Фундаментальные законы человеческой глупости

Недавно один проницательный историк написал: “Жадность венецианцев, любой ценой добивавшихся торговых привилегий, могла сравниться лишь с беспринципностью генуэзцев в торговле”. Столь же проницательный экономист добавил:

Простодушные крестоносцы оказались заложниками чужих коммерческих интересов, в которых плохо разбирались. Во время первых трех крестовых походов венецианцы, снабжавшие их кораблями, беззастенчиво дурачили их, будто деревенских простофиль на ярмарке.

Суть в том, что когда крестоносцы обосновались на Святой земле, итальянцы очень быстро заметили, что напали на золотое дно. Петр был не единственным в Европе человеком, алкавшим перца. Таких Петров на Западе были тысячи и сотни тысяч, и хитрые, вечно думавшие о наживе итальянцы – пусть они никогда не занимались маркетинговыми исследованиями – с завидной расторопностью взялись за дело. Будь они голландцами, немцами или англичанами, их бы называли похвальными примерами протестантской этики в действии. Но поскольку они были всего лишь итальянцами, их называли презренными ходячими примерами алчности и беспринципности в торговле. Как бы то ни было, в торговле перцем благодаря их предприимчивости наступил долговременный период необычайной экспансии. В Александрии Египетской торговцы перцем занимали целую улицу, вернее, квартал, а на Западе после многих веков почти полного отсутствия перец снова появлялся в ощутимых и все возраставших количествах.

Глава VIII

Из мрачного, серого, унылого места Западная Европа быстро превратилась в жизнерадостный край, где ключом били энергия и оптимизм. По мере того как увеличивалось потребление перца, западные мужчины ощущали все больший прилив сил. А поскольку вокруг было так много прекрасных дам, закованных в пояса целомудрия, мужчины вскоре проявили острый интерес к обработке металла, многие стали овладевать кузнечным ремеслом, и почти все поголовно занялись производством ключей. Это повлекло два важных последствия:

1. большое распространение в Западной Европе фамилий Смит, Шмидт и тому подобных;

2. развитие европейской металлургии, которая пережила стадию взлета и впоследствии вошла в стадию самоподдерживающегося роста.

Перец обладал важным качеством: он долго хранился. А еще ему была свойственна чрезвычайно высокая ликвидность, потому что ни один человек, пребывающий в здравом уме, не способен отказаться от перца. Как товар, наделенный такими качествами, перец использовался не только как источник личной энергии, но и как средство обмена. Поскольку перец играл роль денег, купцы сделались банкирами и на этом поприще богатели на ростовщичестве, дальновидно наживаясь и за счет бедняков, и за счет расточительных князей. Очевидно, они понимали, что, продавая смертоносное оружие Саладину и перец-афродизиак западным мужчинам, а также давая деньги в рост, они поступают не слишком-то хорошо. Дабы заглушить укоры совести, они возводили соборы. Несметное количество перца, которое они тратили на строительство соборов, создавало рабочие места и приносило доходы каменщикам, которые в свой черед тратили заработки на хлеб и одежду, создавая тем самым рабочие места и принося доходы пекарям и портным. Таким циклическим образом “коэффициент-умножитель” наращивал всеобщее богатство.

Численность населения явно росла, но из-за

1. экспансии торговли перцем;

2. характерных для этой торговли связей с поставщиками и связей с потребителями;

3. “умножителя” и “ускорителя”

доходы росли быстрее, чем народонаселение, и до конца XIII века Западу удавалось избежать мальтузианской ловушки. Специально для членов Клуба новой экономической истории я привожу в сноске математическое доказательство этой модели[21].

По мере роста богатства рос и уровень жизни, и брат Гальвано Фьямма, наблюдая за переменами, происходившими в итальянских городах, писал:

Во времена Фридриха II и жилось людям тяжело, и обычаи были суровыми.

Ныне же все изменилось: люди щеголяют в самых дорогих одеждах, и мужчины с женщинами наравне ходят в золоте, серебре и жемчугах, пьют дорогие вина, едят тонкие яства и платят поварам огромное жалованье[22].

Эта экономическая революция сопровождалась и эпохальной социальной революцией. Как было недавно написано:

Важную роль в упадке феодализма сыграл допротестантский вариант веберовской “протестантской этики”. Коротко говоря, по той или иной причине города развивались как придатки помещичьих владений. По мере того как в городах накапливался капитал, помещики вынуждены были предпринимать определенные действия, которые в конце концов привели к крушению всей системы.

2. Европейская металлургия вступила в стадию взлета

Чтобы обосновать, развить и прояснить это заковыристое утверждение, необходимо 27 страниц, заполненных алгебраическими вычислениями (разумеется, при щедрой денежной подпитке со стороны Академии наук), но здесь я лишь хочу обратить внимание на то, что эти “допротестантские” протестанты не протестовали против папы римского. Они протестовали против феодалов. Что же касается причин их протестов, то здесь полезно обратиться к тексту клятвы, которую в 1023 году жители Бове заставили принести местных баронов[23]:

Я не буду отнимать ни волов, ни коров; я не буду заключать в темницы ни купцов, ни тружеников, я не буду отбирать у них деньги или заставлять их давать выкуп за себя. Я не буду отнимать у них пищу, я не буду разрушать или поджигать их дома, я не буду под предлогом войны выкапывать их лозы или собирать их виноград, я не буду разрушать мельницы и забирать хранящееся там зерно.

В Западной Европе деятельность “допротестантских протестантов” оказалась весьма успешной. Внутри расширявшихся стен разраставшихся городов развивался средний класс, и его “достойнейшая часть” (по выражению Марсилия Падуанского) прибрала к рукам городские органы власти. Феодалы, преисполненные отвращения к простонародно-торгашескому духу, который мало-помалу пропитывал городское общество, и ослабленные “крушением феодальной системы”, удалились в свои загородные замки. Поскольку им стало труднее убивать людей – теперь это позволялось только в пору войны, – они переключились на убийство лис. Своих детей аристократы обучали верховой езде, охоте и поединкам[24]. Между тем в городах бюргеры завели школы, где учили сыновей бухгалтерскому делу. Два эти сословия сходились лишь в одном: оба с удовольствием выжимали все соки из крестьян, которые периодически восставали, но всегда безуспешно:

Rusticani non civilessemper erunt et sunt viles.Rusticani sunt fallaces,sunt immundi, sunt mendaces.Maledicti sint agrestes,quibus mala sint et pestes[25].

Глава IX

В те дни Англия была страной дождливой и недоразвитой. Людей там жило мало, а овец много, поэтому шерсть имелась в больших количествах и отличалась превосходным качеством. На континенте же, как заметил брат Гальвано, люди уже начали транжирить деньги направо и налево, и в ту пору они искали более изысканные материи для одежды. Предприимчивые итальянские купцы сопоставили эти два факта и поняли, что смогут изрядно разбогатеть, если внесут в перечень своих товаров английскую шерсть.

Собственно, большая часть английской шерсти производилась в земельных угодьях английских монастырей. Франческо ди Бальдуччо Пеголотти, весьма осведомленный флорентийский купец XIV века, приводит в своем каталоге

67 обителей ордена цистерцианцев,

41 обитель ордена премонстрантов,

57 обителей ордена августинцев,

20 женских монастырей,

откуда можно было получить лучшую в Англии шерсть.

Чем больше продавалось английской шерсти, тем больше богатели английские монахи. Часть доходов они тратили на перестройку своих монастырей и на покупку новых земельных угодий, а другую значительную часть – на борьбу с меланхолией, которая овладевает людьми, живущими в дождливых и сырых краях. Перец монахам нравился, но злоупотреблять им они не могли из-за побочных эффектов, нежелательных для монахов. Поэтому они обращались к вину.

Вино в Англию впервые завезли римляне, а христианство во многом поспособствовало тому, чтобы оно там осталось навсегда. В Темные века, когда международной торговли практически не существовало и на поставки продовольствия из Франции рассчитывать не приходилось, англичане пытались выращивать виноград у себя на Британских островах. Но вино из него выходило таким же скверным, какими темными были тогдашние века. Вильгельм это знал и потому, когда решил завоевать Англию, одновременно решил прихватить изрядный запас французского вина – и для себя, и для своего войска. Дурное качество английского вина отмечал и Генрих II, и, возможно, это повлияло на его решение жениться на Алиеноре Аквитанской, в чье богатое приданое в числе прочих владений входило несколько крупных винодельческих земель. С тех пор французское вино поступало на английский рынок в достаточных количествах. После потери Пуату и Нормандии король Иоанн[26] сделал Бордо центром английского могущества во Франции, и англичане перешли на бордоские клареты. В 1213 году первый груз с гасконским вином прибыл в Саутгемптон, а годом позже его стали получать и в Бристоле. В ту пору торговля шерстью, которую вели английские монахи, вступила в вековой период быстрого роста. К концу XIII века Англия ежегодно экспортировала в среднем около 30 тысяч мешков немытой шерсти. Соответственно увеличивалась и прибыль. Быстро возраставшая покупательная способность английских монахов в сочетании с их высокой предельной склонностью к поглощению вина чрезвычайно способствовала расширению объема торговли гасконскими винами. По скромным подсчетам, в начале XIV века из Бордо в Англию ежегодно экспортировалось в среднем около 700 тысяч гектолитров вина. Эта торговля имела такое значение, что грузоподъемность кораблей начали измерять в тоннах (tonneaux) – бочках вина, которые судно способно было перевезти.

3. Решив завоевать Англию, Вильгельм одновременно решил прихватить с собой изрядное количество французского вина

В те дни средневековый капитализм достиг своего пика. Основными составляющими тогдашнего всеобщего благосостояния были перец, вино и шерсть, причем главной движущей силой выступал конечно же перец.

Глава X

В солнечные дни лангобард Бертольд чувствовал себя несчастным, потому что понимал: единственное, что ждет его впереди, – это дождливые дни. Зато в дождливые дни он ощущал счастье по ровно противоположной причине. В период с 1000 по 1300 год в Западной Европе было слишком много солнечных дней. По первому закону Бертольда следовало ждать дождливых дней. И в положенное время дождливые дни наступали.

Испокон веков английские короли питали пристрастие к вину. Конечно, они использовали его как напиток, но порой находили ему и другие применения. Когда заболел Генрих, маленький сын короля Эдуарда, в канун Троицына дня в воду, приготовленную ему для купания, влили галлон вина. Английские короли, потреблявшие “нектар” в больших количествах, весьма рано ввели обычай “реквизиции”, заключавшийся в том, что королевские чиновники имели право взимать в пользу монарха по бочонку вина с каждого корабля, перевозившего хотя бы десять бочек, и по два бочонка – с каждого корабля, перевозившего хотя бы двадцать бочек.

Средневековое вино хранилось недолго, и изрядная часть огромных королевских запасов безбожно прокисала. Английские короли строго следили за тем, чтобы хорошее вино приберегалось для их собственного стола, а прокисшее подавалось гостям. Пьер де Блуа, секретарь при дворе Генриха II, сообщал:

Иногда я видел, как даже важным вельможам подавали такое мутное вино, что беднягам приходилось зажмуривать глаза, стискивать зубы и с перекошенным ртом, дрожа от отвращения, не столько пить, сколько цедить это пойло.

Итак, вся доступная информация явно указывает на то, что английские короли относились к вину весьма серьезно. Неудивительно, что в 1330-е годы король Англии затеял нешуточную ссору с королем Франции из-за контроля над несколькими французскими виноградниками во Франции. Плачевным результатом этой ссоры стала война, известная под названием Столетней, хотя в действительности длилась она 116 лет. Главным героем этого на удивление затянувшегося конфликта оказалась женщина – Жанна д’Арк, которая отважно сражалась против английского короля, борясь за то, чтобы над французским вином сохранялся “контроль подлинности происхождения” (appellation d’origine contrôlée). Тем самым она завоевала вечную благодарность французского народа, но попутно не только нажила себе врага в лице английского короля, но и разозлила английских монахов, и те потом с удовольствием наблюдали за ее превращением в дым. Эта война оказалась чрезвычайно разрушительной и для Англии, и для Франции. Кроме того, она привела к истреблению большого количества прекрасных виноградников, что в очередной раз наглядно доказало идиотизм любых войн.

В ту же мрачную пору на Европу обрушилась еще одна мрачная катастрофа. За период между 1000 и 1300 годами (среди прочих причин) благодаря побочным эффектам перца, в больших количествах ввозившегося в Европу, численность европейского населения весьма значительно выросла. По сделанным не так давно оценкам, рост этот можно представить себе в виде следующей таблицы, в которой цифры обозначают миллионы душ[27].

Поясняя этот рост народонаселения и связанное с ним движение колонизации, один знаменитый профессор написал:

По мере того как продвигалась колонизация и захватывались новые земли, урожаи, собиравшиеся с целинных земель, позволяли людям обзаводиться новыми семьями и основывать новые поселения. Но через некоторое время периферийный характер окраинных земель все же сказался, и за “медовым месяцем” высоких урожаев последовали долгие периоды подведения итогов, когда более тощие земли, уже не новые, наказывали обрабатывавших их людей все более скудными урожаями и падежом овец и прочего скота… Не будет излишне надуманным вывод о том, что снижение производства в более поздние века стало естественным возмездием за происходившую ранее чрезмерную экспансию.

Вопрос о том, нужно ли было европейцам “возмездие” за весь тот перец, что они поглотили за период с 1000 по 1300 год от Рождества Христова, мы рассматривать не будем. Однако не пройдем мимо того факта, что это самое возмездие явилось отнюдь не в виде массовых голодных смертей, как явно можно было бы предположить, читая рассуждения профессора.

Поскольку перец продавался главным образом на городских рынках, люди толпами стекались в города, а поскольку времена были все еще суровыми и небезопасными, люди набивались в довольно-таки тесные пространства внутри городских стен. Приблизительно в 1340 году в Париже, Кордове, Венеции и Флоренции насчитывалось, вероятно, примерно по 100 тысяч жителей. А в Болонье, Риме, Милане, Лондоне, Кёльне, Генте, Брюгге и Смоленске число жителей, вероятно, приближалось к 50 тысячам. В очень многих других городах проживало от 10 до 20 тысяч человек. По нашим меркам это вроде бы и немного. Однако соотнесите эти цифры с тогдашним уровнем гигиены, общественного здоровья и медицинских познаний. С этой точки зрения ситуация, сложившаяся к 1340 году, грозила взрывом. И взрыв произошел.

Чума пришла в конце 1347 года и распространялась подобно пожару. Крайне встревожившись, король Филипп VI обратился к ученым мужам медицинского факультета Парижского университета и попросил их разъяснить причины этой напасти. Ученые мужи принесли извинения за то, что не могут раскрыть всей правды, ибо, по их словам, творившееся было за гранью человеческого разумения. Однако они выдвинули гипотезу, согласно которой эпидемия происходила сразу по двум причинам, первая из которых имела небесный характер, а вторая – земной. Небесная причина являлась схождением трех планет – Сатурна, Юпитера и Марса – под влажным знаком Водолея. И это нечестивое соединение открывало путь второй, земной причине. В результате соединения упомянутых планет из недр земли и из толщи вод вырвалась масса вредных газов, которые теперь отравляли атмосферу. Кроме того, ускорению гниения способствовала необычайно жаркая и влажная погода, а южные ветры, находясь под влиянием Юпитера, распространили выделения из разлагавшихся туш и из застоявшейся болотной воды. Таково было научное объяснение. Церковь никогда не любила научные объяснения, поэтому она предложила свое собственное, а именно: Большой Тройке – Отцу, Сыну и Святому Духу – порой до крайности надоедают все те грехи, которым предается Человечество, и потому они решают, что вправе обрушить на него некоторые кары. Церковь и сегодня предлагает ровно то же самое объяснение, однако некоторые люди все же склонны считать, что чуму вызывает бактерия Pasteurella pestis[28], или чумная палочка, которую переносят крысы, а человеку передает Xenophilla Cheopis, называемая в народе крысиной блохой.

4. Церковь никогда не любила научные объяснения

Чума – эндемичная для Азии болезнь, и характер ее распространения и протекания в 1347–1351 годы ясно указывает на ее азиатское происхождение. В Европе она впервые появилась ближе к концу 1347 года на Сицилии и на юге Франции. К июню 1348 года она уже достигла Венеции, Милана, Лиона, Парижа, Бордо, Тулузы и Сарагосы. К декабрю 1348 года чума добралась до Мюльдорфа, Кале, Саутгемптона и Бристоля; к концу 1349-го – до Шотландии, Дании и Норвегии. К сожалению, мы не располагаем точными данными о численности крыс и блох в Европе в 1347 году. Зато нам известно, что римские акведуки, не ремонтировавшиеся со времен Упадка и Разрушения, окончательно обветшали и бездействовали, и мылись средневековые европейцы крайне редко. Большинство людей в средневековых городах жили в непролазной грязи и убожестве, и (хотя эту мысль трудно подкрепить сколько-нибудь точными статистическими данными) можно смело утверждать, что в 1347 году в Западной Европе было гораздо больше крыс и блох, чем принято считать.

Люди того времени не знали, сколько крыс и блох живет рядом с ними. Следовательно, они не знали, что делать, и потому всего за два года около трети народонаселения Европы исчезло самым неприятным образом. Это был настоящий кошмар. Даже у такого веселого и жизнерадостного человека, как Боккаччо, для описания случившейся трагедии нашлись лишь полные ужаса слова:

Многие кончались днем или ночью на улице; иные, хотя и умирали в домах, давали о том знать соседям не иначе, как запахом своих разлагавшихся тел. И теми, и другими умиравшими повсюду все было полно[29].

До 1347 года западное искусство изображало главным образом распятие на кресте, побиение камнями, сожжение заживо, растерзание, усекновение головы, удушение, извлечение внутренностей, бичевание, обезглавливание, сажание на кол и вздергивание на дыбе различных религиозных иерархов. Черная смерть, или эпидемия бубонной чумы, подбросила западноевропейским мастерам новую пищу для размышлений, и им удалось обогатить свой репертуар сюжетом Пляски Смерти (Danse Macabre) – после 1350 года она сделалась для многих художников излюбленной темой изображения.

Тогда казалось, что конец света уже совсем близок. Однако, по первому закону Бертольда, уже пришла пора радоваться, ибо после дождей ожидать остается одного – наступления солнечных дней. Для начала, после того как треть всех европейцев исчезла при описанных выше драматических обстоятельствах, а Черная смерть продолжала лютовать, в Европе взлетели зарплаты. В первую очередь, разумеется, вырос спрос на перец. С другой стороны, на протяжении последнего периода Средневековья Pasteurella pestis продолжала немилосердно выкашивать население европейских городов. На протяжении полутора столетий главным событием европейской истории оставалось состязание между перцем и чумной палочкой, причем палочка гнуснейшим образом уничтожала все то, что возникало благодаря щедротам перца. С экономической же точки зрения, результаты оказывались безусловно положительными. Торговля перцем с ее связями с поставщиками, ее “умножителем” и “ускорителем” вызывала неуклонный рост доходов. Чумная палочка следила за тем, чтобы людское поголовье не слишком увеличивалось. Следовательно, доходы на душу населения росли. Это было хорошо, но это было еще не все.

В начале XIV века финансовое положение короля Англии оставляло желать лучшего. В числе прочего он задолжал такие крупные суммы флорентийским купцам, что одни только проценты от этих долгов вызывали головную боль у королевских счетоводов. Затеяв же войну против короля Франции из-за уже упоминавшихся французских виноградников, он, как и все люди, затевающие войны, был уверен, что эта война окажется молниеносной. И как все люди, планирующие молниеносные войны, – начисто просчитался. Его “блицкриг” продолжался 116 лет – хотя, конечно, сам король этого так и не узнал, потому что прожил значительно меньше. Однако кое-что он все-таки увидел еще в самом начале всей этой некрасивой затяжной истории: а именно, что казна Англии не выдержит расходов на затеянное предприятие. Уже в начале 1340-х годов королю пришлось объявить себя банкротом и сообщить флорентийским банкирам, что он не сможет выполнить обязательства по долгам. Для флорентийцев это был весьма болезненный удар. Но мало того что они потеряли деньги, они еще и пережили сильное душевное потрясение. Раз уж при ведении дел нельзя положиться на английского джентльмена, на кого тогда можно? Ясно, что ни на кого вообще. И флорентийцы сделали собственные выводы: забросили дела и обратились к поэзии и живописи, положив тем самым начало итальянскому Возрождению. И это стало славным началом конца[30]