Иди со мной

Вот с албанцем, тем самым, что работал с дедушкой, было похуже. Мужик пережил разочарование Польшей и наделал всем хлопот.

А началось все с водяры, подчеркивает мама, от нее все несчастья и берутся. Она по-настоящему в это верит и, наверное, потому пьет исключительно коньяк от сердца, ореховую настойку от желудка и красное вино, чтобы сохранить мечтательность души. Другое дело, что впервые я увидел, как она цедит спиртное, только лишь после ее переезда на виллу. До этого она вообще не пила, даже на именинах или там на Сильвестр[25], и беспокоилась обо мне, когда я был молодым и дурным.

Короче, албанец открыл для себя ржаную, и сосал ее так, что коллеги по работе были поражены, хотя там никто за воротник себе никогда и не выливал. Он все нудил и выносил вещи с предприятия. Дедушка боялся, что все за это пострадают. В конце концов, албанец за бутылкой закорешился с каким-то шведом и задумал дать деру из Польши, чтобы записаться в шведский торговый флот. Он сунул шведу пять тысяч злотых, спрятался в его каюте на судне "Маргарет Джонсон" и ждал, когда они выйдут в море.

За пять кусков можно было купить недельную экскурсию в Ленинград и Москву со жратвой и размещением в гостинице. Хватило бы даже на билет в Большой театр и на пару кило кофе, который можно было загнать в Польше с приличной прибылью. Все было бы здорово, если бы перед тем албанец не напоил шведа. Тот, как только увидел деньги, тут же помчался в пивную, где всем наливал за свой счет, а под конец выдал всю операцию за бутылкой.

Их тут же и посадили: албанца со шведом. Второй каким-то образом выбрался, а об албанце и слух пропал.

- И что тут плохого? – спрашивала мама. – Хотел человек лучшей жизни, вот и все.

Мама утверждает, что люди сходили с ума из-за зимы, отсюда же и весь этот Зорро и попытки бегства за воду. Ледяной ветер пронизывал человека до костей, матовое солнце висело на небе за вуалью тумана. По вечерам над Гдыней перекатывались хмурые тучи и урчащие метели. Пляж посинел, море злилось, волны набухли. Так что нет ничего удивительного, что у некоторых шарики за ролики заходили.

Я же сказал на это, что всю жизнь проживаю в Гдыне, но остался нормальным. Мама как раз направлялась на террасу, чтобы погонять птиц.

- Когда-то зимы были совершенно другие, - услышал я. – А с этим проживанием в Гдыне ты просто не прав.

О тоске

Мама уже не была Звездочкой. Снова стала Хеленой.

Она все так же встречалась с Вацеком и думала о старике. Вацек нюхом почувствовал возможность, стал забирать ее в кино и и в кафе, чего-то там молол про лыжи в Ваксмюнде[26] и строил фантазии на тему брака. Вот это последнее маму перепугало.

- Я едва-едва выдерживала на этих свиданках, а он уже со свадьбой выскочил, - вспоминает она. – Я бесилась на него, а потом и на себя. Был ли он виноват в том, что его нельзя было сравнить с Колей?

Короче, она морочила себе голову Вацеком, но больше всего – папой. Невероятно! Я слушал ее и все раздумывал, а страдала ли какая-нибудь деваха так из-за меня? Или все это из-за того, что мой старик был каким-то сверхчеловеком?

Мама говорит о нем именно так.

Сразу же после расставания она пришла к заключению, что отец из-за точки упьется насмерть. По сути своей, чего-то подобного она и ожидала. Отчаяние после утраты столь великолепной девушки казалось ей настолько очевидным, как и отказ от мяса по пятницам.

Папочка не был из разряда тех пьяндылыг, которые замерзнут в кустах, а кроме того, за ним следил Платон, но ведь он мог выпасть за борт или выстрелить из пушки. Как раз с таких вещей войны с революциями и начинаются. Миллионы народу убивают друг друга, потому что студентка бросила любимого.

Когда мама говорит об этом, то я даже и не знаю, тоскует она по отцу или по себе в молодости. Она издевалась над собственной глупостью, только мне не до смеха, абсолютно. Эта красивейшая глупость спутала ей тропы в Гдыне. Мама приходила к "Интер-Клубу", понятное дело, абсолютно случайно, крутилась у Дома Моряка. А как-то раз поехала на поезде даже к Гранд Отелю. Она размышляла над тем, а нашел ли себе отец новую девушку.

А тут случился какой-то советский праздник. По этой причине обвешанный красными флагами папин миноносец пришвартовался в Президентском Бассейне. Что же, такие были времена. Народ бежал, чтобы поглядеть на корабли.

Среди этих зевак очутилась и мама.

Миноносец был серебристо-серый, на палубе теснились антенны и башенки, нос судна был задорно поднят; сам корабль был веселым, переполнен быстро двигающимися моряками и блестящими от смазки тросами, по крайней мере, она помнит его именно таким. Она даже называет номер на борту: пятьсот восемьдесят пять. И вот она стояла так и рассуждала на тему: каким же умным и храбрым должен быть человек, заведующий подобной силищей.

- Тоже мне, дело, - прибавляет она. – Можно одновременно быть отважным, замечательным капитаном со шрамом от гарпуна – и мелким, неверным мерзавцем. Эти же вещи взаимно себя не исключают.

И вот тут я с мамой соглашаюсь. Иные повара с официантками спят, вот только я в жизни бы так не поступил. Изменяют только слабаки.

Мужчина обязан быть с одной женщиной. В совместном существовании, в познании друг друга, в изучении совместных слабостей, в этой вот терпеливости и во влюбленности заново в того же самого человека истинная любовь и проявляется. Я ведь, честное слово, рассчитывал на то, что полюблю своего старика, вот только сейчас с этим у меня сложности, и мне паршиво, ведь я из него, из отца, как бы то там ни было, взялся.

Неверный мерзавец присылал подарки.

Платон приезжал каждый день, бухал в дверь, а мама орала со своей раскладушки, чтобы тот увозил все эти дары Иуды за Урал. На кой ляд ей инжир с ананасами, помада и болоньи, раз выросли они из обмана и обиды?

Как-то раз Платон осмелился оставить на пороге толстую плитку английского шоколада. Если бы я был с ним знаком, сразу же бы посоветовал этого не делать.

Мать скатилась вниз и размазала этот шоколад по лобовому стеклу "варшавы", несмотря на мороз. А дворники, с охотой прибавлю я, с сахаром справляются паршиво.

Наш храбрый моряк исхитрился и начал приезжать, когда мама уходила на занятия. Как-то раз она вернулась и застала весь дом в розах и фрезиях. Цветы заполняли вазы, ведра, кастрюли и тазики.

По мнению мамы, цветы красивы, потому что бессмысленны. Как сигареты. Мы их любим, потому что они так быстро гаснут.

Посреди букетов ругался дедушка, а осчастливленная бабуля вздыхала и всплескивала руками. Мама тут же набросилась на нее за то, что та вообще впустила Платона с этими вениками.

- Успокойся, - ответила бабушка, - разве эти цветы сделали кому-то плохо?

В последующие дни мать шаталась по городу, ездила на занятия и практику и усердно готовилась к экзаменам, папочка пахал на Платоне, они расходились друг с другом и думали друг о друге, как внезапно грянули трубы.

Об оркестре

Началось с того, что Платон привез приглашения на концерт военного оркестра. Играл он в кинотеатре возле порта, у нас на Оксиве. Мама прочитала текст приглашения, изобразила глубокую задумчивость и заявила о том, что она и сейчас, и потом будет очень занята. Платон обязан передать это своему капитану. Пускай знают, сколько всего у нее творится. И, вроде как, дверью хлопнула так, что задрожали все суда в порту, не исключая миноносца.

До самого конца дня маму сопровождало прекрасное настроение, в конце концов, ее не сломили ни цветы, ни приглашение на концерт, хотя музыку она любила больше всего на свете. Впрочем, она и сейчас продолжает ее любить. Я завел для нее счет на "Спотифай", так что она поет перед компьютером с наушниками на голове и даже не знает об этом. Когда она была помоложе, я брал ее на концерты, к примеру, "Депеш Мод" и "Корн", которых она оценила как такие, на которых можно неплохо попрыгать, вот только слишком громких.

Настоящие мужчины, они, по мнению мамы, как Том Уэйтс или Леонард Коэн. Не визжат, не скандалят, а просто устраивают свои дела в своих жестких песнях.

Платон с билетами смылся, а утром на Пагеде завыли трубы, кларнеты и тромбоны, так что даже чайки с подоконников улетели.

Мама подумала, что во всем этом ничего нового нет, потому что на квартале у них имелась семья музыкантов, неких Соколовских. Они выходили на улицу и играли в солнечные дни до тех пор, пока им самим не надоедало. Но на дворе стоял декабрь, так что мама приклеила нос к покрытому инеем стеклу.

Прямо под ее окном дюжина русских в черных парадных мундирах задувала так, словно бы мир вот-вот должен был пойти ко всем чертям. А рядом с ними тамбурмажор, гораздо красивее, чем какой-нибудь спартанец, размахивал палочкой.

Играли же они, по странному сечению обстоятельств: "Где же ты, моя любимая?"[27].

Мама на концерт оркестра не пошла, так что оркестр пришел к ней, и, признаюсь, в этом отца понимаю, потому что следует сражаться за то, что мы любим, так же, как я сражался за Клару, когда был молодым – красил стены, запускал осветительные ракеты, откладывал чаевые на колечко, из-за чего возвращался домой пешком.

Старик Соколовский выставил башку из двери подъезда и скорчил мину, словно бы осу проглотил. К русакам слетелась детвора, в окнах появились восхищенные рожи, тетки поставили сетки на землю, а мужики приостанавливались, делая вид, будто бы копаются в своих портсигарах. Русские играли тоскливо, но с огоньком, притоптывая на снегу.

- Вот так вот Бог радовался, когда творил мир, - заметила бабушка, а у деда дым шел из ушей.

Дальнейший ход событий легко предвидеть. После концерта Платон прибежал с запиской. Русские в этот момент таскали детвору на своих спинах. Мама согласилась на свидание.

Но она заявила, что отца примет не сразу, а только – самое раннее – через неделю и всего лишь на мгновение, лучше всего, в "Эрмитаже", потому что это относительно близко. Просто-напросто, скажут друг другу парочку слов и все, так что пускай глупый Коля ни на что не надеется.

О зубах

У мамы в жизни случились две большие любви. Первой любовью был мой фантастический старик, второй любовью – стоматология. Даже и сейчас у нее горят глаза, когда она рассказывает про мосты и про пародонтоз. Она читает про сканеры, которые выявляют кариес, про термометры для измерения температуры десен, радуется этому и печалится.

- Наука столь сильно идет вперед, а я старая и уже не могу во всем этом участвовать, - говорит она и поглядывает на компьютер.

В те времена, когда папа сражался за ее гордое сердце, она сама проходила практику в гданьской стоматологической поликлинике на улице Дембовей. Мама охотно говорит, что в давние времена взрослая жизнь начиналась раньше: аттестат зрелости получила в семнадцать, потом четыре года учебы и, пожалуйста, паши до старости.

Только у вас, у твоего поколения, имеется молодость, слышу я от нее.

Здание поликлиники походило на бункер, ожидающий милости налета. Пациенты коптили свои "альбатросы", по углам забитой народом приемной стояли плевательницы, пахло камфенолом.

Запах камфенола, по мнению мамы, походил на итальянскую косметику с ноткой моющего средства. Именно так пахла современность.

Сам же кабинет был, собственно говоря, прогрессивным. У них была бормашина с трансмиссией Дорио, обшитое брезентом кресло и лампа, под которой мама потела что твоя крыса возле коксовой печи.

Пациенты маму любили, потому что она вырывала именно нужный зуб. А не о всех дантистах можно было это сказать.

В те времена не каждый слышал про пасты "Польфи", народ драил зубы древесным углем, да и то, если шли под венец, в церковь или в какое-нибудь учреждение. От коллективной пасти общества несло табаком и гнилью.

Мама вспоминает об одном чиновнике среднего звена, который забежал в кабинет, перепуганный тем, что вот и пробил его последний час. Дело в том, что он проглотил коронку. А несчастье случилось, когда он яростно рубал бутерброд с вареной колбасой.

От мамы же услышал обещание долгой жизни. Ну, самое большее, унитаз расколется.

- Врач обязан нести облегчение в боли и утешение, - говорит мама.

Один старик приходил регулярно через день и проклинал свою искусственную челюсть. Та плохо лежала, как он утверждал. Верхнюю он надевал на нижнюю и наоборот, чего никак не мог объяснить. Как мне кажется, он нуждался в минимальном внимании, больше ни в чем.

Я знаю эту и другие истории, мать рассказывала их по кругу, не говоря, однако, про папу.

Тайна моего имени, не говоря уже про фамилию, остается втуне.

Из всех этих рассказов лучше всего помню про ногу. В приемной появился пациент, один из тех, которые моются только перед большими государственными праздниками. Боль отбирала у него всяческий ум. Мужик отказался от анестезии, потому что та действовала слабо, говоря по правде, лишь добавляла страданий.

Нужно было удалить нижнюю пятерку. Мама элегантно отделила мягкие ткани, взяла клещи и расшатала зуб. Пятерка раскололась, что временами случается. Зуб треснул бесшумно, словно высушенный солнцем комок грязи.

Зато у пациента отвалилась нога. Именно так и было.

Мужик пискнул, а его конечность выстрелила под самый потолок и глухо свалилась на пол. У мамы же отняло речь. Мужик осел в кресле, рот его был забит окровавленной ватой.

Пользуясь те, что пациент потерял сознание, мама удалила корень, выскребла грануляцию из лунки и зашила рану, после чего обильно залила физиологическим раствором. Она даже успела смонтировать протез до того, как мужчина пришел в себя.

Когда все это закончилось, тот расцеловал мамины руки, предложил лукошко яиц, цыпленка и масло. Он ничего не говорил про треснувший зуб, про ногу вообще ничего не помнил, и вообще ужасно был рад.

- Потому-то стоматология – это самая лучшая в мире профессия. – Эту мамину мудрость я заучил на память. – Хирург оперирует и оставляет пациента под наркозом. Про гинекологов вообще лучше и не говорить. Зато к стоматологу люди приходят с болью, а уходят почти что без боли. В течение всей жизни я получала нечто чудесное – людскую благодарность.

Про "Фернандо"

Свой ресторан я желал иметь, сколько себя помню.

Другие ребята мечтали о машинах, о женщинах, желали устроиться за границей – у меня же в мечтах был только ресторан. Заведение в Гдыне. Ведь мое место находится именно здесь и никакого другого мне не нужно, хотя мира я повидал – мать брала меня с собой в Египет, в Чехию и Венгрию. Олаф, в свою очередь, мечтает про британский танковый музей, я же убалтываю его посетить "Волчье Логово"[28], и, похоже, на этом мы и остановимся.

В школе, когда я прятался на кухне, то представлял себе, как я готовлю зразы, тефтели, фрикадельки и, благодаря ним, завоевываю хорошее отношение со стороны своих преследователей. Сегодня мне хватает "Фернандо" и семьи, и я не позволю, чтобы кто-нибудь обидел их.

Я пахал помощником в пиццерии в Руме, возвращался ночной городской электричкой и шел пешком на Витомино. После того в пекарне лепил булки до утра, а еще делал эти долбанные гамбургеры в сквере Костюшко для девиц с наклеенными длинными ногтями, трайбалистов и туристов. У меня болела спина, икры, я не мог толком посрать, напиться или перекурить, но в вертикальном положении, помимо любви к жене и остатков воспитания, меня удерживала только эта надежда: открою собственный кабак с мясом.

И вот, пожалуйста, он и есть.

Только достался он нелегко.

Поначалу я надумал себе, что буду экономить, и действительно, я отказывал себе во всем, кроме блоков "честерфилда". К сожалению, запустить кабак стоит где-то с четверть лимона, я собирал сотню за сотней, хотя с таким же успехом мог вычерпывать Балтийское море ведром.

Но кое-чего собрал, родители Клары доложили свое, равно как и мама. Мне стыдно за то, что без их денег сам я никак не справлялся.

Место для ресторана мы искали почти что год.

В Гдыне не хватает заведений питания, все они были либо слишком дорогими, либо слишком далекими, не соответствовали стандартам санэпидстанции или же лимитам потребления энергии. Наконец-то нашлось, маленькое, но как раз такое, о каком мы мечтали.

Клара навешала лапши на уши владельцу здания, получила концессию на продажу спиртного и приемку по охране труда, помимо того, до настоящего времени занимается налоговыми проблемами – спасибо, дорогая, ты – самая лучшая.

Я же выискал холодильники, фритюрницу, мясорубки, достал вытяжки и конвекционную печь Rationalа по не слишком высокой цене. Выровнял полы по уровню, поштукатурил, поменял окна - короче, сделал все, кроме электрики.

"Фернандо" – оазис наших трудов и счастья, размещается в центре города, на улице Швентояньской, в прекрасном месте, в сотне метрах от кинотеатра "Варшава". Рядом с ним еще ирландский паб, а за ним магазин со всякой смешной мурой.

В зале семь столиков. Интерьер мы выполнили в черной и белой красках, под мудрым надзором Клары, и спасли стенку из красного, живого кирпича, на ней висит громадная бычья башка, а еще подсвеченная стрелка, указывающая на бар.

И это прекраснейший момент дня: я вхожу в "Фернандо", направляюсь в служебные помещения, где лежат сетки лимонов, паприки и огурцов в огромных пластмассовых контейнерах, горы яиц, цилиндры с чесночным и кетчупом, а Куба[29] как раз что-то вынимает из холодильника.

Куба огромный и рыжий, как спичка, курит он еще больше, чем я, что является одним из множества достоинств этого мужика. С ним никогда нет проблем, он делает свое, не жалуется, не выступает и постоянно только ухаживает за официантками. А в данной работе кто-то это делать обязан.

Ожидают кухня и гриль, огромные корзины для мусора с крышками разного цвета каждая. Под потолком проходят трубы отопления. На стене висят половники и лопатка для пиццы, которой мы совершенно не пользуемся; над мойкой полно стальных полок и коробки, наполненные вилками, чуть подальше ожидает холодильный шкаф, настолько большой, что в нем мог бы поместиться человек.

Захожу на склад – я не был бы собой, если бы поступил иначе – а там, в свою очередь, высятся картофель в больших мешках, картонные ящики с соками, стоят ящики с пивом и водой.

На кухне у меня имеются свои ножи, прикрепленные к магниту над столешницей, никто, кроме меня, не имеет права их трогать. Короткий - для нарезки фруктов. Японский универсальный нож шеф-повара с деревянной рукояткой. Нож с длинным и узким лезвием, который замечательно пролетает вдоль сухожилий и пленок; искривленный – для устриц, нож для нарезания филе, а еще, с легким закруглением на конце – для сыров – которым я не пользуюсь.

Забираю талончики, готовлю заказы; уже три полностью занятых столика дают нам денежку. Клара, Куба и остальные знают, что мне нельзя мешать; когда одна официантка стала мне морочить голову, я бросил в нее антрекотом, и больше она у нас уже не работает.

Я страшно мечтал об этом – ну вот оно и есть. Выхожу на перекур, дымлю на дворике возле нашей громадной мусорки и вспоминаю того типа, у которого по ночам жарил гамбургеры. Мы его звали Бульдогом, когда тот не слышал, поскольку был он пожеванным жизнью и уродливым, так вот, Бульдог посоветовал мне, чтобы я в жизни не открывал своего ресторана. Я спросил у него: почему, раз у него самого четыре, опять же лавки над морем, но все-таки. А он ответил, что это бизнес для людей после пятидесяти. Нельзя тебе иметь кабак, услышал я, иначе потеряешь семью.

Хотелось бы мне, чтобы он пришел сюда и посмотрел, как у нас идут дела, тогда, возможно, о и извинился бы за свои глупости.

О сигаретах

С мамой мы притворяемся, будто бы не курим. И в лжи этой кроется огромная близость.