Девушка-мечта

— Да не знаю я… — снова пустила слезу она.

— Ну-ну, всё наладится, — погладил её по голове Ян.

— Угу… — снова отозвалась она и прыснула со смеху.

— Что смешного?

— Да баба эта жирная вспомнилась.

— Какая баба? — не понял Ян.

— Ну, монашка, схима, которая меня выгнала.

— Кстати, хотел спросить, чего вы там не поделили?

— Да мне, короче, во время месячных запретили ходить в храм. Я им: так у нас же не средневековье, я прокладку надела; а они мне: мол, чти закон господень, трудница.

Ян рассмеялся.

— Вот и я не поняла, что за х*ета. Я, блин, выучила аж две молитвы! Об них, между прочим, можно язык сломать!

— В общем, религия не для тебя, — резюмировал парень.

— Это ещё что! Любые удовольствия у них презираются. Хавчик — варёная картоха с хлебом, завтрак — каша на воде без сахара. Пи*дец, как будто добровольные изгнанники в ад! Да лучше бы, вон, волонтёрами подрабатывали, чем креститься да кланяться круглые сутки.

— Так кого ты там обматерила, что при упоминании о тебе люди чуть ли не в обморок падают?

— Ну, я тут как-то ночью решила прогуляться по монастырю. Темнота, мистика и всё такое. Ещё жрать хотелось так, что желудок в узел завернулся. Я и свернула в трапезную, а оттуда… В общем, наша главная святоша там грех на душу принимала, хавала за себя и за того парня, да ещё и постанывала. То-то я думала: как можно было так распухнуть на хлебе с отрубями и картохе?

— И она тебя заметила?

— Я сама заметилась! — гордо задрала нос Параша. — Захожу такая и говорю: «Оппачки! Ночной дожор!» Монашка эта рукавом колбаску такая прикрывает, типа мне поблазнилось. А запах на всю кухню. Как это так: ей можно, а мне нельзя, получается? Ну, я не растерялась, слямзила пару бутеров, компотом запила и пошла к себе. Утром, на службе, в красках рассказала людям о несправедливости монашеской жизни. Кстати, ты знаешь, почему попов называют попами?

— Нет, — ответил Ян.

— Потому что православную религию на Руси прививали, устраивая показные казни: топили, жгли, привязывали за руки и за ноги к лошадям… Поп — это прах отцов предавший. А нам втирают, что якобы «пастырь овец православных». То есть люди верят, что они все овцы! Короче, эта религия — тупизм невь*бенный. Я и поделилась знаниями с прихожанами. Народ впечатлился, но меня быстро попросили оттуда.

— Мне сказали, что такого сквернословия они в жизни не слыхивали.

— Ну а какими ещё словами говорить о всей этой шушере, которая строит золотые, бл*дь, храмы в честь того, кого нет?! Самый-то пи*дец в том, что эти вот священнослужители, партиархи и схимы жирные сами не верят в религию. Это как работать актёром в реалити-шоу. Выучил сценарий в виде молитв, натянул на харю благообразную мину — и вперёд! Зато за стенами храма… Ты видел, в каких халупах живут люди? Да у них сквозь трещины в стенах руку можно просунуть! Бл*дь… Не жизнь, а сплошной бред.

— Понятно. Венчания тебе предлагать не буду. И детей крестить тоже, — как бы сам себе сказал Ян.

Параша не ответила, только зевнула и прикрыла глаза.

Уже в постели, после лёгкого перекуса и горячего душа, она спросила:

— Что, и приставать не будешь?

— Спи давай! — скомандовал Ян и натянул одеяло на Парашин нос.

Эта ночь стала самой счастливой за последние месяцы.

***

Параша, вернувшись в квартиру Яна, внезапно ощутила себя слабой женщиной. Такое бывает: сначала ты «свой парень» в компании, машешь кулаками и ругаешься, как сапожник, а потом вдруг понимаешь, что кто-то просто взял на себя часть твоего груза. И теперь ты можешь лететь, а не ползти.

Ян не пустил возлюбленную одну в общежитие. Он вообще говорил, что не обязательно туда идти, но Параскева настояла: телефон в тумбочке остался, кое-какие личные вещи…

Пожитков с момента её переезда в общежитие заметно поубавилось. Кое-что она сгоряча выбросила, остальное испортилось само или его помогли испортить. Оказалось, что возвращению домой подлежат только пара ежедневников, ноутбук и телефон. Подушку, которая слишком много знала о Парашиных слезах, пришлось выкинуть.

Стоило зарядить и включить мобильник, как позвонила заплаканная сестра и сказала, что Антон и Алевтина Сергеевна, свекровь, требуют, чтобы Тоня оформила половину квартиры на мужа, иначе их семейное корыто развалится.

— Полквартиры на дармовщину захотел? Су-у-ука! — прорычала в трубку Параша. — А ты что ответила?

— Я… Я не знаю… — простонала сестра.

— Ну, ты же понимаешь, зачем всё это делается?

— Думаешь, он меня бросит?

— А иначе зачем ему полквартиры?

— Блин… — пропищала Тоня. — Кажется, я его больше не люблю… Ведь, когда люди любят друг друга, они счастливы, да?

— Да.

— Прости меня, я такая дура… Теперь вот дочка без отца будет расти.

— Лучше без отца, чем без дома. Считай, что свою долю я отписала твоему ребёнку, и других совладельцев не потерплю!

— Да поняла я, поняла… — вздохнула сестра.

На следующий день Тоня сообщила, что выгнала мужа и подала заявление на развод. Параша же не стала умалчивать и призналась, что, наоборот, помирилась с Яном и скоро выйдет за него замуж. В конце концов, что стыдного в счастье?

***

Свадьбу перенесли на апрель. Отмечали в узком кругу, и на этот раз обошлось без трагедий и драк.

На празднике присутствовали только родственники и коллеги. Тоня с месячной дочкой Ариной тоже пришла и искренне радовалась за сестру.

Параша так и не вернулась на службу, она нашла своё призвание в частном сыске, правда, ненадолго: вскоре пришлось уйти в декретный отпуск. Сейчас в их семье подрастают две девочки-близняшки, так что в доме всегда шумно и весело.

Ян, в очередной раз доставая из кейса игрушки вместо документов, шутит, что Параскева растрои́лась. Вот так: было одно шаловливое счастье, и вдруг стало целых три.

В этом мире много несправедливости и лжи, и всё же нужно бороться за свою любовь, потому что она, как любое искусство, требует стараний.