16. К ТЕМИРЕ{*}
Как птичка резвая, младая, Ты под крылом любви растешь, Мирских забот еще не зная, Вертишься и поешь. Но детство быстро унесется, С ним улетит и твой покой, И сердце у тебя забьется Неведомой тоской. Тщеславие тебя цветами Прилежно будет убирать, И много лет пред зеркалами Придется потерять. Здесь мода всеми помыкает, Чернит, румянит и белит, Веселых плакать заставляет, Печальным петь велит. И ты помчишься за толпою В чертог блестящей суеты — И истинной почтешь красою Поддельные цветы. Но знай, что счастие на свете Не в жемчугах, не в кружевах И не в богатом туалете, А в искренних сердцах. Цвети, Темира дорогая. Богиней красотою будь, В столице роскоши блистая, Меня не позабудь! <1815> 17. ТЛЕННОСТЬ{*}
Здесь фиалка на лугах С зеленью пестреет, В свежих Флоры волосах На венке краснеет. Юноша, весна пройдет, И фиалка опадет. Розой, дева, украшай Груди молодые, Другу милому венчай Кудри золотые. Скоро лету пролететь, Розе скоро не алеть. Под фиалкою журчит Здесь ручей сребристый, С ранним днем ее живит Он струею чистой. Но от солнечных лучей Летом высохнет ручей. Тут, за розовым кустом, Пастушок с пастушкой, И Амур, грозя перстом: «Тут пастух с пастушкой! Не пугайте! — говорит.— Миг — и осень прилетит!» Там фиалку, наклонясь, Девица срывает, Зе́фир, в волосы вплетясь, Локоном играет,— Юноша! краса летит, Деву старость посетит. Кто фиалку с розой пел В радостны досуги И всегда любить умел Вас, мои подруги,— Скоро молодой певец Набредет на свой конец! <1815> 18. К Т—ВУ{*}
Еще в младые годы, Бренча струной не в лад, За пиндарские оды Я музами проклят. Подняв печально руки, С надеждою в очах, Познаний от науки Я требовал в слезах. Наука возвратила Мне счастье и покой И чуть не примирила С завистливой судьбой. Но я, неблагодарный, (Чем тихомолком жить!) С улыбкою коварной Стал дщерь ее бранить. И, взявши посох в руки, На цыпочках, тишком Укрылся от науки С затейливым божком. Амур к младой Темире Зажег во мне всю кровь, И я на томной лире Пел радость и любовь. Простился я с мечтою, В груди простыла кровь, А все еще струною Бренчу кой-как любовь — И в песнях дышит холод, В элегиях бомбаст; Сатиров громкий хохот Моя на Пинде часть. <1815> 19. ПОЛЯК {*}
(Баллада) Бородинские долины Осребрялися луной, Громы на холмах немели, И вдали шатры белели Омраченной полосой! Быстро мчалися поляки Вдоль лесистых берегов, Ива листьями шептала, И в пещерах завывала Стая дикая волков. Вот в развалинах деревня На проталине лежит. Бурные, ночлег почуя, Гривы по ветру волнуя, Искры сыпали с копыт. И стучит поляк в избушку: «Есть ли, есть ли тут жилой?» Кто-то в окнах шевелится, И громчей поляк стучится: «Есть ли, есть ли тут жилой?» — «Кто там?» — всадника спросила Робко девица-краса. — «Эй, пусти в избу погреться, Буря свищет, дождик льется, Тьмой покрыты небеса!» — «Сжалься надо мной, служивый! — Девица ему в ответ. — Мать моя, отец убиты, Здесь одна я без защиты, Страшно двери отпереть!» — «Что красавице бояться? Ведь поляк не людоед! Стойла конь не искусает, Сбруя стопку не сломает, Стол под ранцем не падет». Дверь со скрыпом отскочила, Озирается герой; Сняв большую рукавицу, Треплет красную девицу Он могучею рукой. «Сколько лет тебе, голубка?» — «Вот семнадцатый к концу!» — «А! так скоро со свечами, Поменявшися кольцами, С суженым пойдешь к венцу! Дай же выпить на здоровье Мне невесты с женихом. До краев наполнись, чаша, Будь так жизнь приятна ваша! Будь так полон здешний дом!» И под мокрой епанчею Задремал он над ковшом. Вьюга ставнями стучала, И в молчании летала Стража польская кругом. За гремящей самопрялкой Страшно девице одной, Страшно в тишине глубокой Без родных и одинокой Ей беседовать с тоской. Но забылась — сон невольно В деве побеждает страх; Колесо чуть-чуть вертится, Голова к плечу клонится, И томленье на очах. С треском вспыхнула лучина, Тень мелькнула на стене, В уголку без покрывала Дева юная лежала, Улыбаясь в тихом сне. Глядь поляк — прелестной груди Тихим трепетом дышат: Он невольно взоры мещет, Взор его желаньем блещет, Щеки пламенем горят. Цвет невинности непрочен, Как в долине василек: Часто светлыми косами Меж шумящими снопами Вянет скошенный цветок. Но злодей! чу! треск булата — Слышь: «К ружью!» — знакомый глас, Настежь дверь — как вихрь влетает В избу русский: меч сверкает — Дерзкий, близок мститель-час! Дева трепетна, смятенна, Пробудясь, кидает взгляд; Зрит: у ног поляк сраженный Из груди окровавленной Тащит с скрежетом булат. Зрит, сама себе не верит — Взор восторгом запылал: «Ты ль, мой милый?» — восклицает, Русский меч в ножны бросает, Девицу жених обнял! <1815> 20. К К<НЯЗЮ> Г<ОРЧАКОВУ>{*}
Здравия полный фиал Игея сокрыла в тумане, Резвый Эрот и хариты с тоскою бегут от тебя: Бледная тихо болезнь на ложе твое наклонилась, Сон сменяется стоном, моленьем друзей — тишина. Тщетно ты слабую длань к богине младой простираешь, Тщетно! — не внемлет Игея, молчит, свой целительный взор Облаком мрачным затмила, и Скорбь на тебя изливает С колкой улыбкою злобы болезни и скуки сосуд. Юноша! что не сзовешь веселий и острого Мома? С ними Эрот и хариты к тебе возвратятся толпой; Лирой, звенящею радость, отгонят болезни и скуки И опрокинут со смехом целебный фиал на тебя. Дружба даст помощи руку; Вакх оживит твои силы; Лила невольно промолвится, скажет, краснея, «люблю», С трепетом тайным к тебе прижимаясь невинною грудью, И поцелуй увенчает блаженное время любви. 1815 21. ТИХАЯ ЖИЗНЬ{*}
Блажен, кто за рубеж наследственных полей Ногою не шагнет, мечтой не унесется; Кто с доброй совестью и с милою своей Как весело заснет, так весело проснется; Кто молоко от стад, хлеб с нивы золотой И мягкую волну с своих овец сбирает И для кого свой дуб в огне горит зимой И сон прохладою в день летний навевает. Спокойно целый век проводит он в трудах, Полета быстрого часов не примечая, И смерть к нему придет с улыбкой на устах, Как лучших, новых дней пророчица благая. Так жизнь и Дельвигу тихонько провести Умру — и скоро все забудут о поэте! Что нужды? я блажен, я мог себе найти В безвестности покой и счастие в Лилете! <1816> 22. К ЛИЛЕТЕ {*}
(Зимой) Так, все исчезло с тобой! Брожу по колено в сугробах, Завернувшись плащом, по опустелым лугам; Грустный стою над рекой, смотрю на угрюмую сосну, Вслушиваюсь в водопад, но он во льдинах висит, Грозной зимой пригвожденный к диким, безмолвным гранитам; Вижу пустое гнездо, ветром зарытое в снег, И напрасно ищу певицы веселого мая. «Где ты, дева любви? — я восклицаю в лесах,— Где, о Лилета! иль позабыла ты друга, как эхо Здесь позабыло меня голосом милыя звать. Вечно ли слезы мне лить и мучиться в тяжкой разлуке Мыслию: все ль ты моя? Или мне встретить весну, Как встречает к земле семейством привязанный узник, После всех милых надежд, день, обреченный на казнь? Нет, не страшися зимы! Я писал, не слушаясь сердца, Много есть прелестей в ней, я ожидаю тебя! Наша любовь оживит все радости юной природы, В воспоминаньи, в мечтах, в страстном сжимании рук Мы не услышим с тобой порывистых свистов метели! В холод согреешься ты в жарких объятьях моих И поцелуем тоску от несчастного друга отгонишь, Мрачную, с бледным лицом, с думою тихой в очах, Скрытых развитыми кудрями, впалых глубоко под брови,— Спутницу жизни моей, страсти несчастливой дочь». <1816> 23. ДИФИРАМБ {*}
(1816. 15 апреля) Либер, Либер! я шатаюсь, Все вертится предо мной; Дай мне руку — и с землей Я надолго распрощаюсь! Милый бог, подай бокал, Не пустой и не с водою,— Нет, с той влагой золотою, Чем я горе запивал! Зол Амур, клянусь богами! Зол, я сам то испытал: Святотатец, разбавлял Он вино мое слезами! Говорят: проказник сам — Лишь вино в бокал польется — Присмиреет, засмеется И хорош бывает к нам! Так пои его ты вечно Соком радостным твоим, Царствуй, царствуй в дружбе с ним, Возврати нам мир сердечный! Как в то время я напьюсь, В честь твою, о краснощекой! Как я весело с жестокой, Как я сладко обнимусь! 15 апреля 1816 24. НА СМЕРТЬ ДЕРЖАВИНА{*}
Державин умер! чуть факел погасший дымится, о Пушкин! О Пушкин, нет уж великого! Музы над прахом рыдают! Их кудри упали развитые в беспорядке на груди, Их персты по лирам не движутся, голос в устах исчезает! Амура забыли печальные, с цепью цветочною скрылся Он в диком кустарнике, слезы катятся по длинным ресницам, Забросил он лук и в молчаньи стрелу об колено ломает; Мохнатой ногой растоптал свирель семиствольную бог Пан. Венча́н осоко́ю ручей убежал от повергнутой урны, Где Бахус на тигре, с толпою вакханок и древним Силеном, Иссечен на мраморе — тина льется из мраморной урны, И на руку нимфа склонясь, печально плескает струею! Державин умер! чуть факел погасший дымится, о Пушкин! О Пушкин, нет уж великого! Музы над прахом рыдают! Веселье в Олимпе, Вулкан хромоногий подносит бессмертным Амврозию, нектар подносит Зевесов прелестный любимец. И каждый бессмертный вкушает с амврозией сладостный нектар, И, отворотясь, улыбается Марсу Венера. И вижу В восторге я вас, полубоги России. Шумящей толпою, На копья склонясь, ожиданье на челах, в безмолвьи стоите. И вот повернул седовласый Хрон часы, пресекли Суровые парки священную нить — и восхитил к Олимпу Святого певца Аполлон при сладостной песни бессмертных: «Державин, Державин! хвала возвышенным поэтам! восстаньте, Бессмертные, угостите бессмертного; юная Геба, Омой его очи водою кастальскою! вы, о хариты, Кружитесь, пляшите под лиру Державина! Долго не зрели Небесные утешенья земли и Олимпа, святого пиита». И Пиндар узнал себе равного, Флакк — философа-брата, И Анакреон нацедил ему в кубок пылающий нектар. Веселье в Олимпе! Державин поет героев России. Державин умер! чуть факел погасший дымится, о Пушкин! О Пушкин, нет уж великого! Музы над прахом рыдают. Вот прах вещуна, вот лира висит на ветвях кипариса, При самом рожденьи певец получил ее в дар от Эрмия. Сам Эрмий уперся ногой натянуть на круг черепахи Гремящие струны — и только в часы небесных восторгов Державин дерзал рассыпать по ней окрыленные персты. Кто ж ныне посмеет владеть его громкою лирой? Кто, Пушкин! Кто пламенный, избранный Зевсом еще в колыбели, счастливец В порыве прекрасной души ее свежим венком увенчает? Молися каменам! и я за друга молю вас, камены! Любите младого певца, охраняйте невинное сердце, Зажгите возвышенный ум, окрыляйте юные пе́́рсты! Но и в старости грустной пускай он приятно на лире, Гремящей сперва, ударяя,— уснет с исчезающим звоном! Июль 1816 25. ПЕРЕМЕНЧИВОСТЬ {*}
(К Платону) Все изменилось, Платон, под скипетром старого Хрона: Нет просвещенных Афин, Спарты следов не найдешь, Боги покинули греков, греки забыли свободу, И униженный раб топчет могилу твою! 1816 26. НА СМЕРТЬ КУЧЕРА АГАФОНА{*}
Ни рыжая брада, ни радость старых лет, Ни дряхлая твоя супруга, Ни кони не спасли от тяжкого недуга... И Агафона нет! Потух, как от копыт огонь во мраке ночи, Как ржанье звучное усталого коня!.. О, небо! со слезой к тебе подъемлю очи И, бренный, не могу не вопросить тебя: Ужель не вечно нам вожжами править можно И счастие в вине напрасно находить? Иль лучшим кучерам жить в мире лучшем должно. А нам с худыми быть!.. Увы! не будешь ты потряхивать вожжею; Не будешь лошадей бить плетию своею; И, усом шевеля, по-русски их бранить; Уже не станешь ты и по воду ходить! Глас молодецкий не прольется, И путник от тебя уж не зажмет ушей, И при сияньи фонарей Уж глас форейтора тебе не отзовется, И ах! Кузьминишна сквозь слез не улыбнется! Умолкло все с тобой! Кухарки слезы льют, Супруга, конюхи венки из сена вьют, Глася отшедшему к покою: «Когда ты умер — черт с тобою!» Между 1814 и 1817 27. БЕДНЫЙ ДЕЛЬВИГ{*}
Вот бедный Дельвиг здесь живет, Не знаем суетою, Бренчит на лире и поет С подругою-мечтою. Пускай невежество гремит Над мудрою главою, Пускай и эгоизм кричит С фортуною слепою,— Один он с леностью живет, Блажен своей судьбою, Век свой о радости поет И незнаком с тоскою. О счастии не говорит, Но счастие с тобою Живет — и будет вечно жить И с леностью святою! Между 1814 и 1817 28. ПОДРАЖАНИЕ 1-МУ ПСАЛМУ{*}
Блажен, о юноша! кто, подражая мне, Не любит рассылать себя по всем журналам, Кто час любовников пропустит в сладком сне И круг простых друзей предпочитает балам. Когда неистовый влетит к нему Свистов, Он часто по делам из комнаты выходит; Ему ж нет времени писать дурных стихов, Когда за книгой день, с супругой ночь проводит. Зато, взгляните, он как дуб высок и прям. Что вялый перед ним угодник дам и моды? Цвет полных яблоков разлился по щекам, Благоразумен, свеж он и в преклонны годы. А ты, слепой глупец, иль новый философ! О, верь мне, и в очках повеса все ж повеса. Что будет из тебя под сединой власов, Когда устанешь ты скакать средь экосеса? Скажи, куда уйдешь от скуки и жены, Жены, которая за всякую морщину Ее румяных щек бранится на тебя? — Пример достойнейший и дочери и сыну! Что усладит, скажи, без веры старика? Что память доброго в прошедшем сохранила? Что совесть... ты молчишь! беднее червяка, Тебе постыла жизнь, тебя страшит могила! Между 1814 и 1817 29. В АЛЬБОМ КНЯЖНЕ ВОЛКОНСКОЙ{*}
Сестрица! можно ли прелестную забыть? За это Аполлон давно б мне выдрал уши; Но красота стрелой велела прикрепить Амуру к сердцу мне портрет моей Танюши. Между 1814 и 1817 30. ПЕРЕВОДЧИКУ ДИОНА{*}
Благодарю за переводы Моих ритмических стихов! От одного отца рожденные уроды Ведут свой знатный род от двух теперь отцов. Между 1814 и 1817 31. МОИ ЧЕТЫРЕ ВОЗРАСТА {*}
(Экспромт) Дитятей часто я сердился, Игрушки, няньку бил; Еще весь гнев не проходил, Как я стыдился. Того уж нет! и я влюбился, Томленьем грудь полна! Бывало, взглянет лишь Она — И я стыдился. Того уж нет! вот я женился На ветреной вдове; Гляжу — рога на голове! Я застыдился. Того уж нет! теперь явился В собранье с париком. Что ж? — громкий смех над стариком. Тут я взбесился. Между 1814 и 1817 32. ЛЮБОВЬ{*}
Что есть любовь? Несвязный сон, Сцепление очарований! И ты в объятиях мечтаний То издаешь унылый стон, То дремлешь в сладком упоенье, Кидаешь руки за мечтой И оставляешь сновиденье С больной, тяжелой головой. Между 1814 и 1817 33. НАДПИСЬ К МОЕМУ ПОРТРЕТУ{*}
Не бойся, Глазунов, ты моего портрета! Не генеральский он, но сбудешь также с рук, Зачем лишь говорить, что он портрет поэта! С карикатурами продай его, мой друг. Между 1814 и 1817 34. К А. М. Т—й{*}
Могу ль забыть то сладкое мгновенье, Когда я вами жил и видел только вас, И вальса в бешеном круженье Завидовал свободе дерзких глаз? Я весь тогда желал оборотиться в зренье, Я умолял: «Постой, веселое мгновенье! Пускай я не спущу с прекрасной вечно глаз, Пусть так забвение крылом покроет нас!» Между 1814 и 1817 35. БЛИЗОСТЬ ЛЮБОВНИКОВ {*}
(Из Гете) Блеснет заря, и все в моем мечтаньи Лишь ты одна, Лишь ты одна, когда поток в молчаньи Сребрит луна. Я зрю тебя, когда летит с дороги И пыль, и прах И с трепетом идет прошлец убогий В глухих лесах. Мне слышится твой голос несравненный И в шуме вод; Под вечер он к дубраве оживленной Меня зовет. Я близ тебя; как не была б далеко, Ты все ж со мной. Взошла луна. Когда б в сей тьме глубокой Я был с тобой! Между 1814 и 1817 36. ДОСАДА{*}
Как песенка моя понравилась Лилете, Она ее — ну целовать! Эх, други! тут бы ей сказать: «Лилета, поцелуй весь песенник в поэте!» Между 1814 и 1817 37. К ФАНТАЗИИ{*}
Сопутница моя златая, Сестра крылатых снов, Ты, свежесть в нектар изливая На пиршестве богов, С их древних чел свеваешь думы, Лишаешь радость крыл. Склонился к чаше Зевс угрюмый И громы позабыл. Ты предпочла меня, пиита, Толпе других детей! Соломой хижина покрыта, Приют семьи моей, Тобой, богиня, претворялась В очарова́нный храм, И у младенца разливалась Улыбка по устам. Ты, мотыльковыми крылами Порхая перед ним — То меж душистыми цветами, То над ручьем златым,— Его манила вверх утеса С гранита на гранит, Где в бездну с мрачного навеса Седой поток шумит. Мечтами грудь его вздымала, И, свитые кольцом, С чела открытого сдувала Ты кудри ветерком. Пусть гул катился отдаленный, Дождь в листья ударял,— Тобой, богиня, осененный, Младенец засыпал. Огни ночные, блеск зарницы, Падущей льдины гром Его пушистые ресницы, Отягощенны сном, К восторгам новым открывали И к трепетам святым И в мраке свода ужасали Видением ночным. Заря сидящего пиита Встречала на скалах, Цветами вешними увита И с лирою в руках. Тобой, богиня, вдохновенный, С вершин горы седой Свирели вторил отдаленной Я песнию простой: «Что ты, пастушка, приуныла? Не пляшешь, не поешь? К коленам руки опустила, Идешь и не идешь? Во взоре, в поступи томленье, В лице пылает кровь, Ты и в тоске и в восхищеньи! Наверно, то любовь? Но ты закрылася руками! Мне отвечаешь: нет! Не закрывай лица руками, Не отвечай мне: нет! Я слышал, Хлоя, от пастушек, Кто в нас волнует кровь, Я слышал, Хлоя, от пастушек Рассказы про любовь!» Кругом свежее разливался Цветов пустынный дух, И проходящий улыбался Мне весело пастух: «Не улыбайся, проходящий Веселый пастушок, Не вечно скачет говорящий С цветами ручеек, Взгляни на бедного Дафниса, Он смолк и приуныл! Несчастного забыла Ниса, Он Нису не забыл!» Так ты, Фантазия, учила Ребенка воспевать, К свирели пальцы приложила, Велела засвистать! Невинный счастлив был тобою, Когда через цветы Вела беспечною рукою Его, играя, ты. Как сладко спящего покрыла В последний раз ты сном И грудь младую освежила Махающим крылом. Я вскрикнул, грезой устрашенный, Взглянул — уж ты вдали, Летишь, где неба свод склоненный Падет за край земли. С тех пор ты мчишься все быстрее, А все манишь меня! С тех пор прелестней ты, живее, Уныл и томен я. Жестокая, пустыми ль снами Ты хочешь заменить Все, что младенчества я днями Так мало мог ценить. Кем ты, волшебница, явилась Мне с утренней звездой И, застыдившись, приклонилась, Обвив меня рукой, К плечу прелестными грудями? Скажи, кто окропил Меня горячими слезами И, скрывшись, пробудил? Чей это образ несравненный? Кто та, кем я дышу? О ней, грозою окруженный, На древе я пишу; Богов усердными мольбами Ее узреть молю. Чего не делаешь ты с нами! Увы, и я люблю. Между 1814 и 1817 38. БОГИНЯ ТАМ И БОГ ТЕПЕРЬ {*}
(К Савичу) Прозаик милый, О Савич мой, Перед тобой, Собравшись с силой, Я нарисую, Махнув пером, Всегда младую, С златым венцом, С златою лирой И по плечам С златой порфирой, Богиню Там. Она витает (Поверь ты мне!) В той стороне, Отколь блистает, При тишине Лесов заглохших И вод умолкших В покойном сне Предтеча Феба, Камен царя, В цветах заря, Аврора неба, Откинув дверь, Там выпускает, Но бог Теперь Ее встречает И зло кидает К благим дарам. Богиня ж Там, Как ты, незлобна! И не одной Она душой Тебе подобна, Но тож мила И весела, И так прелестно Как, Савич, ты Поет мечты О неизвестной Дали́, дали́! Внимай пиита: Он чародей — Судьбой открыта Грядущих дней Ему завеса, Он от Зевеса Богиню Там Принял в подругу Своим мечтам. Тебе ж, как другу, Принес от ней О! сверток дней. Ты прочитаешь И в нем узнаешь, Кто будешь впредь, Но не краснеть От слов пророка: «По воле рока Ты будешь петь, Как ночью мая Поет младая, В тени древес, Любви певица, Когда царица Ночных небес Из вод катится И мрачный лес Не шевелится; Когда ж в крови Зажгутся муки Святой любви, То смело руки Ты на клавир, И слаще лир Прольются звуки Твоей души. Тогда ж в тиши Ты, одинокой, В стихах пиши Письмо к жестокой И ты поэт. Прошепчет «нет» Она сердито. О, не беда! Полуоткрытой Верь, скажет «да!» И ты, счастливый, От городов Уйдешь под кров Домашней ивы, Блаженный час! О днях грядущих Не суетясь, В местах цветущих Ты будешь жить И воздух пить С душистой розой. Ты свежей прозой Семьи простой Опишешь радость, Души покой, И чувства сладость Рассыплешь ты На все листы». О Савич милый! То будет — верь, Когда Теперь, Сей бог унылый, Богиню Там Не повстречает, Не примешает К ее дарам Полезной муки, Слезы и скуки. Между 1814 и 1817 39. ДИФИРАМБ{*}
Други, пусть года несутся, О годах не нам тужить! Не всегда и грозди вьются! Так скорей и пить, и жить! Громкий смех над докторами! При плесканьи полных чаш Верьте мне, Игея с нами, Сам Лиэй целитель наш! Светлый мозель восхищенье Изливает в нашу кровь! Пейте ж с ним вы мук забвенье И болтливую любовь. Выпили? Еще! Веселье Пышет розой по щекам, И беспечное похмелье Уж манит Эрота к нам. Между 1814 и 1817 40. ЖАВОРОНОК{*}
Люблю я задумываться, Внимая свирели, Но слаще мне вслушиваться В воздушные трели Весеннего жаворонка! С какою он сладостию Зарю величает! Томлением, радостию Мне душу стесняет Больную, измученную! Всю зиму окованная Земля оживает, И, им очарованная, Сильнее пылает Любовью живительною. Как ловит растерзанная Душа его звуки! И, сладко утешенная, На миг забыв муки, На небо не жалуется! Между 1814 и 1817 41. ЭЛИЗИУМ ПОЭТОВ{*}
За мрачными Стигийскими брегами, Где в тишине Элизиум цветет, Минувшие певцы гремят струнами, Их шумный глас минувшее поет. Толпой века в молчании над ними, Облокотясь друг на друга рукой, Внимают песнь и челами седыми Кивают, бег воспоминая свой. И изредка веками сонм почтенный На мрачный брег за Эрмием грядет — И с торжеством в Элизиум священный Тень Гения отцветшего ведет. Их песнь гремит: «Проклят, проклят богами, Кто посрамил стихами муз собор!» О, горе! он чугунными цепями, Как Прометей, прикован к темю гор; Вран зависти льет хлад в него крылами И сердце рвет, и фурий грозный взор Разит его: «Проклят, проклят богами!» С шипеньем змей их раздается хор. — О юноша с невинною душою, Палладою и Фебом озарен, Почто ступил ты дерзкою ногою За Кипрою, мечтами ослеплен? Почто, певец, когда к тебе стучалась Прелестница вечернею порой, И тихо грудь под дымкой колебалась, И взор светлел притворною слезой, Ты позабыл твой жребий возвышенный И пренебрег душевной чистотой, И, потушив в груди огонь священный, Ты Бахуса манил к себе рукой. И Бассарей с кистями винограда К тебе пришел, шатаясь на ногах. С улыбкой рек: «Вот бедствиям отрада, Люби и пей на дружеских пирах». Ты в руки ковш — он выжал сок шипящий, И Грация закрылася рукой, И от тебя мечтаний рой блестящий Умчался вслед невинности златой. И твой удел у Пинда пресмыкаться, Не будешь к нам ты Фебом приобщен! Блажен, кто мог с невинностью пробраться Чрез этот мир, возвышенным пленен. Между 1814 и 1817 42. РАЗГОВОР С ГЕНИЕМ{*}
Кто ты, светлый сын небес! Златокудрый, быстрокрылый? Кто тебя в сей дикий лес, Сей скалы в вертеп унылый, Под обросший мхами свод, К бездне, где с рожденья мира С эхом гор поток ревет, Приманил от стран эфира? Что твой пламенник погас? Что твой образ омрачился? Что жемчуг скорбящих глаз По щекам засеребрился? Почему твое чело Потемнело, развенчалось? Или быстрое крыло От паренья отказалось? Не найдешь и на земли Ты веселое жилище! Вот, где розы расцвели — Там родное пепелище, Там страна, где я расцвел, Где, лелеемый мечтою, Я любовь и радость пел, Побежим туда со мною. Смертный я, и в сих местах, Посвященных запустенью, Чувствую холодный страх, Содрогаюся биенью Сердца робкого в груди. Здесь я как-то заблудился. Добрый бог! со мной поди К тем садам, где я родился. Гений Нет, туда мы не пойдем, Там прольем мы только слезы, То не твой уж светит дом, Не твои блистают розы! Там тебя отцу не ждать, Там заботливо к порогу Не подходит часто мать И не смотрит на дорогу, Там младенец имя «брат» Лепетать не научился, Чтоб отца внезапно взгляд Прояснел и ослезился, Там и резвый хоровод Возле хижины пустынной Не сестра твоя ведет Песней звонкой и невинной,— Рок привел к чужой стране Челн с твоей семьей родимой. Может, горести одне Примут в пристань их незримо? Может? Нет, ты обоймешь (Будет веры исполненье!) Мать, отца — всех, кем живешь, С кем и муки — наслажденье! А меня ужели ты Не узнаешь? Я твой Гений, Я учил тебя мечты Напевать в домашней сени; Сколько смертных — столько нас; Мы, посланники Зевеса, Охраняем, тешим вас От пелен до врат Айдеса! Но, любя,— ужель судьбе Нам покорствовать не больно? Не привязанный к тебе, Я бы, неба житель вольный, Полетел к родной стране, К ним, к товарищам рожденья, С кем в священной тишине Я вздохнул для наслажденья. Вам страдать ли боле нас? Вы незнанием блаженны, Часто бездна видит вас На краю, а напененный С криком радости фиал Обегает круг веселый, Часто Гений ваш рыдал, А коварный сын Семелы, С Купидоном согласясь, Вел, наставленный судьбою, Вас, играя и смеясь, К мрачной гибели толпою. Будем тверды, перейдем Путь тяжелых испытаний, Там мы счастье обретем, Там — в жилище воздаяний! Между 1814 и 1817 43. К К<НЯЖНЕ> Т. В<ОЛКОНСКОЙ>{*}
К чему на памятном листке мне в вас хвалить Ума и красоты счастливое стеченье? Твердить, что видеть вас уж значит полюбить И чувствовать в груди восторги и томленье? Забавно от родни такое восхищенье, И это все другой вам будет говорить! Но счастья пожелать и доброго супруга, А с ним до старости приятных, светлых дней — Вот все желания родни и друга Равно и для княжны, и для сестры моей. Между 1814 и 1817 44. ФАНИ {*}
(Горацианская ода) Мне ль под оковами Гимена Все видеть то же и одно? Мое блаженство — перемена, Я дев меняю, как вино. Темира, Дафна и Лилета Давно, как сон, забыты мной, И их для памяти поэта Хранит лишь стих удачный мой. Чем с девой робкой и стыдливой Случайно быть наедине, Дрожать и миг любви счастливой Ловить в ее притворном сне — Не слаще ли прелестной Фани Послушным быть учеником, Платить любви беспечно дани И оживлять восторги сном? Между 1814 и 1817 45. К А. С. ПУШКИНУ{*}
Как? житель гордых Альп, над бурями парящий, Кто кроет солнца лик развернутым крылом, Услыша под скалой ехидны свист шипящий, Раздвинул когти врозь и оставляет гром? Тебе ль, младой вещун, любимец Аполлона, На лиру звучную потоком слезы лить, Дрожать пред завистью и, под косою Крона Склоняся, дар небес в безвестности укрыть? Нет, Пушкин, рок певцов — бессмертье, не забвенье, Пускай Армениус, ученьем напыщен, В архивах роется и пишет рассужденье, Пусть в академиях почетный будет член, Но он глупец — и с ним умрут его творенья! Ему ли быть твоих гонителем даров? Брось на него ты взор, взор грозного презренья, И в малый сонм вступи божественных певцов. И радостно тебе за Стиксом грянут лиры, Когда отяготишь собою ты молву! И я, простой певец Либера и Темиры, Пред Фебом преклоня молящую главу, С благоговением ему возжгу куренье И воспою: «Хвала, кто с нежною душой, Тобою посвящен, о Феб, на песнопенье, За гением своим прямой идет стезей!» Что зависть перед ним, ползущая змеею, Когда с богами он пирует в небесах? С гремящей лирою, с любовью молодою Он Крона быстрого и не узрит в мечтах. Но невзначай к нему в обитель постучится Затейливый Эрот младенческой рукой, Хор смехов и харит в приют певца слетится И слава с громкою трубой. 1816 или 1817 46. ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЬ ВОСПИТАННИКОВ ЦАРСКОСЕЛЬСКОГО ЛИЦЕЯ{*}
Хор Шесть лет промчалось, как мечтанье, В объятьях сладкой тишины, И уж отечества призванье Гремит нам: шествуйте, сыны! 1-й голос О матерь! вняли мы призванью, Кипит в груди младая кровь! Длань крепко съединилась с дланью, Связала их к тебе любовь Мы дали клятву: все родимой, Все без раздела — кровь и труд. Готовы в бой неколебимо, Неколебимо — правды в суд. Хор Шесть лет промчалось, как мечтанье, В объятьях сладкой тишины, И уж отечества призванье Гремит нам: шествуйте, сыны! 2-й голос Тебе, наш царь, благодаренье! Ты сам нас юных съединил И в сем святом уединенье На службу музам посвятил! Прими ж теперь не тех веселых Беспечной радости друзей, Но в сердце чистых, в правде смелых, Достойных благости твоей Хор Шесть лет промчалось, как мечтанье, В объятьях сладкой тишины, И уж отечества призванье Гремит нам: шествуйте, сыны! 3-й голос Благословите положивших В любви отечеству обет! И с детской нежностью любивших Вас, други наших резвых лет! Мы не забудем наставлений, Плод ваших опытов и дум, И мысль об них, как некий гений, Неопытный поддержит ум. Хор Простимся, братья! Руку в руку! Обнимемся в последний раз! Судьба на вечную разлуку, Быть может, здесь сроднила нас! 4-й голос Друг на́ друге остановите Вы взор с прощальною слезой! Храните, о друзья, храните Ту ж дружбу с тою же душой, То ж к славе сильное стремленье, То ж правде — да, неправде — нет. В несчастье — гордое терпенье, И в счастье — всем равно привет! Финал Шесть лет промчалось, как мечтанье, В объятьях сладкой тишины, И уж отечества призванье Гремит нам: шествуйте, сыны! Прощайтесь, братья, руку в руку! Обнимемся в последний раз! Судьба на вечную разлуку, Быть может, здесь сроднила нас! Апрель или май 1817 47. К ПУЩИНУ {*}
(В альбом) Прочтя сии разбросанные строки С небрежностью на памятном листке, Как не узнать поэта по руке, Как первые не вспомянуть уроки, Как не сказать на дружеском столе: «Друзья, у нас есть друг и в Хороле!» Май 1817 48. К А. Д. ИЛЛИЧЕВСКОМУ {*}
(В альбом) Пока поэт еще с тобой, Он может просто, не стихами, С твоей беседовать судьбой, Открытой пред его глазами. Но уж пророчественный глас Мне предсказал друзей разлуку, И рок в таинственную руку Уж забрал жребии для нас. Готовься ж слышать предвещанья, Страшись сей груди трепетанья И беспорядка сих власов! Все, все грядущее открою! Читай,— написаны судьбою Вот строки невидимых слов. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Май 1817 49. К ШУЛЬГИНУ{*}
Прощай, приятель! От поэта Возьми на память пук стихов. Бог весть, враждебная планета В какой закинет угол света Его, с младых еще годов Привыкшего из кабинета Не выставлять своих очков? Бог весть, увидим ли разлуку, Перекрестясь, мы за собой? Как обнимусь тогда с тобой! Рука сама отыщет руку, Чтоб с той же чистою душой — Но, может быть, испившей муку,— Схватить ее и крепко сжать! Как дружных слов простому звуку Мне будет весело внимать! Ты, может быть!.. но что мечтами, Что неизвестным мучить нас? Мне ль спорить дерзко со слезами, Потечь готовыми из глаз? Что будет — будет! с небесами Нельзя нам спорить, милый друг! Останься ж с этими стихами До первого пожатья рук. Май 1817 50. К КЮХЕЛЬБЕКЕРУ{*}
И будет жизнь не в жизнь и радость мне не в радость, Когда я дни свои безвестно перечту И столь веселым мне блистающую младость, С надеждами, с тоской оставлю, как мечту. Когда, как низкий лжец, но сединой почтенный, Я устыжусь седин, я устыжусь тебя, Мой друг, вожатый мой в страну, где ослепленный, Могу, как Фаэтон, я посрамить себя; Когда о будущем мечтаний прежних сладость Не усладит меня, а будет мне в укор И, светлый, гаснущим и робким взглянет взор,— Тогда и жизнь не в жизнь и младость мне не в младость! И будет жизнь не в жизнь и младость мне не в младость, Когда души моей любовь не озарит И, сотворенная мне в счастие и радость, Не принесет мне их, а сердце отравит. Когда младой груди я видел трепетанье, Уст слышал поцелуй, ловил желанья глаз, И, не завидуя, счастливый в ожиданье, Когда, измученный, не буду знать я вас,— Тогда к чему мне жизнь, к чему мне в жизни, младость, И в младости зачем восторги и мечты? Я для того ль срывал их вешние цветы, Чтоб жизнь была не в жизнь и радость мне не в радость? Май 1817 51. К ДРУЗЬЯМ{*}
