Слеза Евы

– Давай в наше любимое!

Крутя рулем и матерясь, как заправский водила, Ирка развернулась через две сплошные и вырулила на Дворцовую набережную. Глафира вцепилась в ручку над дверцей.

– Ты сумасшедшая! Нас сейчас остановят!

– Да двойную поздно заметила! Я же только второй день на колесах! Пусть останавливают! Тобик заплатит, если что!

Глафира незаметно перекрестилась.

В кафе было совсем немного народу, и их столик, сидя за которым можно любоваться на Неву, оказался свободен. Они заказали по большой чашке раф-кофе с карамельным сиропом и по кусочку дивного сливочного тортика. Великий пост закончился, худеть Глафире было ни к чему, а Ирке совершенно бесполезно, ибо сколько бы килограммов она ни набрала, все меркло перед ее бюстом шестого размера. Грудь Ирка сделала на деньги прежнего ухажера и считала это лучшей инвестицией в свою внешность. Мотя прозвала ее титешницей и каждый раз, когда Ирка грудью вперед заплывала в квартиру, фыркала. Мотя очень боялась, что эта ветрогонка и Глашу собьет с верного пути.

– Фирка, мне надо с тобой посоветоваться, – с ходу начала Ирка. – Думаю сменить себе имя.

– Зачем? – искренне удивилась Глафира.

– Ну что у меня за имя – Ирка-дырка! Тобиас – человек солидный. Бизнесмен. К тому же почти иностранец. Я должна соответствовать. Посоветуй, что лучше: Ирма, Инга, Ия, Инесса или Изольда? Первую букву я решила сохранить, – пояснила она.

Глафира растерялась.

– Может, просто Ирэн? Ну, чтобы звучало как иностранное.

– Ирэн Геннадьевна? Странно как-то.

– Можно подумать, Изольда Геннадьевна лучше.

– Точно. Про отчество лучше совсем забыть. Нужно придумать второе имя. Например, Роуз. Инесса Роуз Петрякова.

Глафира прыснула. Ирка посмотрела с возмущением.

– Так и знала, что ты все испортишь!

– Давай лучше закажем йогуртовый чизкейк. Один на двоих, а? – примиряющим тоном предложила Глафира.

– Давай. Я не наелась совсем.

После чизкейка Ирка подобрела.

– Ладно. Над этим вопросом я еще подумаю. Лучше расскажи, как твоя работа. Нравится?

Глафира с готовностью стала рассказывать. Ирка могла нести что угодно, но она была хорошей подругой и умела слушать. Может быть, именно поэтому мужики всех мастей и липли к ней, как мухи.

– Так, погоди-ка, я не поняла, – прервала она Глафиру, когда та с восторгом поведала ей, какое открытие они с профессором совершили. – Ты вроде сиделкой нанималась? То есть помыть, покормить, укольчик поставить, сказку на ночь почитать. А он из тебя пресс-секретаря сделал?

– При чем тут пресс-секретарь?

– Ну не секретаря, а ассистентку или аспирантку какую-то! А зарплату прибавил?

– Да я сама предложила помогать в работе. Мне не трудно, наоборот, интересно даже. Все равно целый день у него дома. Чего просто так сидеть.

– А ты не сиди! Ты лежи! Твое законное право!

– Мне интересно.

– А мне интересно, с какой стати этот старый хрыч эксплуатирует задарма рабочую силу в твоем лице!

– Да чего ты городишь, Изольда! И не задарма, а за хорошую зарплату!

– Не Изольда, а Ирма!

– Ты же говорила – Инесса!

– Фирка, не доводи меня, иначе я пойду и устрою твоему профессору полный аншлаг! Понял, наверное, что ты дура безответная и всегда рада помочь!

Глафира посмотрела на пылающую праведным гневом Ирку и подумала, что ей очень повезло с подругой. Ну кто бы еще стал так ее защищать?

– Давай по чашечке эспрессо? – предложила она.

– Черт с тобой! Давай!

– Не чертыхайся! Хорошо, что Мотя не слышит, а то бы отвесила подзатыльник. Причем обеим!

– Твоя Мотя меня терпеть не может!

– Не говори глупости! Просто она строгая.

– Только не к тебе. Для тебя она в лепешку расшибется. Не понимаю, как она позволяет, чтобы тебя эксплуатировали как африканского раба!

– Почему африканского?

– Потому что раб, он и в Африке раб!

– Не преувеличивай. Меня эта история с письмом захватила. Просто распирает узнать, что там случилось и как.

– Неужели сам Пушкин написал?

– Ага.

– И бриллиант настоящий?

– Конечно. Стала бы императрица стекляшки носить!

– Жалко, что серьга только одна.

– Это неважно. Ты только подумай…

– Как это неважно? Пару можно было бы продать за дорого!

– Ирка, ты совсем сдурела? При чем тут продать? Это же научное открытие мирового, нет, всепланетного уровня! Последнее письмо поэта! Да не к кому-нибудь, а к Елизавете Алексеевне, которую уж десять лет как похоронили!

– Блин!

Ирка вытаращила огромные глазищи.

– Так он не знал, что она мертвая?

– Да она живая была!

Кажется, выпучивать глаза было уже некуда, но Ирка умудрилась.

– Живой закопали?

Глафира набрала воздуху, посидела с надутыми щеками и с шумом выдохнула.

Ирка поняла, что ляпнула не то, и сразу обозлилась.

– Ненавижу твое щеконадувательство, Фирка! Сама ничего толком объяснить не можешь, а на меня надуваешься, как будто я дурачок!

Глафире стало немного стыдно. Действительно, чего она тут изображает из себя интеллектуала высочайшего уровня?

– Ируля, – заискивающим тоном начала Глафира, – а ведь у меня скоро днюха. Не забыла?

Ирка тут же разгадала ее нехитрый маневр и фыркнула. Надо же, сделала из нее дуру набитую, а теперь подлизывается! Однако душа массовика-затейника сразу среагировала на заманчивое слово «днюха», и в голове невольно закрутились сценарии праздничных мероприятий.

Ирка еще немного пообижалась, демонстративно выскребывая маленькой ложечкой то, что осталось от чизкейка. А затем, оттаяв, предложила на девятое мая сначала полетать на воздушном шаре, потом покататься на лошадях, потом пообедать в плавучем ресторане, ну а потом забуриться в клуб и отвести душу в караоке.

Для Глафириных финансовых возможностей даже с учетом солидной прибавки в зарплате всего этого было слишком много. Она прикинула и так, и этак…

– Давай лучше у нас с Мотей. Она пирогов напечет.

– Да отстань ты со своими пирогами! Сколько можно! Я на Мотиных пирогах и так раздобрела до невозможности! Если ты из-за денег не хочешь, то Тобик за все заплатит! Ты только согласись!

Глафира была совершенно уверена, что Тобик, если он, конечно, в здравом уме, не станет оплачивать день рождения совершенно незнакомой ему девицы.

А с другой стороны, в самом деле, что дома сидеть!

– Давай возьмем Мотю и поедем на залив. Соберем огромную корзину с едой, компотами и устроим пикник!

Ирка закатила глаза.

– Ты, Вознесенская, так и просидишь всю жизнь, привязанная к тети-Мотиной юбке. Тебе замуж надо выходить, а ты все компоты варишь.

– Ну и как катание на воздушном шаре поможет мне замуж выйти? Или, думаешь, заслышав наше завывание в караоке-баре, женихи так и сбегутся? А компоты мои ты, кстати, больше всех любишь.

– Отстань со своими компотами! Короче, Мотю ты берешь на себя, а все остальное я придумаю!

– Без Моти я не могу. Ты же знаешь, мой день рождения – это ее праздник.

– Хорошо, с тетей Мотей я договорюсь сама.

Глафира испугалась по-настоящему.

– Ты что! Не надо! Она нежная и обидчивая. Ты ляпнешь, а мне потом год вину замаливать.

– Ну ладно, ладно… Чего ты? С компотом так с компотом! Не кипешуй!

Ирка успокаивающе погладила Глафиру по руке и попросила у проходящей мимо официантки счет.

– Слушай, я ничего не говорила. Твой день рождения, тебе и решать. Я вмешиваться не буду.

Глафира посмотрела на безмятежное лицо подруги и не поверила.

Надо держать ухо востро.

Шведовы

Старший Шведов появился неожиданно.

Впрочем, первым появился…

– Волкодав, – сказала Мотя и замерла с открытым ртом. Глафира подняла голову и поступила точно так же: застыла мраморным изваянием.

На площадке сидела собака. Пес был огромным и жутко страшным. Они таких не встречали. Смесь аллигатора с росомахой, нет, скорее, с дикобразом. Уж больно дикий у него был вид.

– Что за порода такая? – шепотом спросила Глафира.

– Я говорю – волкодав, – сдавленно ответила Мотя.

– Не похож.

– Тогда диавол в собачьем облике, восставший из ада.

– А чего он к нам приперся? – поинтересовалась Глафира, стараясь дышать реже.

– За грехи мои тяжкие наказание, – выдохнула Мотя.

Собака облизнулась и клацнула зубами.

Глафира с Мотей содрогнулись. От чудовища их отделял один лестничный пролет. Сейчас как прыгнет сверху!

– Святый Боже, спаси и помилуй мя! – пискнула Мотя и подняла руку, чтобы перекреститься.

– Гав! – сказала собака.

У женщин, застывших на нижней площадке, подогнулись колени.

– Умрем без покаяния, аки последние отеребки, – жалобно провыла Мотя.