43. РОЗА{*}
Роза ль ты, розочка, роза душистая! Всем ты красавица, роза цветок! Вейся, плетися с лилеей и ландышем, Вейся, плетися в мой пышный венок. Нынче я встречу красавицу девицу, Нынче я встречу пастушку мою: «Здравствуй, красавица, красная девица!» Ах!.. и промолвлюся, молвлю: люблю! Вдруг зарумянится красная девица, Вспыхнет младая, как роза цветок. Взглянь в ручеечек, пастушка стыдливая, Взглянь: пред тобою ничто мой венок! 1822 или 1823 44. РОМАНС{*}
Только узнал я тебя — И трепетом сладким впервые Сердце забилось во мне. Сжала ты руку мою — И жизнь, и все радости жизни В жертву тебе я принес. Ты мне сказала «люблю» — И чистая радость слетела В мрачную душу мою. Молча гляжу на тебя — Нет слова все муки, все счастье Выразить страсти моей. Каждую светлую мысль, Высокое каждое чувство Ты зарождаешь в душе. 1823 45. ДРУЗЬЯ {*}
(Идиллия) Е А Баратынскому
Вечер осенний сходил на Аркадию.— Юноши, старцы, Резвые дети и девы прекрасные, с раннего утра Жавшие сок виноградный из гроздий златых, благовонных, Все собралися вокруг двух старцев, друзей знаменитых Славны вы были, друзья Палемон и Дамет! счастливцы! Знали про вас и в Сицилии дальней, средь моря цветущей; Там, на пастушьих боях хорошо искусившийся в песнях Часто противников дерзких сражал неответным вопросом: Кто Палемона с Даметом славнее по дружбе примерной? Кто их славнее по чудному дару испытывать вина? Так и теперь перед ними, под тенью ветвистых платанов, В чашах резных и глубоких вино молодое стояло, Брали они по порядку каждую чашу — и молча К свету смотрели на цвет, обоняли и думали долго, Пили и суд непреложный вместе вину изрекали: Это пить молодое, а это на долгие годы Впрок положить, чтобы внуки, когда соизволит Крони́он Век их счастливо продлить, под старость, за трапезой шумной, Пивши, хвалилися им, рассказам пришельца внимая. Только ж над винами суд два старца, два друга скончали, Вакх, языков разрешитель, сидел уж близь них и, незримый, К дружеской тихой беседе настроил седого Дамета: «Друг Палемон,— с улыбкою старец промолвил,— дай руку! Вспомни, старик, еще я говаривал, юношей бывши: Здесь проходчиво все, одна не проходчива дружба! Что же, слово мое не сбылось ли? как думаешь, милый? Что, кроме дружбы, в душе сохранил ты? — Но я не жалею, Вот Геркулес! не жалею о том, что прошло; твоей дружбой Сердце довольно вполне, и веду я не к этому слово. Нет, но хочу я,— кто знает? мы стары! — хочу я, быть может, Ныне впоследнее, все рассказать, что от самого детства В сердце ношу, о чем много говаривал, небо за что я Рано и поздно молил; Палемон, о чем буду с тобою Часто беседовать даже за Стиксом и Летой туманной. Как мне счастливым не быть, Палемона другом имея? Матери наши, как мы, друг друга с детства любили, Вместе познали любовь к двум юношам милым и дружным, Вместе плоды понесли Гименея; друг другу, младые, Новые тайны вверяя, священный обет положили: Если боги мольбы их услышат, пошлют одной дочерь, Сына другой, то сердца их, невинных, невинной любовью Крепко связать и молить Гименея и бога Эрота, Да уподобят их жизнь двум источникам, вместе текущим, Иль виноградной лозе и сошке прямой и высокой. Верной опорою служит одна, украшеньем другая; Если ж две дочери или два сына родятся, весь пламень Дружбы своей перелить в их младые, невинные души. Мы родили́ся: нами матери часто менялись, Каждая сына другой сладкомлечною грудью питала; Впили мы дружбу, и первое, что лишь запомнил я,— ты был; С первым чувством во мне развилася любовь к Палемону. Выросли мы — и в жизни много опытов тяжких Боги на нас посылали, мы дружбою все усладили. Скор и пылок я смолоду был, меня все поражало, Все увлекало,— ты кроток, тих и с терпеньем чудесным, Свойственным только богам, милосердым к Япетовым детям. Часто тебя оскорблял я,— смиренно сносил ты, мне даже, Мне не давая заметить, что я поразил твое сердце. Помню, как ныне, прощенья просил я и плакал, ты ж, друг мой, Вдвое рыдал моего, и, крепко меня обнимая, Ты виноватым казался, не я.— Вот каков ты душою! Ежели все меня любят, любят меня по тебе же: Ты сокрывал мои слабости; малое доброе дело Ты выставлял и хвалил; ты был все для меня, и с тобою Долгая жизнь пролетела, как вечер веселый в рассказах, Счастлив я был! не боюсь умереть! предчувствует сердце — Мы ненадолго расстанемся: скоро мы будем, обнявшись, Вместе гулять по садам Елисейским, и, с новою тенью Встретясь, мы спросим: «Что на земле? все так ли, как прежде? Други так ли там любят, как в старые годы любили?» Что же услышим в ответ: по-старому родина наша С новой весною цветет и под осень плодами пестреет, Но друзей уже нет, подобных бывалым; нередко Слушал я, старцы, за полною чашей веселые речи: „Это вино дорогое! — Его молодое хвалили Славные други, Дамет с Палемоном; прошли, пролетели Те времена! Хоть ищи, не найдешь здесь людей, им подобных, Славных и дружбой, и даром чудесным испытывать вина”». 1826 46. МУЗАМ{*}
С благоговейною душой Поэт, упавши на колены, И фимиамом и мольбой Вас призывает, о камены, В свой домик низкий и простой! Придите, девы, воскресить В нем прежний пламень вдохновений И лиру к звукам пробудить: Друг ваш и друг его Евгений Да будет глас ее хвалить. Когда ж весна до вечных льдов Прогонит вьюги и морозы — На ваш алтарь, красу цветов, Положит первые он розы При пеньи радостных стихов. 1821 47. ЭПИГРАММА{*}
Свиток истлевший с трудом развернули. Напрасны усилья: В старом свитке прочли книгу, известную всем. Юноша! к Лиде ласкаясь, ты старого тоже добьешься: Лида подчас и тебе вымолвит слово: люблю. 1826 или 1827 48. СМЕРТЬ{*}
Мы не смерти боимся, но с телом расстаться нам жалко: Так не с охотою мы старый сменяем халат. 1826 или 1827 49. В АЛЬБОМ{*}
О, сила чудной красоты! К любви по опыту холодный, Я забывал, душой свободный, Безумной юности мечты, И пел, товарищам угодный, Вино и дружество — но ты Явилась, душу мне для муки пробудила, И лира про любовь опять заговорила 1821 50. РОМАНС{*}
Прекрасный день, счастливый день И солнце, и любовь! С нагих полей сбежала тень — Светлеет сердце вновь Проснитесь, рощи и поля, Пусть жизнью все кипит: Она моя, она моя! Мне сердце говорит Что вьешься, ласточка, к окну, Что, вольная, поешь? Иль ты щебечешь про весну И с ней любовь зовешь? Но не ко мне,— и без тебя В певце любовь горит: Она моя, она моя! Мне сердце говорит. 1823 51. РОМАНС{*}
Не говори: любовь пройдет, О том забыть твой друг желает; В ее он вечность уповает, Ей в жертву счастье отдает. Зачем гасить душе моей Едва блеснувшие желанья? Хоть миг позволь мне без роптанья Предаться нежности твоей. За что страдать? Что мне в любви Досталось от небес жестоких Без горьких слез, без ран глубоких, Без утомительной тоски? Любви дни краткие даны, Но мне не зреть ее остылой; Я с ней умру, как звук унылый Внезапно порванной струны. 1823 52. ЭПИТАФИЯ{*}
Что жизнь его была? тяжелый сон Что смерть? от грез ужасных пробужденье Впросонках улыбнулся он — И снова, может быть, там начал сновиденье. Между 1814 и 1817 53. ВАКХ{*}
Прощай, Киприда, бог с тобою! С фиалом счастлив я: Двоих дружишь ты меж собою, А Вакхом все друзья. 1815 54. РУССКАЯ ПЕСНЯ{*}
Сиротинушка, девушка! Полюби меня, молодца, Полюбя, приголубливай, Мои кудри расчесывай. Хорошо цветку на поле, Любо пташечке на небе,— Сиротинушке, девушке Веселей того с молодцем. У меня в дому волюшка, От беды оборонушка, Что от дождичка кровелька, От жары дневной ставеньки; От лихой же разлучницы, От лукавой указчицы На воротах замок висит, В подворотенку пес глядит. 1828 55. РУССКАЯ ПЕСНЯ{*}
Скучно, девушки, весною жить одной: Не с кем сладко побеседовать младой. Сиротинушка, на всей земле одна, Подгорюнясь ли присядешь у окна — Под окошком все так весело глядит, И мне душу то веселие томит. То веселье — не веселье, а любовь, От любви той замирает в сердце кровь. И я выду во широкие поля — С них ли негой так и веет на тебя; Свежий запах каждой травки полевой Вреден девице весеннею порой, Хочешь с кем-то этим запахом дышать И другим устам его передавать; Белой груди чем-то сладким тяжело, Голубым очам при солнце не светло. Больно, больно безнадежной тосковать! И я кинусь на тесовую кровать, К изголовью правой щечкою прижмусь И горючими слезами обольюсь. Как при солнце летом дождик пошумит, Травку вспрыснет, но ее не освежит, Так и слезы не свежат меня, младой; Скучно, девушки, весною жить одной! 1824 56. ПУШКИНУ{*}
Кто, как лебедь цветущей Авзонии, Осененный и миртом, и лаврами, Майской ночью при хоре порхающих, В сладких грезах отвилсяот матери, — Тот в советах не мудрствует; на́ стены Побежденных знамена не вешает; Столб кормами судов неприятельских Он не красит пред храмом Ареевым. Флот, с несчетным богатством Америки, С тяжким золотом, купленным кровию, Не взмущает двукраты экватора Для него кораблями бегущими. Но с младенчества он обучается Воспевать красоты поднебесные, И ланиты его от приветствия, Удивленной толпы горят пламенем. И Паллада туманное облако Рассевает от взоров — и в юности Он уж видит священную истину И порок, исподлобья взирающий! Пушкин! Он и в лесах не укроется: Лира выдаст его громким пением, И от смертных восхитит бессмертного Аполлон на Олимп торжествующий. 1815 (?) 57. ХАТА{*}
Скрой меня, бурная ночь! заметай следы мои, вьюга, Ветер холодный, бушуй вкруг хаты Лилеты прекрасной, Месяц свети не свети, а дорогу наверно любовник К робкой подруге найдет. Тихо, дверь, отворись! о Лилета, твой милый с тобою, Нежной, лилейной рукой ты к сердцу его прижимаешь; Что же с перстом на устах, боязливая, смотришь на друга? Или твой Аргус не спит? Бог-утешитель, Морфей, будь хранителем таин Амура! Сны, готовые нас разлучить до скучного утра, Роем тяжелым скорей опуститесь на хладное ложе Аргуса милой моей. Нам ли страшиться любви! счастливец, мои поцелуи Сладко ее усыпят под шумом порывистым ветра; Тихо пробудит ее с предвестницей юного утра Пламенный мой поцелуй! 1815 58. РОМАНС{*}
«Сегодня я с вами пирую, друзья, Веселье нам песни заводит, А завтра, быть может, там буду и я, Откуда никто не приходит!» — Я так беззаботным друзьям говорил Давно,— но от самого детства Печаль в беспокойном я сердце таил Предвестьем грядущего бедства. Друзья мне смеялись и, свежий венец На кудри мои надевая, «Стыдись,— восклицали,— мечтатель-певец! Изменит ли жизнь молодая!» Война запылала, к родным знаменам Друзья, как на пир, полетели; Я с ними — но жребьи, враждебные нам, Мне с ними расстаться велели. В бездействии тяжком я думой следил Их битвы, предтечи победы; Их славою часто я первый живил Родителей грустных беседы. Года пролетали, я часто в слезах Был черной повязкой украшен... Брань стихла, где ж други? лежат на полях, Близь ими разрушенных башен. С тех пор я печально сижу на пирах, Где все мне твердит про былое; Дрожит моя чаша в ослабших руках: Мне тяжко веселье чужое. 1820 или 1821 59. К МАЛЬЧИКУ{*}
Мальчик, солнце встретить должно С торжеством в конце пиров! Принеси же осторожно И скорей из погребов В кубках длинных и тяжелых, Как любила старина, Наших прадедов веселых Пережившего вина. Не забудь края златые Плющем, розами увить! Весело в года седые Чашей молодости пить, Весело, хоть на мгновенье, Бахусом наполнив грудь, Обмануть воображенье И в былое заглянуть. Между 1814 и 1819 60. ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА{*}
Мне минуло шестнадцать лет, Но сердце было в воле; Я думала: весь белый свет — Наш бор, поток и поле. К нам юноша пришел в село: Кто он? отколь? не знаю Но все меня к нему влекло, Все мне твердило: знаю! Его кудрявые власы Вкруг шеи обвивались, Как мак сияет от росы, Сияли, рассыпались. И взоры пламенны его Мне что-то изъясняли; Мы не сказали ничего, Но уж друг друга знали. Куда пойду — и он за мной. На долгую ль разлуку? — Не знаю! только он с тоской Безмолвно жал мне руку. «Что хочешь ты? — спросила я. Скажи, пастух унылый». И с жаром обнял он меня И тихо назвал милой. И мне б тогда его обнять! Но рук не поднимала, На перси потупила взгляд, Краснела, трепетала. Ни слова не сказала я; За что ж ему сердиться? Зачем покинул он меня? И скоро ль возвратится? 1814 61. ПЕСНЯ{*}
«Дедушка! — девицы Раз мне говорили.— Нет ли небылицы Иль старинной были?» — «Как не быть! — уныло Красным отвечал я.— Сердце вас любило,— Так чего не знал я! Было время! где вы, Годы золотые? Как пленяли девы В ваши дни былые! Уж они — старушки; Но от них, порою, Много на подушки Слез пролито мною. Душу волновали Их уста и очи, По огню бежали Дни мои и ночи». «Дедушка,— толпою Девицы вскричали,— Жаль нам, а тобою Бабушки играли! Как не стыдно! злые, Вот над кем шутили! Нет, мы не такие, Мы б тебя любили!» — «Вы б любили? сказки! Веры мне неймется! И на ваши ласки Дедушка смеется». 1820 62. К ДИОНУ{*}
Сядем, любезный Дион, под сенью развесистой рощи, Где, прохлажденный в тени, сверкая, стремится источник,— Там позабудем на время заботы мирские и Вакху Вечера час посвятим. Мальчик, наполни фиал фалернским вином искрометным! В честь вечно юному Вакху осушим мы дно золотое; В чаше, обвитой венком, принеси дары щедрой Помоны,— Вкусны, румяны плоды. Тщетно юность спешит удержать престарелого Хрона, Просит, молит его — не внимая, он далее мчится; Маленький только Эрот смеется, поет и, седого За руку взявши, бежит. Что нам в жизни сей краткой за тщетною славой гоняться, Вечно в трудах только жить, не видеть веселий до гроба? — Боги для счастия нам и веселия дни даровали, Для наслаждений любви. Пой, в хороводе девиц белогрудых, песни веселью, Прыгай под звонкую флейту, сплетяся руками, кружися, И твоя жизнь протечет, как быстро в зеленой долине Скачет и вьется ручей. Друг, за лавровый венок не кланяйся гордым пританам. Пусть за слепою богиней Лициний гоняется вечно, Пусть и обнимет ее. Фортуна косы всеразящей Не отвратит от главы. Что нам богатства искать? им счастья себе не прикупим: Всех на одной ладие, и бедного Ира и Креза, В мрачное царство Плутона, чрез волны ужасного Стикса Старый Харон отвезет. Сядем, любезный Дион, под сенью развесистой рощи, Где, прохлажденный в тени, сверкая, стремится источник,— Там позабудем на время заботы мирские и Вакху Вечера час посвятим. 1814 63. ЭЛЕГИЯ{*}
Когда, душа, просилась ты Погибнуть иль любить, Когда желанья и мечты К тебе теснились жить, Когда еще я не пил слез Из чаши бытия,— Зачем тогда, в венке из роз, К теням не отбыл я! Зачем вы начертались так На памяти моей, Единый молодости знак, Вы, песни прошлых дней! Я горько долы и леса И милый взгляд забыл,— Зачем же ваши голоса Мне слух мой сохранил! Не возвратите счастья мне, Хоть дышит в вас оно! С ним в промелькнувшей старине Простился я давно. Не нарушайте ж, я молю, Вы сна души моей И слова страшного «люблю» Не повторяйте ей! 1821 или 1822 64. КОНЕЦ ЗОЛОТОГО ВЕКА {*}
(Идиллия)Путешественник Нет, не в Аркадии я! Пастуха заунывную песню Слышать бы должно в Египте иль Азии Средней, где рабство Грустною песней привыкло существенность тяжкую тешить Нет, я не в области Реи! о боги веселья и счастья! Может ли в сердце, исполненном вами, найтися начало Звуку единому скорби мятежной, крику напасти? Где же и как ты, аркадский пастух, воспевать научился Песню, противную вашим богам, посылающим радость? Пастух Песню, противную нашим богам! Путешественник, прав ты! Точно, мы счастливы были, и боги любили счастливых: Я еще помню оное светлое время! но счастье (После узнали мы) гость на земле, а не житель обычный. Песню же эту я выучил здесь, а с нею впервые Мы услыхали и голос несчастья, и, бедные дети, Думали мы, от него земля развалится и солнце, Светлое солнце погаснет! Так первое горе ужасно! Путешественник Боги, так вот где впоследнее счастье у смертных гостило! Здесь его след не пропал еще. Старец, пастух сей печальный, Был на про́водах гостя, которого тщетно искал я В дивной Колхиде, в странах атлантидов, гипербореев, Даже у края земли, где обильное розами лето Кратче зимы африканской, где солнце с весною проглянет, С осенью в море уходит, где люди на темную зиму Сном непробудным, в звериных укрывшись мехах, засыпают. Чем же, скажи мне, пастух, вы прогневали бога Зевеса? Горе раздел услаждает; поведай мне горькую повесть Песни твоей заунывной! Несчастье меня научило Живо несчастью других сострадать. Жестокие люди С детства гонят меня далеко от родимого града. Пастух Вечная ночь поглоти города! Из вашего града Вышла беда и на бедную нашу Аркадию! сядем Здесь, на сем береге, против платана, которого ветви Долгою тенью кроют реку́ и до нас досягают.— Слушай же, песня моя тебе показалась унылой? Путешественник Грустной, как ночь! Пастух А ее Амарилла прекрасная пела. Юноша, к нам приходивший из города, эту песню Выучил петь Амариллу, и мы, незнакомые с горем, Звукам незнаемым весело, сладко внимали. И кто бы Сладко и весело ей не внимал? Амарилла, пастушка Пышноволосая, стройная, счастье родителей старых, Радость подружек, любовь пастухов, была удивленье Редкое Зевса творение, чудная дева, которой Зависть не смела коснуться и злоба, зажмурясь, бежала. Сами пастушки с ней не равнялись и ей уступали Первое место с прекраснейшим юношей в плясках вечерних. Но хариты-богини живут с красотой неразлучно — И Амарилла всегда отклонялась от чести излишней. Скромность взамен предпочтенья любовь ото всех получала. Старцы от радости плакали, ею любуясь, покорно Юноши ждали, кого Амарилла сердцем заметит? Кто из прекрасных, младых пастухов назовется счастливцем? Выбор упал не на них! Клянуся богом Эротом, Юноша, к нам приходивший из города, нежный Мелетий, Сладкоречивый, как Эрмий, был Фебу красою подобен, Голосом Пана искусней! Его полюбила пастушка. Мы не роптали! мы не винили ее! мы в забвеньи Даже думали, глядя на них: «Вот Арей и Киприда Ходят по нашим полям и холмам; он в шлеме блестящем, В мантии пурпурной, длинной, небрежно спустившейся сзади, Сжатой камнем драгим на плече белоснежном. Она же В легкой одежде пастушки простой, но не кровь, а бессмертье, Видно, не менее в ней протекает по членам нетленным». Кто ж бы дерзнул и помыслить из нас, что душой он коварен, Что в городах и образ прекрасный и клятвы преступны. Я был младенцем тогда. Бывало, обнявши руками Белые, нежные ноги Мелетия, смирно сижу я, Слушая клятвы его Амарилле, ужасные клятвы Всеми богами: любить Амариллу одну и с нею Жить неразлучно у наших ручьев и на наших долинах. Клятвам свидетелем я был; Эротовым сладостным тайнам Гамадриады присутственны были. Но что ж? и весны он С нею не прожил, ушел невозвратно! Сердце простое Черной измены постичь не умело. Его Амарилла День, и другой, и третий ждет — все напрасно! О всем ей Грустные мысли приходят, кроме измены: не вепрь ли, Как Адониса его растерзал; не ранен ли в споре Он за игру, всех ловче тяжелые круги метая? «В городе, слышала я, обитают болезни! он болен!» Утром четвертым вскричала она, обливаясь слезами: «В город к нему побежим, мой младенец!» И сильно схватила Руку мою и рванула, и с ней мы как вихрь побежали. Я не успел, мне казалось, дохнуть, и уж город пред нами Каменный, многообразный, с садами, столпами открылся: Так облака перед завтрешней бурей на небе вечернем Разные виды с отливами красок чудесных приемлют. Дива такого я и не видывал! Но удивленью Было не время. Мы в город вбежали, и громкое пенье Нас поразило — мы стали. Видим: толпой перед нами Стройные жены проходят в белых как снег покрывалах. Зеркало, чаши златые, ларцы из кости слоновой Женщины чинно за ними несут. А младые рабыни Резвые, громкоголосые, с персей по пояс нагие, Около блещут очами лукавыми в пляске веселой, Скачут, кто с бубном, кто с тирсом, одна ж головою кудрявой Длинную вазу несет и под песню тарелками плещет. Ах, путешественник добрый, что нам рабыни сказали! Стройные жены вели из купальни младую супругу Злого Мелетия.— Сгибли желанья, исчезли надежды! Долго в толпу Амарилла смотрела и вдруг, зашатавшись, Пала. Холод в руках и ногах и грудь без дыханья! Слабый ребенок, не знал я, что делать. От мысли ужасной (Страшной и ныне воспомнить), что более нет Амариллы,— Я не плакал, а чувствовал: слезы, сгустившися в камень, Жали внутри мне глаза и горячую голову гнули. Но еще жизнь в Амарилле, к несчастью ее, пламенела: Грудь у нее поднялась и забилась, лицо загорелось Темным румянцем, глаза, на меня проглянув, помутились. Вот и вскочила, вот побежала из города, будто Гнали ее эвмениды, суровые девы Айдеса! Был ли, младенец, я в силах догнать злополучную деву! Нет... Я нашел уж ее в сей роще, за этой рекою, Где искони возвышается жертвенник богу Эроту, Где для священных венков и цветник разведен благовонный (Встарь, четою счастливой!) и где ты не раз, Амарилла, С верою сердца невинного, клятвам преступным внимала. Зевс милосердый! с визгом каким и с какою улыбкой В роще сей песню она выводила! сколько с корнями Разных цветов в цветнике нарвала и как быстро плела их! Скоро странный наряд изготовила. Целые ветви, Розами пышно облитые, словно роги торчали Дико из вязей венка многоцветного, чуднобольшого; Плющ же широкий цепями с венка по плечам и по персям Длинный спадал и, шумя, по земле волочился за нею. Так разодетая, важно, с поступью Иры-богини, К хижинам нашим пошла Амарилла. Приходит, и что же? Мать и отец ее не узнали; запела, и в старых Трепетом новым забились сердца, предвещателем горя. Смолкла — и в хижину с хохотом диким вбежала, и с видом Грустным стала просить удивленную матерь: «Родная, Пой, если любишь ты дочь, и пляши: я счастли́ва, счастли́ва!» Мать и отец, не поняв, но услышав ее, зарыдали. «Разве была ты когда несчастли́ва, дитя дорогое?» — Дряхлая мать, с напряжением слезы уняв, вопросила. «Друг мой здоров! Я невеста! Из города пышного выйдут Стройные жены, резвые девы навстречу невесте! Там, где он молвил впервые люблю Амарилле-пастушке, Там из-под тени заветного древа, счастливица, вскрикну: Здесь я, здесь я! Вы, стройные жены, вы резвые девы! Пойте: Гимен, Гименей! — и ведите невесту в купальню. Что ж не поете вы, что ж вы не пляшете! Пойте, пляшите!» Скорбные старцы, глядя на дочь, без движенья сидели, Словно мрамор, обильно обрызганный хладной росою. Если б не дочь, но иную пастушку привел Жизнедавец Видеть и слышать такой, пораженной небесною карой, То и тогда б превратились злосчастные в томностенящий, Слезный источник — ныне ж, тихо склоняся друг к другу, Сном последним заснули они. Амарилла запела, Гордым взором наряд свой окинув, и к древу свиданья, К древу любви изменившей пошла. Пастухи и пастушки, Песней ее привлеченные, весело, шумно сбежались С нежною ласкою к ней, ненаглядной, любимой подруге. Но — наряд ее, голос и взгляд... Пастухи и пастушки Робко назад отшатнулись и молча в кусты разбежались. Бедная наша Аркадия! Ты ли тогда изменилась, Наши ль глаза, в первый раз увидавшие близко несчастье, Мрачным туманом подернулись? Вечнозеленые сени, Воды кристальные, все красоты твои страшно поблекли. Дорого боги ценят дары свои! Нам уж не видеть Снова веселья! Если б и Рея с милостью прежней К нам возвратилась, все было б напрасно! Веселье и счастье Схожи с первой любовью. Смертный единожды в жизни Может упиться их полною, девственной сладостью! Знал ты Счастье, любовь и веселье? Так понял, и смолкнем об оном. Страшно поющая дева стояла уже у платана, Плющ и цветы с наряда рвала и ими прилежно Древо свое украшала. Когда же нагнулася с брега, Смело за прут молодой ухватившись, чтоб цепью цветочной Эту ветвь обвязать, до нас достающую тенью, Прут, затрещав, обломился, и с брега она полетела В волны несчастные. Нимфы ли вод, красоту сожалея Юной пастушки, спасти ее думали, платье ль сухое, Кругом широким поверхность воды обхватив, не давало Ей утонуть? не знаю, но долго, подобно наяде, Зримая только по грудь, Амарилла стремленьем неслася, Песню свою распевая, не чувствуя гибели близкой, Словно во влаге рожденная древним отцом Океаном. Грустную песню свою не окончив — она потонула. Ах, путешественник, горько! ты плачешь! беги же отсюда! В землях иных ищи ты веселья и счастья! Ужели В мире их нет и от нас от последних их позвали боги! ПримечаниеЧитатели заметят в конце сей идиллии близкое подражание Шекспирову описанию смерти Офелии. Сочинитель, благоговея к поэтическому дару великого британского трагика, радуется, что мог повторить одно из прелестнейших его созданий.
1828
65. ЭПИЛОГ{*}
Так певал без принужденья, Как на ветке соловей, Я живые впечатленья Полной юности моей. Счастлив другом, милой девы Все искал душою я — И любви моей напевы Долго кликали тебя. 1828 СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИК 1829 ГОДА
1. РУССКАЯ ПЕСНЯ{*}
Как разнесся слух по Петрополю, Слух прискорбнейший россиянину, Что во матушку Москву каменну Взошли варвары иноземныи. То услышавши, отставной сержант Подозвал к себе сына милого, Отдавал ему свой булатный меч И, обняв его, говорил тогда: «Вот, любезный сын, сабля острая, Неприятелей разил коей я, Бывал часто с ней во сражениях, Умирать хотел за отечество И за батюшку царя белого. Но тогда уже перестал служить, Как при Требио калено́ ядро Оторвало мне руку правую. Вот еще тебе копье меткое, С коим часто я в поле ратовал. Оседлай, мой друг, коня доброго, Поезжай разить силы вражески Под знаменами Витгенштеина, Вождя славного войска русского. Не пускай врага разорити Русь Иль пусти его через труп ты свой». 7 сентября 1812 2{*}
От вод холмистых, средиземных Дождливый ветер полетел, Помчался в дол, и тучи темны На небо синее навел. Столетние дубы ломает и гнет И гонит со треском по озеру лед. На Альпах снег звездчатый тая По ребрам гор гремя летит, Река, пределы расширяя, Как море, по лугу бежит. Высокие волны с громадами льда Одна за другою несутся шумя. На каменных столбах широкий Чрез быстру реку мост лежит, И на средине — одинокий Дом бедного пловца стоит. Живет он с детями и с верной женой, Страшися, пловец, быть так <близко> [1] с волной Волна волну предупреждая Кругом уж хижины шумит, И руки кверху поднимая Семья, рыдая, вдаль глядит. О небо! ужели назначено нам Быть лютою жертвой свирепым волнам. Ревели волны, завывали, И по обоим берегам Столбы и своды отрывали И с шумом ластились к стенам, Волны заглушая и бурь грозных вой, Рыдает пловец и с детьми, и с женой. 1812 или 1813 3{*}
— Дщерь хладна льда! Богиня разрушенья, Тебя, россиян мать, на лире воспою, Зима! к тебе летит мое воображенье; Желаю изразить волшебну красоту. Когда, последуя холодному Борею, Опустошаешь ты зеленые луга, Ложася на весь мир, десницею твоею Повсюду сеятся пушистые снега. Дотронешься к водам — и воды каменеют И быстрый ручеек, окован, не журчит; Дотронешься к лесам — и древеса пустеют, Не зе́фир между их, но бурный ветр свистит. Не любишь песен ты, не знаешь хоровода, Унылый соловей вдали отсель поет. В унынии, цепях печалится природа, И солнце красное тебя страшится зреть. Но любишь ты народ, с которым обитаешь, Лиешь в него любовь и грудь его крепишь, Блюдешь, как нежных чад, от бури укрываешь И храбрость на боях в душе его живишь. Недавно с запада, как тучи громоносны, Стремилися враги россиян поразить, Шагнули в их предел — гремят перуны грозны, И зарево Москвы багровое горит. Воззрела мрачно ты — метели зашумели И бури на врагов коварных понеслись, Ступила на луга — и мразы полетели И, как от ветра прах, враги от нас взвились. О муза, возвести, хотя на слабой лире, Ее все прелести, которы видим мы, Когда, одеянна во ледяной порфире, Вселенную тягчит алмазными цепьми. Еще лиется дождь, и листья пожелтелы С дерев развесистых шумя на дол летят, Стоят в безмолвии дождем омыты селы, И в роще хоры птиц, в гнезда́х сидя, молчат. Вдруг снежны облака над полем нанесутся, И снег луга и лес звездча́тый обелит, И мразы бурные от дремоты проснутся И ратовать Борей на землю полетит. Все будто оживет, и вранов стая с криком Чернеющим крылом покроет небеса, И с воем серый волк со взором мрачным, диким, Помчится по холмам с добычею в леса. 1812 или 1813 4{*}
Настанет час ужасной брани, И заструится кровь рекой, Когда порок среди стенаний Восторжествует над землей. Брат кровью брата обагрится, Исчезнет с дружеством любовь, И жизни огнь в отце затмится Рукой неистовой сынов. Вослед, метелями повита, Зима с бореями придет Из мрачных пропастей Коцита И на вселенную падет. Три лета не увидит смертный В полях ни роз, ни васильков, И тихий ветерок вечерний Не будет колебать кустов. Чудовища с цепей сорвутся И полетят на мир толпой. Моря драконом потрясутся, Земля покроется водой. Дуб твердый и ветвисты ивы Со треском на луга падут. Утесы мшисты, горделивы Друг друга в океан сотрут. Свои разрушит Фенрис цепи И до небес разверзнет пасть, И вой поднимется свирепый, И огнь посыпется из глаз. Светильник дня животворящий, Который обтекает свет, Во всем величии горящий, В его ужасный зев падет. 1812 или 1813 5. ПИИТ И ЭХО{*}
П. О лира милая, воспой мне, ах, воспой! Иль оду, иль рондо, иль маленький сонет! Э. . . . . . . . . . . нет. П. Почто несчастного не слушаешь, почто? Ужель не воспоешь ты, лира, никогда? Э. . . . . . . . . . . . да. П. Так я ин рассержусь и лиру изломаю. И ты не тужишь? Э. . . . . . . . . . .шутишь. 1813 года 27 февраля. Лицей. 6. ЭПИТАФИЯ{*}
Прохожий, здесь не стой! беги скорей, уйди, И то на цыпочках и не шелох никак. Подьячий тут лежит — его не разбуди! А то замучает тебя! «понеже так». 27 февраля 1813 7. СТИХИ НА РОЖДЕНИЕ В. К. КЮХЕЛЬБЕКЕРА{*}
Мрак распростерся везде.— И я под крылами Морфея, Скукой вчера отягчен, усыпился и грезил: Будто б муза ко мне на облаке алом слетела, И благодать воцарилась в бедной хате пиита С благоговеньем взирал на прелестны богинины взоры, Руку простер я возжечь фимиам, но рука онемела, Как от волшебной главы злой Медузы сын пропасти лютой. «Феб! — я воскликнул,— почто я последней лишаюся силы? Что отвергаешь мои тебе приносимые жертвы? Или назначил мне рок вовеки не быть твоим сыном?» — «Нет! — мне сказала тогда богиня со пламенным взором,— Ты преступаешь закон — и в неге Морфею предался. Спишь — и твоя на стене пребывает в безмолвии лира! Спишь — и фантазии луч остается тобой не обделан! Встань, отряси от очей последню дремоту, и лирой Превознеси ты тот день, который увидел рожденье, Славой уве́нчанна век еще младого пиита. Да воспоется тобою Вильгельма счастливая участь!» Я встрепенулся, восстал и на лире гремящей Вильгельму Песнь воспел: «О любимец пресветлого Феба, ты счастлив! Музы лелеют тебя и лирою слух твой пленяют! Ты не рожден быть со мною на степени равной Фортуны — Нет! твой удел с Алцеем и Пиндаром равен пребудет, Лирой, как древний Орфей, поколеблешь ты камни и горы! Парки, прядите вы жизнь Вильгельмову многие лета! Дайте, чтоб бедный пиит его славу бессмертну увидел!» Июнь 1813 8. АПОЛОГ{*}
Из ближнего села В Москву на торг пространный Душистые цветы пастушка принесла, Поутру кои набрала Во рощице пространной. «Купите у меня, купите,— говорит Угрюмой госпоже, котора там ходила: Приятным запахом здесь роза всех дарит, Росу вот на себе фиалка сохранила, Она и страз светлей!— Купите сей букет фиалок и лилей» «Ах нет, зачем мне их, когда они увянут И к вечеру сему лить аромат престанут». — «Но я, сударыня, не говорила вам, Дано что от небес бессмертие цветам». ————— Вот то о повестях моих я рассуждаю И им бессмертия вовек не ожидаю. 1813 9. К ГОЛУБКУ{*}
Здесь тихо все, здесь все живет в печали: И рощица, голубчик, где ты жил, И ручеек, где чисту воду пил — Печальны все, что радость нам являли. И там, где счастие мне пел, Сидя на дереве ветвистом, Сшиб ветр его вчера со свистом. Лети отсель! Лети отсель, пусть буду я томиться, Пусть я один здесь слезы буду лить, Нет счастья мне, могу ль на свете жить, Беги меня, приятно ли крушиться. И счастие с тобой имел, Но нет, оно меня кидает Ужель печаль не устрашает? Лети отсель! Лети отсель, и, может быть, весною Услышишь ты страдальца тихий стон, То буду я, скажи: печален он, Не тронься мной, пусть счастие с тобою. Я жить сперва с тобой хотел, Но я печаль лишь умножаю, Ужель тебя не убеждаю? Лети отсель! 1813 10. ЭПИГРАММА{*}
Поэт надутый Клит Навеки заклялся со мною говорить. О Клит возлюбленный! смягчися, умоляю: Я без твоих стихов бессонницей страдаю! <1814> 11. ХЛОЯ{*}
Хлоя старика седого Захотела осмеять И шепнула: «Я драгого Под окошком буду ждать». Вот уж ночь; через долину, То за хо́лмом, то в кустах, Хлоя видит старичину С длинной лестницей в руках. Тихо крадется к окошку, Ставит лестницу — и вмиг, Протянув сухую ножку, К милой полетел старик Близок к месту дорогому, На щеке дрожит слеза. Хлоя зеркало седому Прямо сунула в глаза. И любовник спотыкнулся, Вниз со страха соскочил, Побежал, не оглянулся И забыл, зачем ходил. Хлоя поутру спросила: «Что же, милый, не бывал? Уж не я ль тебя просила И не ты ли обещал?» Зубы в зубы ударяя, Он со страхом отвечал: «Домовой меня, родная, У окна перепугал...» Хоть не рад, но должно, деды, Вас тихонько побранить! Взгляньте в зеркало — вы седы, Вам ли к девушкам ходить? <1814> 12. К ПОЭТУ-МАТЕМАТИКУ{*}
Скажи мне, Финиас любезный! В какие веки неизвестны Была Урания дружна С поэзией голубоокой? Скажи, не вечно ли она Жила не с нею, одиноко, И, в телескоп вперяя око, Небесный измеряла свод И звезд блестящих быстрый ход? Какими же, мой друг! судьбами Ты математик и поэт? Играешь громкими струнами, И вдруг, остановя полет, Сидишь над грифельной доскою, Поддерживая лоб рукою, И пишешь с цифрами ноли, Проводишь длинну апофему, Доказываешь теорему, Тупые, острые углы? Возможно ли, чтобы девица, Как лебедь статна, белолица, Пленилась модником седым, И нежною рукой своею Его бы обнимая шею, В любви жила счастливо с ним? Скажи, как может восхищенье, Души чувствительной стремленье, Тебя с мечтами посещать? Как пишешь громкие ты оды И за пределами природы Миры стремишься населять Людьми, которы неподвластны Ни злу, ни здешним суетам, У них в сердцах — любови храм; Они — все юны, все прекрасны И улыбаются векам, Летящим быстрою стрелою С неумолимою косою? В восторге говорит поэт, Любовь Алине изъясняя: «Небесной красотой сияя, Ты солнца помрачаешь свет! Твои блестящи, черны очи, Как светлый месяц зимней ночи, Кидают огнь из-под бровей!» Но математик важно ей Все опровергнет, все докажет, Определит и солнца свет, И действие лучей покажет Чрез преломленье на предмет; Но, верно, утаит, что взоры Прелестной, райской красоты Воспламеняют камни, горы, И в сердце сладки льют мечты.— Дерзнешь ли, о мой друг любезный! Перед натурой токи слезны Пролив, стремиться к ней душой? На небесах твой путь опасный Препнут и Лев, и Змей ужасный, И лютый Тур поднимет вой! Через линейки, микроскопы, Чрез циркули и телескопы Шагать устанешь, милый друг, И выспренний оставишь круг! Оставишь... и на табурете В своем укромном кабинете Зачнешь считать, чертить, марать — И музу в помощь призывать! И вот, чрез множество мгновений Твои слова от сотрясений К ее престолу долетят. На острый нос очки надвиня, Берет орудии богиня, Межует облаков квадрат. Большие блоки с небесами Соединяются гвоздями И под веревкою скрыпят. И загремела цепь железна; Открылась музе поднебесна И место, где витаешь ты. И Ге́рой облако влечется И ветерком туда, сюда, Колеблясь в бок, в другой, несется, На твой спускаясь кабинет. Вот бледный и дрожащий свет Вдруг осенил твою обитель! Небес веселых мрачный житель Является перед тобой. «Стремись, мой сын, стремись за мной,— Богиня с важностью вещает,— Уже бессмертие тебе Венцы лавровые сплетает! Достигни славы в тишине! С Невтоном испытуй природу, С Бландшардом по небесну своду Как дерзостный орел летай! Бесстрашно измеряй пучину, Скажи всем действиям причину И новы звезды открывай!» И се раскрылся пред тобою Промчавшихся веков завес, И зришь: в священный темный лес Идут ученые толпою. Кружась на ветреных крылах, Волнится перед ними прах — И рвет их толстые творенья. Что делать,— плачут, да идут. И средь такого треволненья Одни — за Алгеброй бегут, Те — Геометрию хватают, Иль, руки опустя, рыдают. Недосягаемый никем Между кремнистыми скалами За Стикса мрачными брегами Главу возносит, как илем, Престол богини измеренья, И Крон не сыплет разрушенья На хладны мраморны столбы! Отсель богиня взор кидает На многочисленны толпы́. Не многих слушает мольбы, Не многих лаврами венчает[1]. Но грянет по струнам поэт И лишь богиню призовет — При звуке сладостныя лиры, Впрягутся в облако зефиры, Крылами дружно размахнут, Помчатся с Пинда, понесут — И вот в эфирном одеяньи, Певец! она перед тобой В венце, в божественном сияньи, Пленяющая красотой! И ты падешь в благоговеньи Перед подругою твоей! Гремишь струнами в восхищеньи, И ты могучий чародей! Не воздух на небе сгущенный, Спираяся между собой, Перуны шлет из тучи темной И проливает дождь рекой,— То гневный Зевс водоточивый На смертный род, всегда кичливый, Льет воды и перун десной Кидает на полки строптивы. И не роса на дол падет, Цветы душисты освежая,— Аврора, урну обнимая, Над прахом сына слезы льет. Не воздух, звуком сотрясенный, К лесам относит голос твой: Ах, нет! под тению священной, Пленясь Нарцизовой красой, Несчастна Нимфа воздыхает И грусть с тобою разделяет. Не солнце, рассевая тень, На землю сводит ясный день,— То Феб прекрасный, сановитый, Лучами светлыми повитый, Удерживая бег коней, У коих пламя из ноздрей, Летит в блестящей колеснице, Последуя младой деннице. Так славный Боало певал, Бросая огнь от громкой лиры; Порок бледнел и трепетал, Внимая грозный глас сатиры. Мессии избранный певец! Ты арфою пленял вселенну; Тебе, хвалой превознесенну, Омиры отдают венец. Пиндара, Флакка победитель, Небесных песней похититель, Державин россов восхищал! Под дланью трепетали струны, На сильных он метал перуны — И добродетель прославлял. И здесь, когда на вражьи строи Летели росские герои, Спасая веру и царя, Любовью к родине горя, В доспехах бранных, под шатрами, Жуковский дивными струнами Мечи ко мщенью извлекал — И враг от сих мечей упал. Но ты сравняешься ли с ними, Когда, то музами водимый, То математикой своей, Со всеми разною стезей Идешь на высоты Парнаса И ловишь сов или Пегаса? Измерь способности свои: Иль время провождай с доскою И треугольники пиши; Иль нежною своей игрою Укрась друзей приятный хор, Сзывая пиэрид собор. <1814> 13. НА ВЗЯТИЕ ПАРИЖА{*}
В громкую цитру кинь персты, богиня! Грянь, да, услышав тебя, все народы Скажут: не то ли перуны Зевеса, Коими в гневе сражает пороки? — Пи́ндара муза тобой побежденна; Ты же не игры поешь Олимпийски, И не царя, с быстротою летяща К цели на добром коне сиракузском, Но Александра, царя миролюбна, Кем семиглавая гидра сраженна! О, вдохновенный певец, Пиндар российский, Державин! Дай мне парящий восторг! Дай, и вовеки прославлюсь, И моя громкая лира Знаема будет везде! Как в баснословные веки Против Зевеса гиганты, Горы кремнисты на горы Ставя, стремились войною, Но Зевс вдруг кинул перуны — Горы в песок превратились, Рухнули с треском на землю И — подавили гигантов,— Галлы подобно на россов летели: Их были горы — народы подвластны! К сердцу России — к Москве, доносили Огнь, пожирающий грады и веси... Царь миролюбный подобен Зевесу Долготерпящу людей зря пороки. Он уж готовил погибель Сизифу, И возжигались блестящи перуны; Враг уж в Москве — и взгремели перуны, Горы его под собою сокрыли. Где же надменный Сизиф? Иль покоряет россиян? — В тяжких ли россы цепях Слезную жизнь провождают? Нет,— гром оружия россов Внемлет пространный Париж! И победитель Парижа, Нежный отец россиянам, Пепел Москвы забывая, С кротостью галлам прощает И как детей их приемлет. Слава герою, который Все побеждает народы Нежной любовью — не силой! Ведай, богиня! Поэт беспристрастный Должен пороки показывать мира. Страха не зная, царю он вещает Правду — не низкие лести вельможи! Я не пою олимпийских героев; Славить не злато меня побуждает,— Нет, только подвиги зря Александра, Цитру златую ему посвящаю! Век на ней буду славить героя И вознесу его имя до неба! Кроткий российский Зевес! Мрачного сердцем Сизифа Ты низложил и теперь, Лавром побед увенчанный, С поля кровавого битвы К верным сынам возвратися! Шлем свой пернатый с забралом, Острый булат и тяжелы Латы сними — и явися В светлой короне, в порфире Ты посреди сынов верных! В мире опять, в благоденстве Царствуй над ними — и слава Будет вовеки с тобою! 1814 14. ПОСЛАНИЕ К А. Д. ИЛЛИЧЕВСКОМУ{*}
Скажи, любезный друг, скажи твою науку, Как пишешь ты стихи, не чувствуя в них скуку, Как рифма под перо сама к тебе идет И за собою сто соотчичей ведет, Как можешь ты писать столь плавно и приятно И слог свой возвышать высоко, но всем внятно. Признаться, прочитав подчас твои стихи, Браню я чистых муз, что так ко мне лихи, Что, не внимаючи мне, бедному поэту, Дают мои стихи на посмеянье свету! Поверишь ли — весь день я с места не схожу И за труды мои уродов лишь рожу. Кряхчу над рифмою, над мерою проклятой, Ругая Пинд и муз, весь яростью объятый. А иногда в саду под ивою сижу И на гору Парнас, зеваючи, гляжу, Настрою лиру лишь и напишу: «баллада», Взбренчу — струна вдруг хлоп — сбиваюся я с лада, «О лира злобная!» — с досадой я кричу И с Пинда лбом на низ без памяти лечу. Почто я не могу быть равен с тем поэтом, За масленицу кто одобрен целым светом, Иль тем, кто в мир рожден, чтоб лирой нас пленять И музою своей, как куколкой, играть; Иль тем, Полорда кто приятно так представил, Или Пожарского кто прозою прославил, Кто Изяслава нам приятно так воспел, Сердца Силистрией, Москвою нам согрел; Кто о Европе на<м> <в> журнале возвещает Иль в роще Марьиной кто сильно так рыдает, Иль тем, кто так весну нам красно описал, Иль <...> на свете нам кто с мудрецом певал; Иль тем, чей Алманзор, чьи Алпы и чья белка, Теласко чей велик, как крепкий дуб иль елка. Нет, не могу никак быть с ними наряду, И, точно сирота, я на Парнас бреду. Тебя, любезный друг, тебя прошу усердно, Со мною ежели сидеть тебе не вредно, То научи меня, как рифму к рифме шить И оду полную стихами как набить. 1814 15. ТРИОЛЕТ К<НЯЗЮ> ГОРЧАКОВУ{*}
Тебе желаю, милый князь, Чтобы отныне жил счастливо, Звездами, почестьми гордясь! Тебе желаю, милый князь, Видать любовь от черных глаз: То для тебя, ей-ей, не диво. Тебе желаю, милый князь, Чтобы отныне жил счастливо! 30 августа 1814
