цыганом прицепились.

Он воткнул взгляд в пол, в потертый линолеум.

— Мне жаль, — сказал я искренне, — как так получилось?

— А то ты не знаешь, лейтенант, — скривился Березов.

Интересно — звания отец Олеси хорошо различает, да и людей в форме, кажется, недолюбливает.

— Нет, — коротко объяснил я. — Я здесь в командировке. Из Москвы.

Сейчас не нужно было ничего объяснять, нужно было дать ему заговорить. Собственно, если б мог, я бы и столицу нашей родины не упоминал. Но Березов посмотрел на меня каким-то другим взглядом. Может, понадеялся, что я тут “за старшего”? И в чем-то таком разберусь…

— А-а… — смягчился тот. — В СИЗО я проторчал. Месяц целый. Как раз, когда дочь погибла. Чтоб всем пусто было…

Зубы его скрипнули, слова как будто не шли на язык, но он продолжил, хоть и коротко:

— Дело мне шили твои коллеги. Но отделался штрафом.

— Что за статья? И почему избрали против вас такую меру пресечения, как арест, если в итоге штраф получили? — недоумевал я.

— Водки будешь? — неожиданно предложил Березов.

Я на секунду задумался. Разговор как-то у нас с ним не клеится. Может, если чокнемся разок-другой, как водится в нашей могучей и необъятной, и дело лучше пойдет? После совместного возлияния люди братьями сразу становятся, и разговоры за жизнь по накатанной прут.

— Наливай, — кивнул я. — И давай на «ты». Меня Андрей зовут.

Березов поморщился, но промолчал. Ну, теперь хотя бы понятно, почему он ментов недолюбливает.

Он сходил на кухню, принес початую бутылку «Столичной», два граненых стакана и банку соленых огурцов.

Выставил снедь на журнальный столик, который когда-то был детским. Но сейчас лак облез, а цветочки и ягодки потускнели.

Молча налил сразу по полстакана и, не чокаясь, выпил залпом свою порцию. Даже не поморщился. Захрустел кривым огурцом, отплевываясь от ветки укропа.

Я последовал его примеру. Сегодня у меня все равно что-то вроде вроде выходного. В ГОВД без нового командировочного делать нечего.

Березов закурил. Я не торопил его с рассказом. Он задумчиво потер виски и начал излагать:

— За спорт меня посадили, гражданин начальник.

— Как — за спорт? — горячительное теплом прошлось по жилам, мне уже самому захотелось поговорить с этим мрачным человеком. Не из-за работы. А просто понять…

— Статья такая есть, незаконное обучение карате, — мышцы Александра под тонкой тканью тельняшки напряглись и вздулись буграми, теперь на алкаша он был совсем не похож.

— Осенью в прошлом году ввели, — кивнул я. — Добавили пункт в 219-ю. Посчитали, что спорт такой воспитывает жестокость в советских гражданах и растит хулиганов. Но, насколько мне известно, на практике за такое редко сажают. Не припомню, что наши рейдовали, отыскивая подпольные секции.

— У нас в стране несколько миллионов человек занимались этим спортом до запрета. Представляешь, если всех сажать, какой резонанс поднимется? Я тут с друзьями по Федерации разговаривал, многих все-таки из них прижали, кто с размахом занятия вел. Но не за карате. Кого за незаконное получение прибыли, налоги же они с секций не платили. Кого за хранение валюты. Был бы человек, а повод найдется — тебе ли не знать. Вот такая вот практика, — хмыкнул Березов.

Но поговорить ему все-таки хотелось, и он продолжил рассказ:

— Я вообще бесплатно обучал. Но у меня в секции сынок одного шишки из Горкома занимался. Гадкий пацан. Папашей кичился и младших обижал. Я его хотел турнуть, но директор школы за него лично попросила. Не мог я ей отказать, ведь занимались мы в школьном подвале. Да и, как бы, руководитель она мой была. Это я сейчас кочегар, а до СИЗО в школе работал. Военруком. Так вот, однажды этому недомерку в спарринге нос свернули. Недоглядел я маленько. Буча поднялась знатная. Директор сразу от меня открестилась, что, мол, знать не знала о подпольной секции. Ей гороно выговор влепил за халатность. Я не стал ее за собой тянуть, легко отделалась. А мне приписали незаконное получение денежных средств — и под арест взяли. Якобы с ребятишек я плату брал. Ладно бы это еще не в школе случилось, а где-нибудь в подвале клуба. Вот и взялись за меня по полной. Я ведь не дурак. Сказал, что не карате это вовсе, а рукопашный бой. Ребятишки у меня многие без кимоно занимались. Не было у них возможности его купить или сшить. Деньги мне приписать так и не смогли, как ни старался папашка того пацана. В общем, промурыжили меня знатно. Зато пошли по всякой ботве педагогической. Дескать, занятия проводились на низком методическом уровне и без соблюдения техники безопасности. И как тренер я не аттестован в Минспорте. Всех собак на меня повесили и следствие затянули. Вот так бывает на практике... В итоге дело в конце концов прекратили, а я месяц в СИЗО за просто так прочалился. Вышел, а дочи нету уже… Вот такие дела, лейтенант. Давай помянем… — Березов съежился, посмотрел пустыми глазами в стену, тряхнул головой и налил нам ещё водки. — Не чокаясь.

— Н-да… — я передернул плечами. — Скверная история. Извини, конечно, за такой вопрос. Но почему Олеся покончила с собой?

Березов опрокинул стакан, залпом выпил. И стукнул им об столик. Выдохнул и проговорил:

— А кто ее знает… Меня-то рядом не было.

— Извини еще раз. Она и правда ждала ребенка?

— Цыган ее с пути сбил, — кивнул Александр. — Сказала, что его ребенок. Я хотел морду ему набить, да только где ж его сыщешь? Он тут недолго ошивался, а потом исчез.

— А что он тут вообще делал? Что-нибудь слышал об этом? Ведь ты знал, например, что он артист.

— Не знаю… Олеся не рассказывала. Да и сама, наверное, не знала. Что мне про него говорить! Олеся, она вообще у меня была девочка тихая, скромная. Простая даже. Хотя училась хорошо. После ПТУ на фабрике швейной работала. И вот в двадцать лет ее не стало… А мне теперь всю жизнь гадай. Что же произошло? И кто виноват…

— Это несчастный случай, Александр Александрович. Но если кто-то и виноват, и я об этом узнаю — обещаю, приму меры.

Тут уж я не выдержал и перешел на официальный стиль общения. Это обещание было торжественной клятвой отцу, оплакивавшему свою дочь.

— Спасибо, гражданин начальник, — каратист улыбнулся, но сделал это как-то горько. — Хороший ты человек. Сразу видно.

— Я Андрей, а не гражданин начальник.

— Привычка, — пожал плечами Березов. — Чуть уркой не стал, штрафом отделался. Судимости нет, но теперь один хрен в школу не берут работать. Вот только в кочегарку и смог устроиться.

— А что тебя здесь держит?

— В каком смысле?

— Езжай в другой город, смени обстановку. В стране кочегарок хватает. У меня друг в Новоульяновске как раз одну держит. И ресторан еще. С работой поможет.

— Да нет, — отмахнулся Березов. — Здесь я родился, здесь и сдохну.

Дзинь! — мы допили бутылку.

* * *

Я вышел на улицу. На душе остался неприятный осадок после встречи с Березовым. Теперь он совсем один. Главное, чтобы не спился. Хотя не должен. Мужик крепкий, и взгляд у него такой твердый. Есть в нем стержень. Вот так жил не тужил, и система все под откос пустила. И сможет ли теперь совладать со своим горем, с обидой?

Задумался я и о своей жизни.

Вышка есть, звание есть, надо потихоньку вперед двигаться. Главное, с этим чертовым Дицони разобраться. О словах Никиты Егоровича я не мог не думать, хотя сам его и утешал. Если нашу группу действительно расформируют, то мне прямая дорога в опера. Хорошо если в Главк попаду, а если “на землю” — с нуля подниматься долго будет.

Размышляя о жизни, вдруг вспомнил, что вот уже несколько дней не звонил Соне. Развернулся и пошлепал на почту — заказывать переговоры с Новоульяновском. Она сейчас в отпуске, должна быть дома.

В этот раз для звонка мне досталась почему-то кабина не пятая, а третья. Ну и ладно.

— Алло, — на другом конце провода ответил мне знакомый мелодичный голос.

— Соня, привет!

— Ты почему не звонил? — резануло из трубки.

— Да знаешь, дел навалилось, я тут даже не в Москве сейчас.

— А где? — настороженно спросила девушка.

— В Зеленоярске.

— Не знаю такого города, — фыркнула трубка. — Опять там с этой своей психологичкой в турне поехал?

— Да один я… Горохов и остальные в Москве.

— Знаю я вас. Завтра к тебе все приедут, как пить дать. Не смогут они без тебя. А психологичка тем более.

— Да что ты прицепилась к Свете, она же замужем. Разве забыла?

— Ой, долго ли развестись? Такая на одном мужике не остановится!

— С чего бы ей разводиться? — с некоторой надеждой усмехнулся я.

— Не ее этот брак, не дорожит она им.

Ничего себе, какие выводы.

— Это тебе кто такое сказал?

— Ты.

— Я?

— Забыл? Подпил как-то и стал рассказывать мне про своих сослуживцев. А про Ожегову эту вашу больше всех трещал.

— Не помню… Пьяный, наверное, был совсем, — попытался я обратить все в шутку. — Мало ли наболтаешь. Ты не всё слушай.

— Мне ты не звонишь, — продолжала наступать Соня. — Где ты шляешься, я не знаю. Мне все это надоело, Андрей. Почему нельзя в Новоульяновске работать? Переведись.

— У Сафонова?

— Да хоть у него.

— Не-е — у нас с ним стойкая взаимная аллергия друг на друга, — сказал я, а про себя подумал, что истинная причина, почему я не хочу прирасти к «земле», заключается совсем в другом.

Не скажу же я Соне, что вторую жизнь я по-другому должен пройти. Хоть и избрал тот же путь мента. Но он будет совсем иным. Чтобы в будущем я смог поменять не только свою жизнь, но и нечто большее…

— Ты всегда думаешь только о себе, — даже через трубку я увидел, как Соня надула пухлые губки. — Я из-за тебя весь отпуск просидеть в квартире не собираюсь.

— Ну не получилось у меня отпуск вместе с твоим взять. Я же говорил. Нам дело срочное поручили. Как раскроем, так сразу рапорт напишу на отпуск.

— А мне к тому времени уже на работу выходить! Ну уж нет… Маме на работе путевки дали. В Ялту. Мы завтра в санаторий поедем.

— Без меня? — я изобразил обиженного, чтобы хоть как-то реабилитировать свое положение.