Слеза Евы

Внезапно открылась соседская дверь.

– Ты чего не заходишь? – услышали они, а потом на площадку вышел здоровый бугай в майке и джинсах.

Он погладил аллигатора по лохматой голове, почесал за ухом и тут заметил Глафиру с Мотей, прижавшихся друг к другу на нижней площадке.

– Здравствуйте. А я думаю, кого Шарик встречает?

Шарик? Похож, что ни говори!

– Мы домой хотим попасть, – хрипло выдавила Глафира.

– А кто ж вам не дает? – удивился мужик.

Издевается?

– Пса уберите.

– Так вы Шарика испугались? Не бойтесь, он добрый. Без команды кусать не станет.

– Жаль, мы этого не знали, – пробормотала Глафира.

– Простите, если напугал. Пошли, Шарик.

Пес величественно поднялся и зашел в квартиру.

– Простите еще раз, – сказал мужик и скрылся вслед за чудовищем.

Откуда он взялся, интересно?

– Ну и страху я натерпелась!

Мотя свалила сумки на пол и прислонилась к вешалке.

– Кто такой, как ты думаешь? – поинтересовалась Глафира.

– Почем я знаю. Надо у Надежды спросить. Она с утра дома была. Не отец ли нашего мальчонки?

– Мне кажется, это он.

– Давно пора. Одичал мальчишка вообще.

– И не говори. А собачища-то?

– Ужась! Думала, преставлюсь! Как мы теперь жить-то будем?

– Весело, Моть!

Мотя перекрестилась и пошла готовить обед.

Не успели они сесть за стол, как раздался звонок.

– Никак твоя Ирка пришла, титешница!

Глафира кивнула и пошла открывать. Она повернула ключ и вдруг поняла, что за дверью стоит вовсе не Ирка. Как? Да так. Просто поняла, и все.

Когда дверь открылась, у Глафиры было строгое лицо и равнодушный взгляд.

– Прошу прощения, если потревожил, но я решил, будет невежливо не представиться.

Все с тем же безразличным видом она кивнула.

– Сергей Шведов, ваш сосед.

– Глафира Вознесенская. Проходите.

– Не стоит. Я просто…

– Через порог нельзя разговаривать, а особенно знакомиться.

– Мне просто неловко стало за Шарика. Показал себя невоспитанной собакой. Я подумал, надо как-то…

– Это кто к нам пожаловал? – услышав густой баритон и догадавшись, что пришла вовсе не Ирка, спросила Мотя, появляясь в прихожей.

– Сергей Шведов, ваш сосед, – повторил мужик.

– Матрена Евсеевна, – с достоинством представилась та и поклонилась. – Милости просим.

Оказалось, для знакомства Шведов-старший прихватил коробку конфет, да не каких-нибудь соевых, а настоящих, с твердой начинкой, из хорошего шоколада. Именно таких, какие любит ее Глаша. Угадал. Молодец.

Мотя пригляделась к соседу повнимательнее. Здоровый мужик, еще не старый, не красавец, конечно, но и не страхолюд. Симпатичный даже. Не насупа, улыбается хорошо. И сразу видно, что не фуфлыга. А ручищи какие! Такими только быка с ног сбивать! Не бандит ли? Да нет, глаза слишком добрые. А с другого боку посмотреть, нынче бандиты такие пошли, что от нормального мужика не отличишь. Бывает, со всех сторон приятный и в обращении обходительный, а потом оказывается – курощуп и мухоблуд, прости Господи!

Мотя так старательно рассматривала соседа, что тот наконец это заметил.

– Не по нраву пришелся вам, Матрена Евсеевна? – спросил он и улыбнулся.

Мотя застыдилась. Вот ведь глазопялка бестолковая! Уставилась на гостя так, что тому кусок в горло не лезет!

– Что вы, Сергей… Как вас по батюшке?

– Иваныч, но можно просто по имени. Какие чины между соседями!

– Вы, Сергей Иванович, смотрю, мужчина самостоятельный. А по жизни чем занимаетесь? – поинтересовалась Мотя, наливая соседу густой имбирный чай.

Глафира заерзала на стуле. Ну, Мотя! Прямо с места в карьер! Сейчас все выпытает, не надо и на исповедь ходить!

– Я врач, – просто ответил Шведов.

– Зубной? – уточнила Мотя и взглянула с надеждой.

– К сожалению, нет. Хирург.

– Хирург? То-то я смотрю, у вас ручищи, как лопаты. Только жар загребать.

– Мотя!

Глафира решила, что Мотю пора приструнить, а то разойдется, потом не остановишь!

– Сергей Иванович, не хотите ли кофе? – обратилась она к соседу и встала, готовая немедленно рвануть к плите.

Он посмотрел на нее снизу вверх, и в тот же миг в ее голове что-то лопнуло, а сердце застучало слишком быстро. Подозрительно. Ей даже показалось, что сосед услышал это лихорадочное бумканье. Господи, спаси и сохрани!

– С удовольствием выпил бы, – сказал Шведов.

Совершенно спокойно, даже равнодушно. Или ей так показалось?

Пока варился кофе, она стояла спиной к гостю. Хорошо, что готовится медленно. Сердце успело немного успокоиться и уже стучало гораздо тише. Послушное, как видно, оно у нее.

Между тем Мотя вела главную партию.

– А как же вы, Сергей Иванович, на войну попали? Соседка Надя нам сказывала про вас. Так, мол, и так: ранен был в сражении.

– Да нет, не в сражении, к сожалению. Оперировал как раз одного бойца, а тут налет. Я рану зашить не успел, мальчишка под наркозом, сам о себе не позаботится, пришлось ложиться на него сверху, иначе потеряли бы. Ну и принял на спину.

– Что? – глупо спросила Глафира.

– Тридцать четыре осколка. Ребята потом замаялись вытаскивать. Так что ничего героического, как видите.

Ничего героического?

Глафира искоса глянула на соседа. Не похоже, что рисуется. Говорит, словно о чем-то самом обычном. Она посмотрела на Мотю. Та молча мешала ложечкой чай. Она же не кладет сахар, чего там мешать?

– А что, кофе готов? – неожиданно обратился к ней Шведов.

Глафира взглянула на турку и еле успела подхватить ее. Кофе уже набух пенкой и был готов перевалить через край. Глафира подула на пенку, усмиряя, и разлила по чашкам.

– Хорош, – крякнув, похвалил сосед, сделав глоток. – Отлично у вас получается кофе варить.

И снова глянул прямо в сердце.

Да что же это такое?!

Она быстро села вполоборота к окну и сделала отсутствующий вид.

Сергей пил кофе и, удивляясь на самого себя, думал, что никогда и никому не рассказывал сразу историю своего ранения. А тут взял и все выложил. Запросто. С лету. Как будто за этим и пришел. Видно было в этих женщинах что-то располагающее к откровенности. Надя Губочкина уже просветила его насчет монастыря. Может, из-за этого?

Он покосился на солидно прихлебывающую из блюдечка тетю Мотю. Раньше ему казалось, что люди, живущие при монастыре, все, как один, строгие, с постными лицами и поджатыми губами, а изъясняются непременно на церковнославянском. Мотя своим простодушным и немного наивным видом его представлениям не соответствовала совершенно. Про чудесную девушку по имени Глафира и говорить не стоило. Ничего монастырского в ней нет. Зато есть много женского, милого и душевного. И еще такого, чего он сформулировать не может… Вот если бы… Черт! О чем он только думает, старый осел!

– Еще что-нибудь хотите? – неожиданно спросила милая и душевная Глафира, поворачиваясь к нему.

– Да. То есть нет, спасибо. Премного благодарен за прием. Рад знакомству. Было очень приятно.

Шведов резко и шумно – табуретка заскрежетала по полу – встал, еще раз поблагодарил и быстренько откланялся.

Глафира даже до двери проводить гостя не успела, так стремительно он ушел.

Она посмотрела на Мотю.

Та, отдуваясь, пила чай и глядела в окно.

Вид у нее был задумчивый.

На следующий после знакомства с Сергеем Шведовым день случилось еще одно, не менее знаменательное событие.

Мотя как раз подходила к дому с сумками, в которых лежало килограммов пять картошки и булькала трехлитровая банка томатного сока, очень уважаемого ею напитка. У самого подъезда ее обогнал Ярик и, как всегда не поздоровавшись, проскочил вперед, чтобы первым зайти в лифт и быстренько уехать. Сразу разгадав его маневр, она решила, что спешить уже некуда – пока лифт вернется, устанешь сумки держать, – и остановилась у лесенки, поставив на нее свою драгоценную ношу. Вдруг из подъезда выскочил Ярик и, буркнув «здрасте», подхватил сумки. «Здрасте, здрасте, губки накрасьте», – чуть не ответила она, но даже рта не успела раскрыть, как пацан попер пакеты к лифту. Изумленная Мотя последовала за ним. Пока ехали до шестого этажа, молчали. Мальчонка предусмотрительно сунул в уши наушники и начал притоптывать в такт неслышной музыке. Мотя напрашиваться на светский разговор не стала, стала молча искать в сумке ключи. Последние два пролета Ярик пролетел птицей – Мотя еле за ним успевала, – поставил сумки у двери и собрался было шмыгнуть в свою квартиру, но она не дала.

– Уж как я тебе благодарна, добрый молодец, и высказать нельзя! – певучим голосом завела Мотя и поклонилась.

Ярик, не ожидавший такого захода, слегка опешил и остановился.

– Уж думала, не сдюжу такую тяжесть. Подай, думаю, Господи, мне помощника великодушного и душой чистого, чтобы совершил благородное дело!

«Великодушный», а особенно «душой чистый» произвели на добровольного помощника еще более ошеломляющее действие. Он переступил с ноги на ногу, понимая, что после такого славословия просто смыться совершенно невозможно.

Мотя на это и рассчитывала.

– Позволь отблагодарить тебя по христианскому обычаю, – приложив руки к груди, проникновенно продолжала она. – А то ведь тяжесть на душе останется, что не приветила самаритянина любезного. Не побрезгуй, мил человек, отведай моих пирогов.

Преданно глядя в глаза любезному самаритянину, Мотя снова поклонилась.

И Ярик сломался.

– Да чё… я не знаю…

– Да ведь я от всей души предлагаю. В благодарность, – дожимала Мотя.

– А чё делать-то?

– А ты сумки в дом заноси. Не успеешь поставить, как пироги тут как тут! Задерживать не стану!

Еще не осознавая, что мышеловка захлопнулась, пацан занес сумки в кухню и остановился перед столом, на котором стояли два противня с пирогами, прикрытые полотенчиком.

– Милости просим, господин хороший, – в третий раз поклонилась Мотя и жестом иллюзиониста сняла полотенца, открыв неописуемую по красоте картину: плотно уложенные пышные да румяные пироги.

Ярик, словно под гипнозом, приземлился за стол и взял пирог. Мотя шустро поставила перед ним самую большую из тех, что были в доме, кружку и наполнила свежим густым чаем. Его запах окончательно сломил волю железного Ярика.

– Спасибо, Матрена…