Почто меня от Аполлона, Меркурий! ты ведешь с собой, Средь пышного торговли трона Мне кажешь ворох золотой? Сбирать, завидовать — измлада Я не привык, и не хочу. Богатство ль старику награда? Давно с презреньем я топчу Его всю прелесть равнодушно. Коль я здоров, хлеб-соль имею, И дар мне дан судьи, певца, И челобитчиков я смею Встречать с переднего крыльца, И к небогатому богатый За нуждою ко мне идет, За храм — мои просты палаты, За золото — солому чтет, — На что же мне твоя излишность? Но ах! когда я стал послушен Тебе, мой вождь и бог златой, — То будь и ты великодушен И мой не отними покой; Но хлопотать когда устану, Весь день быв жертвой и игрой Среброчешуйну океану, — Позволь, как грянет гром, домой Пришедшему обнять мне музу. Да вместо виста и бостону Я с ней на лире порезвлюсь, Монаршу, божеску закону, Суду и правде поучусь; Не дам волкам овечки скушать; А ты, коль хочешь одолжить, Приди моей сей песни слушать, Посеребрить, позолотить Мою трубу Екатерине. 1794 Буря
Судно, по морю носимо, Реет между черных волн; Белы горы идут мимо, В шуме их — надежд я полн. Кто из туч бегущий пламень Гасит над моей главой? Чья рука за твердый камень Малый челн заводит мой? Ты, творец, господь всесильный, Без которого и влас Не погибнет мой единый, Ты меня от смерти спас! Ты мне жизнь мою пробавил, Весь мой дух тебе открыт; В сонм вельмож меня поставил, — Будь средь них мой вождь и щит. 1794 Призывание и явление Плениры
Приди ко мне, Пленира, В блистании луны, В дыхании зефира, Во мраке тишины! Приди в подобьи тени, В мечте иль легком сне И, седши на колени, Прижмися к сердцу мне; Движения исчисли, Вздыхания измерь И все мои ты мысли Проникни и поверь: Хоть острый серп судьбины Моих не косит дней, Но нет уж половины Во мне души моей. Я вижу, ты в тумане Течешь ко мне рекой, Пленира! на диване Простерлась надо мной, И легким осязаньем Уст сладостных твоих, Как ветерок дыханьем, В объятиях своих Меня ты утешаешь И шепчешь нежно в слух: «Почто так сокрушаешь Себя, мой милый друг? Нельзя смягчить судьбину, Ты сколько слез ни лей; Миленой половину Займи души твоей». 1794 Пчелка
Пчелка златая! Что ты жужжишь? Всё вкруг летая, Прочь не летишь? Или ты любишь Лизу мою? Соты ль душисты В желтых власах, Розы ль огнисты В алых устах, Сахар ли белый Грудь у нее? Пчелка златая! Что ты жужжишь? Слышу, вздыхая, Мне говоришь: «К меду прилипнув, С ним и умру». 1794 Вельможа
Не украшение одежд Моя днесь муза прославляет, Которое, в очах невежд, Шутов в вельможи наряжает; Не пышности я песнь пою; Не истуканы за кристаллом, В кивотах блещущи металлом, Услышат похвалу мою. Хочу достоинствы я чтить, Которые собою сами Умели титлы заслужить Похвальными себе делами; Кого ни знатный род, ни сан, Ни счастие не украшали; Но кои доблестью снискали Себе почтенье от граждан. Кумир, поставленный в позор, Несмысленную чернь прельщает; Но коль художников в нем взор Прямых красот не ощущает, — Се образ ложныя молвы, Се глыба грязи позлащенной! И вы, без благости душевной, Не все ль, вельможи, таковы? Не перлы перские на вас И не бразильски звезды ясны, — Для возлюбивших правду глаз Лишь добродетели прекрасны, Они суть смертных похвала. Калигула! твой конь в Сенате Не мог сиять, сияя в злате: Сияют добрые дела. Осел останется ослом, Хотя осыпь его звездами; Где должно действовать умом, Он только хлопает ушами. О! тщетно счастия рука, Против естественного чина, Безумца рядит в господина Или в шумиху дурака. Каких ни вымышляй пружин, Чтоб мужу бую умудриться, Не можно век носить личин, И истина должна открыться. Когда не сверг в боях, в судах, В советах царских, супостатов, — Всяк думает, что я Чупятов В мароккских лентах и звездах. Оставя скипетр, трон, чертог, Быв странником, в пыли и в поте, Великий Петр, как некий бог, Блистал величеством в работе: Почтен и в рубище герой! Екатерина в низкой доле И не на царском бы престоле Была великою женой. И впрямь, коль самолюбья лесть Не обуяла б ум надменный, — Что наше благородство, честь. Как не изящности душевны? Я князь — коль мой сияет дух; Владелец — коль страстьми владею; Болярин — коль за всех болею, Царю, закону, церкви друг. Вельможу должны составлять Ум здравый, сердце просвещенно; Собой пример он должен дать, Что звание его священно, Что он орудье власти есть, Подпора царственного зданья; Вся мысль его, слова, деянья Должны быть — польза, слава, честь. А ты, вторый Сарданапал! К чему стремишь всех мыслей беги? На то ль, чтоб век твой протекал Средь игр, средь праздности и неги? Чтоб пурпур, злато всюду взор В твоих чертогах восхищали, Картины в зеркалах дышали, Мусия, мрамор и фарфор? На то ль тебе пространный свет, Простерши раболепны длани, На прихотливый твой обед Вкуснейших яств приносит дани, Токай — густое льет вино, Левант — с звездами кофе жирный, Чтоб не хотел за труд всемирный Мгновенье бросить ты одно? Там воды в просеках текут И, с шумом вверх стремясь, сверкают; Там розы средь зимы цветут И в рощах нимфы воспевают На то ль, чтобы на всё взирал Ты оком мрачным, равнодушным, Средь радостей казался скучным И в пресыщении зевал? Орел, по высоте паря, Уж солнце зрит в лучах полдневных, — Но твой чертог едва заря Румянит сквозь завес червленных; Едва по зыблющим грудям С тобой лежащая Цирцеи Блистают розы и лилеи, Ты с ней покойно спишь, — а там? А там израненный герой, Как лунь во бранях поседевший, Начальник прежде бывший твой, — В переднюю к тебе пришедший Принять по службе твой приказ, — Меж челядью твоей златою, Поникнув лавровой главою, Сидит и ждет тебя уж час! А там — вдова стоит в сенях И горьки слезы проливает, С грудным младенцем на руках, Покрова твоего желает. За выгоды твои, за честь Она лишилася супруга; В тебе его знав прежде друга, Пришла мольбу свою принесть. А там — на лестничный восход Прибрел на костылях согбенный Бесстрашный, старый воин тот, Тремя медальми украшенный, Которого в бою рука Избавила тебя от смерти: Он хочет руку ту простерти Для хлеба от тебя куска. А там, — где жирный пес лежит, Гордится вратник галунами, — Заимодавцев полк стоит, К тебе пришедших за долгами. Проснися, сибарит! — Ты спишь Иль только в сладкой неге дремлешь, Несчастных голосу не внемлешь И в развращенном сердце мнишь: «Мне миг покоя моего Приятней, чем в исторьи веки; Жить для себя лишь одного, Лишь радостей уметь пить реки, Лишь ветром плыть, гнесть чернь ярмом; Стыд, совесть — слабых душ тревога! Нет добродетели! нет бога!» — Злодей, увы! — И грянул гром. Блажен народ, который полн Благочестивой веры к богу, Хранит царев всегда закон, Чтит нравы, добродетель строгу Наследным перлом жен, детей, В единодушии — блаженство, Во правосудии — равенство, Свободу — во узде страстей! Блажен народ! — где царь главой, Вельможи — здравы члены тела, Прилежно долг все правят свой, Чужого не касаясь дела; Глава не ждет от ног ума И сил у рук не отнимает, Ей взор и ухо предлагает, — Повелевает же сама. Сим твердым узлом естества Коль царство лишь живет счастливым, — Вельможи! — славы, торжества Иных вам нет, как быть правдивым; Как блюсть народ, царя любить, О благе общем их стараться; Змеей пред троном не сгибаться, Стоять — и правду говорить. О росский бодрственный народ, Отечески хранящий нравы! Когда расслаб весь смертных род, Какой ты не причастен славы? Каких в тебе вельможей нет? — Тот храбрым был средь бранных звуков; Здесь дал бесстрашный Долгоруков Монарху грозному ответ. И в наши вижу времена Того я славного Камилла, Которого труды, война И старость дух не утомила. От грома звучных он побед Сошел в шалаш свой равнодушно, И от сохи опять послушно Он в поле Марсовом живет. Тебе, герой! желаний муж! Не роскошью, вельможа славный; Кумир сердец, пленитель душ, Вождь, лавром, маслиной венчанный! Я праведну здесь песнь воспел. Ты ею славься, утешайся, Борись вновь с бурями, мужайся, Как юный возносись орел. Пари — и с высоты твоей По мракам смутного эфира Громовой пролети струей И, опочив на лоне мира, Возвесели еще царя. — Простри твой поздный блеск в народе, Как отдает свой долг природе Румяна вечера заря. 1794 Мой истукан
Готов кумир, желанный мною, Рашетт его изобразил! Он хитрою своей рукою Меня и в камне оживил. Готов кумир! — И будет чтиться Искусство Праксителя в нем, — Но мне какою честью льститься В бессмертном истукане сем? Без славных дел, гремящих в мире, Ничто и царь в своем кумире. Ничто! и не живет тот смертный, О ком ни. малой нет молвы, Ни злом, ни благом не приметный, Во гробе погребен живый. Но ты, о зверских душ забава! Убийство! — я не льщусь тобой, Батыев и Маратов слава Во ужас дух приводит мой; Не лучше ли мне быть забвенну, Чем узами сковать вселенну? Злодейства малого мне мало, Большого делать не хочу; Мне скиптра небо не вручало, И я на небо не ропчу. Готов я управляться властью; А если ею и стеснюсь Чрез зло, — моей я низкой частью С престолом света не сменюсь. Та мысль всех казней мне страшнее: Представить в -вечности злодея! Злодей, который самолюбью И тайной гордости своей Всем жертвует; его орудью Преграды нет, алчбе — цепей; Внутрь совестью своей размучен, Вне с радостью губит других; Пусть дерзостью, удачей звучен, Но не велик в глазах моих. Хотя бы богом был он злобным, Быть не хочу ему подобным. Легко злом мир греметь заставить, До Герострата только шаг; Но трудно доблестью прославить И воцарить себя в сердцах: Век должно добрым быть нам тщиться, И плод нам время даст одно; На зло лишь только бы решиться, И вмиг соделано оно. Редка на свете добродетель, И редок благ прямых содетель. Он редок! — Но какая разность Меж славой доброй и худой? Чтоб имя приобресть нам, знатность, И той греметь или другой, Не все ль равно? — Когда лишь будет Потомство наши знать дела, И злых и добрых не забудет. Ах, нет! — природа в нас влила С душой и отвращенье к злобе, Любовь к добру — и сущим в гробе. Мне добрая приятна слава, Хочу я человеком быть, Которого страстей отрава Бессильна сердце развратить; Кого ни мзда не ослепляет, Ни сан, ни месть, ни блеск порфир; Кого лишь правда научает, Любя себя, любить весь мир Любовью мудрой, просвещенной, По добродетели священной. По ней, котора составляет Вождей любезных и царей; По ней, котора извлекает Сладчайши слезы из очей. Эпаминонд ли защититель Или благотворитель Тит, Сократ ли, истины учитель, Или правдивый Аристид, — Мне все их имена почтенны И истуканы их священны. Священ мне паче зрак героев. Моих любезных сограждан, Пред троном, на суде, средь боев Душой великих россиян. Священ! — Но если здесь я чести Современных не возвещу, Бояся подозренья в лести, — То вас ли, вас ли умолчу, О праотцы! делами славны, Которых вижу истуканы? А если древности покровом Кто предо мной из вас и скрыт, В венце оливном и лавровом Великий Петр как жив стоит; Монархи мудры, милосерды, За ним отец его и дед; Отечества подпоры тверды, Пожарский, Минин, Филарет, И ты, друг правды, Долгоруков! Достойны вечной славы звуков. Достойны вы! — Но мне ли права Желать — быть с вами на ряду? Что обо мне расскажет слава, Коль я безвестну жизнь веду? Не спас от гибели я царства, Царей на трон не возводил, Не стер терпением коварства, Богатств моих не приносил На жертву, в подкрепленье трона, И защитить не мог закона. Увы! — Почто ж сему болвану На свете место занимать, Дурную, лысу обезьяну На смех ли детям представлять, Чтоб видели меня потомки Под паутиною в пыли, Рабы ступали на обломки Мои, лежащи на земли? Нет! лучше быть от всех забвенным, Чем брошенным и ввек презренным. Разбей же, мой вторый создатель, Разбей мой истукан, Рашетт! Румянцева лица ваятель Себе мной чести не найдет; Разбей! — Или постой немного; Поищем, нет ли дел каких, По коим бы, хотя не строго Судя о качествах моих, Ты мог ответствовать вселенной За труд, над мною понесенной. Поищем! — Нет. — Мои безделки Безумно столько уважать, Дела обыкновенны мелки, Чтоб нас заставить обожать; Хотя б я с пленных снял железы, Закон и правду сохранил, Отер сиротски, вдовьи слезы, Невинных оправдатель был, Орган монарших благ и мира, — Не стоил бы и тут кумира. Не стоил бы: все знаки чести, Дозволенны самим себе, Плоды тщеславия и лести, Монарх! постыдны и тебе. Желает хвал, благодаренья Лишь низкая себе душа, Живущая из награжденья, — По смерти слава хороша; Заслуги в гробе созревают, Герои в вечности сияют. Но если дел и не имею, За что б кумир мне посвятить, — В достоинство вменить я смею, Что знал достоинствы я чтить, Что мог изобразить Фелицу, Небесну благость во плоти, Что пел я россов ту царицу, Какой другой нам не найти Ни днесь, ни впредь в пространстве мира: Хвались моя, хвались тем, лира! Хвались! — и образ мой скудельной В храм славы возноси с собой; Ты можешь быть столь дерзновенной, Коль тихой некогда слезой Ты взор кропя Екатерины Могла приятною ей быть; Взносись, и достигай вершины, Чтобы на ней меня вместить, Завистников моих к досаде, В ее прекрасной колоннаде. На твердом мраморном помосте, На мшистых сводах меж столпов, В меди, в величественном росте, Под сенью райских вкруг дерев, Поставь со славными мужами! Я стану с важностью стоять; Как от зарей всяк день лучами, От светлых царских лиц блистать, Не движим вихрями, ни громом, Под их божественным покровом. Прострется облак благовонный, Коврами вкруг меня цветы. — Постой, пиит, восторга полный! Высоко залетел уж ты; В пыли валялись и Омиры. Потомство — грозный судия: Оно рассматривает лиры, Услышит глас и твоея, И пальмы взвесит и перуны, Кому твои гремели струны. Увы! легко случиться может, Поставят и тебя льстецом; Кого днесь тайно злоба гложет, Тот будет завтра въявь врагом; Трясут и троны люди злые: То, может быть, и твой кумир Через решетки золотые Слетит и рассмешит весь мир, Стуча с крыльца ступень с ступени, И скатится в древесны тени. Почто ж позора ждать такого? Разбей, Рашетт, мои черты! Разбей! — Нет, нет; еще полслова Позволь сказать себе мне ты. Пусть тот, кто с большим дарованьем Мог добродетель прославлять, С усерднейшим, чем я, стараньем Желать добра и исполнять, Пусть тот, не медля, и решится, — И мой кумир им сокрушится. Я рад отечества блаженству: Дай больше, небо, таковых, Российской силы к совершенству, Сынов ей верных и прямых! Определения судьбины Тогда исполнятся во всем; Доступим мира мы средины, С Гангеса злато соберем; Гордыню усмирим Китая, Как кедр, наш корень утверждая. Тогда, каменосечец хитрый! Кумиры твоего резца Живой струей испустят искры И в внучатах возжгут сердца. Смотря на образ Марафона, Зальется Фемистокл слезой, Отдаст Арману Петр полтрона, Чтоб править научил другой; В их урнах фениксы взродятся И вслед их славы воскрылятся. А ты, любезная супруга! Меж тем возьми сей истукан; Спрячь для себя, родни и друга Его в серпяный твой диван; И с бюстом там своим, мне милым, Пред зеркалом их в ряд поставь, Во знак, что с сердцем справедливым Не скрыт наш всем и виден нрав. Что слава! — Счастье нам прямое Жить с нашей совестью в покое. 1794 Ласточка
О домовитая Ласточка! О милосизая птичка! Грудь красно-бела, касаточка, Летняя гостья, певичка! Ты часто по кровлям щебечешь, Над гнездышком сидя поешь, Крылышками движешь, трепещешь, Колокольчиком в горлышке бьешь. Ты часто по воздуху вьешься, В нем смелые круги даешь; Иль стелешься долу, несешься, Иль в небе простряся плывешь. Ты часто во зеркале водном Под рдяной играешь зарей, На зыбком лазуре бездонном Тенью мелькаешь твоей. Ты часто, как молния, реешь Мгновенно туды и сюды; Сама за собой не успеешь Невидимы видеть следы, — Но видишь там всю ты вселенну, Как будто с высот на ковре: Там башню, как жар, позлащенну, В чешуйчатом флот там сребре; Там рощи в одежде зеленой, Там нивы в венце золотом, Там холм, синий лес отдаленный, Там мошки толкутся столпом; Там гнутся с утеса в понт воды, Там ластятся струи к берегам. Всю прелесть ты видишь природы, Зришь лета роскошного храм; Но видишь и бури ты черны И осени скучной приход; И прячешься в бездны подземны, Хладея зимою, как лед. Во мраке лежишь бездыханна, — Но только лишь придет весна И роза вздохнет лишь румяна, Встаешь ты от смертного сна; Встанешь, откроешь зеницы И новый луч жизни ты пьешь; Сизы расправя косицы, Ты новое солнце поешь. Душа моя! гостья ты мира: Не ты ли перната сия? — Воспой же бессмертие, лира! Восстану, восстану и я, — Восстану — и в бездне эфира Увижу ль тебя я, Пленира? 1792; 1794 На смерть Катерины Яковлевны, 1794 году июля 15 дня приключившуюся
Уж не ласточка сладкогласная, Домовитая со застрехи, Ах! моя милая, прекрасная Прочь отлетела, — с ней утехи. Не сияние луны бледное Светит из облака в страшной тьме, Ах! лежит ее тело мертвое, Как ангел светлый во крепком сне. Роют псы землю, вкруг завывают, Воет и ветер, воет и дом; Мою милую не пробуждают; Сердце мое сокрушает гром! О ты, ласточка сизокрылая! Ты возвратишься в дом мой весной; Но ты, моя супруга милая, Не увидишься век уж со мной. Уж нет моего друга верного, Уж нет моей доброй жены, Уж нет товарища бесценного, Ах, все они с ней погребены. Все опустело! Как жизнь мне снести? Зельная меня съела тоска. Сердца, души половина, прости, Скрыла тебя гробова доска. 1794 К лире
Звонкоприятная лира! В древни златые дни мира Сладкою силой твоей Ты и богов, и царей, Ты и народы пленяла. Глас тихострунный твой, звоны, Сердце прельщающи тоны С дебрей, вертепов, степей Птиц созывали, зверей, Холмы и дубы склоняли. Ныне железные ль веки? Тверже ль кремней человеки? Сами не знаясь с тобой, Свет не пленяют игрой, Чужды красот доброгласья. Доблестью чужды пленяться, К злату, к сребру лишь стремятся, Помнят себя лишь одних; Слезы не трогают их, Вопли сердец не доходят. Души все льда холоднее. В ком же я вижу Орфея? Кто Аристон сей младой? Нежен лицом и душой. Нравов благих преисполнен? Кто сей любитель согласья? Скрытый зиждитель ли счастья? Скромный смиритель ли злых? Дней гражданин золотых, Истый любимец Астреи! 1794 Соловей
На холме, сквозь зеленой рощи, При блеске светлого ручья, Под кровом тихой майской нощи, Вдали я слышу соловья. По ветрам легким, благовонным То свист его, то звон летит, То, шумом заглушаем водным, Вздыханьем сладостным томит. Певец весенних дней пернатый, Любви, свободы и утех! Твой глас отрывный, перекаты От грома к нежности, от нег Ко плескам, трескам и перунам, Средь поздних, ранних красных зарь, Раздавшись неба по лазурям, В безмолвие приводят тварь. Молчит пустыня, изумленна, И ловит гром твой жадный слух На крыльях эха раздробленна Пленяет песнь твоя всех дух. Тобой цветущий дол смеется, Дремучий лес пускает гул; Река бегущая чуть льется, Стоящий холм чело нагнул. И, свесясь со скалы кремнистой, Густокудрява мрачна ель Напев твой яркий, голосистый И рассыпную звонку трель, Как очарованна, внимает. Не смеет двигнуться луна И свет свой слабо ниспускает; Восторга мысль моя полна! Какая громкость, живость, ясность В созвучном пении твоем, Стремительность, приятность, каткость Между колен и перемен! Ты щелкаешь, крутишь, поводишь, Журчишь и стонешь в голосах; В забвенье души ты приводишь И отзываешься в сердцах. О! если бы одну природу С тобою взял я в образец, Воспел богов, любовь, свободу, — Какой бы славный был певец! В моих бы песнях жар и сила И чувствы были вместо слов; Картину, мысль и жизнь явила Гармония моих стихов. Тогда б подобно Тимотею, В шатре персидском я возлег И сладкой лирою моею Царево сердце двигать мог: То, вспламеня любовной страстью, К Таисе бы его склонял; То, возбудя грозой, напастью, Копье ему на брань вручал. Тогда бы я между прудами На мягку мураву воссел И арфы с тихими струнами Приятность сельской жизни пел; Тогда бы нимфа мне внимала, Боясь в зерцало вод взглянуть; Сквозь дымку бы едва дышала Ее высока, нежна грудь. Иль храбрых россиян делами Пленясь бы, духом возлетал, Героев полк над облаками В сиянье звезд я созерцал; О! коль бы их воспел я сладко, Гремя поэзией моей Отважно, быстро, плавно, кратко, Как ты, о дивный соловей! 1794 На кончину великой княжны Ольги Павловны
Ночь лишь седьмую Мрачного трона Степень прешла, С росска Сиона Звезду златую Смерть сорвала. Луч, покатяся С синего неба, В бездне погас! Утрення, ясна, Тень золотая! Краток твой блеск. Ольга прекрасна, Ольга драгая! Тень твой был век. Что твое утро В вечности целой? Меней, чем миг! Юная роза Лишь развернула Алый шипок, Вдруг от мороза В лоне уснула, Свянул цветок: Так и с царевной; Нет уж в ней жизни, Смерть на челе! К отчему лону, К матери нежной, К братьям, сестрам, К скипетру, трону, К бабке любезной, К верным рабам, Милый младенец! Ты уж с улыбкой Рук не прострешь. Лик полутонный, Тихое пенье, Мрачность одежд, Вздохи и стоны, Слезно теченье, В дыме блеск свеч, Норда царицы Бледность, безмолвье — Страшный позор! Где вы стеснились? Что окружили? Чей видим труп? Иль вы забылись, В гроб положили Спящего тут Ангела в теле? — Ольга прекрасна Ангел был наш. Вижу в сиянье Грады эфира, Солнцы кругом! Вижу собранье Горнего мира; Ангелов сонм, Руки простерши, Ольгу приемлют В светлый свой полк. Вижу блажениу Чистую душу Всю из огня, В свет облеченну! В райскую кущу Идет дитя; Зрит на Россию, Зрит на Петрополь, Зрит на родных, Зрит на пииту, Жизнь и успенье Кто ее пел, Чей в умиленье Дождь на ланиту Искрой летел; Слышит звук лиры, Томные гласы Песни моей. Мира содетель, Святость и прочность Царства суть чьи! Коль добродетель И непорочность Слуги твои, Коих ко смертным Ты посылаешь Стражами быть, — Даждь, да над нами Ольги блаженной Плавает дух; Чтоб, как очами, Над полвселенной Неба сей друг Зрел нас звездами, Дланью багряной Сыпал к нам свет. Племя Петрово, Екатерины Здравьем чело, Сень бы Лаврова, Мирные крины — Всё нам цвело; Дни бы златые, Сребряны росы С облак лились. Не было б царства В свете другого Счастливей нас; Яда коварства, Равенства злого, Буйства зараз, Вольности мнимой, Ангел хранитель, Нас ты избавь! И средь эфира, В дебри тьмозвездной, В райской тиши, Где днесь Пленира, Друг мой любезной, Сердца, души В ней половину, Гений России, Призри мою! 1795 Приглашение к обеду
Шекснинска стерлядь золотая, Каймак и борщ уже стоят; В крафинах вина, пунш, блистая То льдом, то искрами, манят; С курильниц благовоньи льются, Плоды среди корзин смеются, Не смеют слуги и дохнуть, Тебя стола вкруг ожидая; Хозяйка статная, младая Готова руку протянуть. Приди, мой благодетель давный, Творец чрез двадцать лет добра! Приди — и дом, хоть не нарядный, Без резьбы, злата и сребра, Мой посети; его богатство — Приятный только вкус, опрятство И твердый мой, нельстивый нрав; Приди от дел попрохладиться, Поесть, попить, повеселиться, Без вредных здравию приправ. Не чин, не случай и не знатность На русский мой простой обед Я звал, одну благоприятность: А тот, кто делает мне вред, Пирушки: сей не будет зритель. Ты, ангел мой, благотворитель! Приди — и насладися благ; А вражий дух да отженется, Моих порогов не коснется Ничей недоброхотный шаг! Друзьям моим я посвящаю, Друзьям и красоте сей день; Достоинствам я цену знаю И знаю то, что век наш тень; Что лишь младенчество проводим — Уже ко старости приходим, И смерть к нам смотрит чрез забор. Увы! — то как не умудриться Хоть раз цветами не увиться И не оставить мрачный взор? Слыхал, слыхал я тайну эту, Что иногда грустит и царь; Ни ночь, ни день покоя нету, Хотя им вся покойна тварь. Хотя он громкой славой знатен, Но, ах! — и трон всегда ль приятен Тому, кто век свой в хлопотах? Тут зрит обман, там зрит упадок: Как бедный часовой тот жалок, Который вечно на часах! Итак, доколь еще ненастье Не помрачает красных дней, И приголубливает счастье, И гладит нас рукой своей; Доколе не пришли морозы, В саду благоухают розы, Мы поспешим их обонять. Так! будем жизнью наслаждаться И тем, чем можем, утешаться, По платью ноги протягать. А если ты иль кто другие Из званых милых мне гостей, Чертоги предпочтя златые И яствы сахарны царей, Ко мне не срядитесь откушать, — Извольте мой вы толк прослушать: Блаженство не в лучах порфир, Не в вкусе яств, не в неге слуха, Но в здравьи и спокойстве духа, — Умеренность есть лучший пир. 1795 Фельдмаршалу графу Александру Васильевичу Суворову-Рымникскому на пребывание его в Таврическом дворце 1795 года
Когда увидит кто, что в царском пышном доме По звучном громе Марс почиет на соломе, Что шлем его и меч хоть в лаврах зеленеют, Но гордость с роскошью повержены у ног, И доблести затмить лучи богатств не смеют, — Не всяк ли скажет тут, что браней страшный бог. Плоть Эпиктетову прияв, преобразился, Чтоб мужества пример, воздержности подать, Как внешних супостат, как внутренних сражать? Суворов! страсти кто смирить свои решился, Легко тому страны и царства покорить, Друзей и недругов себя заставить чтить 1795 Анакреон у печки
Случись Анакреону Марию посещать; Меж ними Купидону, Как бабочке, летать. Летал божок крылатый Красавицы вокруг, И стрелы он пернаты Накладывал на лук, Стрелял с ее небесных И голубых очей, И с роз в устах прелестных, И на грудях с лилей. Но арфу как Мария Звончатую взяла И в струны золотыя Свой голос издала, — Под алыми перстами Порхал резвее бог, Острейшими стрелами Разил сердца и жёг. Анакреон у печки Вздохнул тогда сидя, «Как бабочка от свечки, Сгорю, — сказал, — и я». 1795 Гостю
Сядь, милый гость! здесь на пуховом Диване мягком, отдохни; В сем тонком пологу, перловом, И в зеркалах вокруг, усни; Вздремли, после стола немножко Приятно часик похрапеть: Златой кузнечик, сера мошка Сюда не могут залететь. Случится, что из снов прелестных Приснится здесь тебе какой: Хоть клад из облаков небесных Златой посыплется рекой, Хоть девушки мои домашни Рукой тебе махнут, — я рад: Любовные приятны шашни, И поцелуй в сей жизни клад. Около 1795 Хариты
По следам Анакреона Я хотел воспеть харит, Феб во гневе с Геликона Мне предстал и говорит: «Как! и ты уже небесных Дев желаешь воспевать? — Столько прелестей бессмертных Хочет смертный описать! Но бывал ли на высоком Ты Олимпе у богов? Обнимал ли бренным оком Ты веселье их пиров? Видел ли харит пред ними, Как под звук приятных лир, Плясками они своими Восхищают горний мир; Как с протяжным тихим тоном Важно павами плывут; Как с веселым быстрым звоном Голубками воздух вьют; Как вокруг они спокойно Величавый мещут взгляд; Как их всех движеньи стройно Взору, сердцу говорят? Как хитоны их эфирны, Льну подобные власы, Очи светлые, сафирны Помрачают всех красы? Как богини всем собором Признают: им равных нет, И Минерва важным взором Улыбается им вслед? Словом: видел ли картины, Непостижные уму?» — «Видел внук Екатерины», — Я ответствовал ему. Бог Парнаса усмехнулся, Дав мне лиру, отлетел. — Я струнам ее коснулся И младых харит воспел. 1795 Флот
Он, белыми взмахнув крылами По зыблющей равнине волн, Пошел, — и следом пена рвами И с страшным шумом искры, огнь Под ним в пучине загорелись, С ним рядом тень его бежит; Ширинки с шлемов распростерлись, Горе пред ним орел парит. Водим Екатерины духом, Побед и славы громкий сын, Ступай еще, и землю слухом Наполнь, о росский исполин! Ты смело Сциллы и Харибды И свет весь прежде проходил: То днесь препятств какие виды? И кто тебе их положил? Ступай — и стань средь океана, И брось твоих гортаней гром: Европа, злобой обуянна, И гидр лилейных бледный сонм От гроз твоих да потрясется, Проснется Людвиг звуком лир! Та дщерью божьей наречется, Кто даст смущенным царствам мир. 1795 Павлин
Какое гордое творенье, Хвост пышно расширяя свой, Черно-зелены в искрах перья Со рассыпною бахромой Позадь чешуйной груди кажет, Как некий круглый, дивный щит? Лазурно-сизы-бирюзовы На каждого конце пера, Тенисты круги, волны новы Струиста злата и сребра: Наклонит — изумруды блещут! Повернет — яхонты горят! Не то ли славный царь пернатый? Не то ли райска птица Жар, Которой столь убор богатый Приводит в удивленье тварь? Где ступит — радуги играют! Где станет — там лучи вокруг! Конечно, сила и паренье Орлиные в ее крылах, Глас трубный, лебедино пенье В ее пресладостных устах; А пеликана добродетель В ее и сердце и душе! Но что за чудное явленье? Я слышу некий странный визг! Сей Феникс опустил вдруг перья, Увидя гнусность ног своих. — О пышность! как ты ослепляешь! И барин без ума — павлин. 1795 Доказательство творческого бытия
Небеса вещают божью славу, Рук его творенье твердь; День за днем течет его уставу, Нощи нощь приносит весть. Не суть речи то иль гласы лиры, Не доходит всем чей звон; Но во все звучит глагол их миры, В безднах раздается тон. Се чертог горит в зыбях эфира, Солнце блещет как жених, Как герой грядет к победам мира, Мещет огнь очей своих. С одного края небес лишь сходит, Уж сретается в другом. Нет вертепов, он куда не вводит Теплоты своим лучом. Всем закон природы зримый ясный Может смертным доказать: Без творца столь стройный мир, прекрасный Сей не может пребывать. <1796> Другу
Пойдем сегодня благовонный Мы черпать воздух, друг мой! в сад, Где вязы светлы, сосны темны Густыми купами стоят, Который с милыми друзьями, С подругами сердец своих Садили мы, растили сами: Уж ныне тень приятна в них. Пусть Даша статна, черноока И круглолицая, своим Взмахнув челом, там у потока, А белокурая живым Нам Лиза, как зефир, порханьем Пропляшут вместе казачка, И нектар с пламенным сверканьем Их розова подаст рука. Мы, сидя там в тени древесной, За здравье выпьем всех людей: Сперва за женский пол прелестной, За искренних своих друзей; Потом за тех, кто нам злодеи: С одними нам приятно быть; Другие же, как скрыты змеи, Нас учат осторожно жить. 1796 Потопление
Из-за облак месяц красный Встал и смотрится в реке, Сквозь туман и мрак ужасный Путник едет в челноке. Блеск луны пред ним сверкает, Он гребет сквозь волн и тьму; Мысль веселье вображает, Берег видится ему. Но челнок вдруг погрузился, Путник мрачну пьет волну; Сколь ни силился, ни бился, Камнем вниз пошел ко дну. Се вид жизни скоротечной! Сколь надежда нам ни льсти, Все потонем в бездне вечной, Дружба и любовь, прости! 1796 На рождение царицы Гремиславы
Л. А. Нарышкину Живи и жить давай другим, Но только не на счет другого; Всегда доволен будь своим, Не трогай ничего чужого, — Вот правило, стезя прямая Для счастья каждого и всех! Нарышкин! коль и ты приветством К веселью всем твой дом открыл, Таким любезным, скромным средством Богатых с бедными сравнил, — Прехвальна жизнь твоя такая, Блажен творец людских утех! Пускай богач там, по расчету Назнача день, зовет гостей, Златой родни, клиентов роту Прибавит к пышности своей; Пускай они, пред ним став строем, Кадят, вздыхают — и молчат. Но мне приятно там откушать, Где дружеский незваный стол; Где можно говорить и слушать Тара-бара про хлеб и соль; Где гость хозяина покоем, Хозяин гостем дорожат; Где скука и тоска забыта, Семья учтива, не шумна; Важна хозяйка, домовита, Досужа, ласкова, умна; Где лишь приязнью, хлебосольством И взором ищут угождать. Что нужды мне, кто по паркету Подчас и кубари спускал; Смотрел в толкучем рынке свету, Народны мысли замечал И мог при случае посольством, Пером и шпагою блистать! Что нужды мне, кто всё, зефиром С цветка лишь на цветок летя, Доволен был собою, миром, Шутил, резвился, как дитя, Но если он с толь легким нравом Всегда был добрый человек! Всегда жил весело, приятно И не гонялся за мечтой, Жалел о тех, кто жил развратно, Плясал и сам под тон чужой. Хвалю тебя, ты в смысле здравом Пресчастливо провел свой век. Какой театр! как всю вселенну, Ядущих и ядому тварь, За твой я вижу стол вмещенну, И ты сидишь, как сирский царь В соборе целыя природы! В семье твоей — как Авраам! Оставя короли престолы И ханы у тебя гостят: Киргизцы, немчики, моголы Салму и соусы едят, — Какие разные народы, Язык, одежда, лицы, стан! Какой предмет! как на качелях Пред дом твой соберется чернь На светлых праздничных неделях! Вертится в воздухе весь день, Покрыта площадь пестротою, Чепцов и шапок миллион! Какой восторг! Как всё играет! Всё скачет, пляшет и поет, Всё в улице твоей гуляет, Кричит, смеется, ест и пьет! И ты народной сей толпою Так весел, горд, как Соломон! Блажен и мудр, кто в ближних ставит Блаженство купно и свое, Свою по ветру лодку правит, И непорочно житие О камень зол не разбивает, И к пристани без бурь плывет! Лев именем — звериный царь; Ты родом — богатырь, сын барский; Ты сердцем — стольник, хлебодарь; Ты должностью — конюший царский; Твой дом утехой расцветает, И всяк под тень его идет. Идут прохладой насладиться, Музыкой душу напитать; То тем, то сем повеселиться, В бостон и в шашки поиграть; И словом: радость всю, забаву Столицы ты к себе вместил. Бывало, даже сами боги, Наскуча жить в своем раю, Оставя радужны чертоги, Заходят в храмину твою: О, если б ты и Гремиславу К себе царицу заманил! И ей в забаву, хоть тихонько, Осмелился в ушко сказать: Кто век провел столь славно, громко, Тот может в праздник погулять И зреть людей блаженных чувство В ее пресветло рождество. В цветах другой нет розы в мире: Такой царицы мир не зрит! Любовь и власть в ее порфире Благоухает и страшит. Так знает царствовать искусство Лишь в Гремиславе — божество. 1796 Послание Мурзы Багрима к царевне Доброславе
Мурза, Багримов сын, царевне Доброславе Желает здравия, всех благ ее державе: Чтоб розами уста, в лилеях грудь цвела, Чтоб райскою росой кропил тебя алла И, вознеся престол как солнце твой высоко, Хранил тебя на нем яко зеницу ока. 1796 (?) Афинейскому витязю
Сидевша об руку царя Чрез поприще на колеснице, Державшего в своей деснице С оливой гром, иль чрез моря Протекшего в венце Нептуна, Или с улыбкою Фортуна Кому жемчужный нектар свой Носила в чаше золотой — Блажен! кто путь устлал цветами, И окурил алоем вкруг, И лиры громкими струнами Утешил, бранный славя дух. Испытывал своих я сил И пел могущих человеков; А чтоб в дали грядущих веков Ярчей их в мраке блеск светил И я не осуждался б в лести, Для прочности, к их громкой чести Примешивал я правды глас; Звучал моей трубой Парнас. Но ах! познал, познал я смертных, Что и великие из них Не могут снесть лучей небесных: Мрачит бог света очи их. Так пусть Фортуны чада, Возлегши на цветах, Среди обилий сада, Курений в облаках, Наместо чиста злата Шумихи любят блеск; Пусть лира таровата Их умножает плеск, — Я руки умываю И лести не коснусь, Власть сильных почитаю, Богов в них чтить боюсь. Я славить мужа днесь избрал, Который сшел с театра славы, Который удержал те нравы, Какими древний век блистал; Не горд — и жизнь ведет простую, Не лжив — и истину святую, Внимая, исполняет сам; Почтен от всех не по чинам. Честь, в службе снисканну, свободой Не расточил, а приобрел; Он взглядом, мужеством, породой, Заслугой, силою — орел. Снискать я от него Не льщусь ни хвал, ни уваженья; Из одного благодаренья, По чувству сердца моего, Я песнь ему пою простую, Ту вспоминая быль святую, В его как богатырски дни, Лет несколько назад, в тени Премудрой той жены небесной, Которой бодрый дух младой Садил в Афинах сад прелестной, И век катился золотой, Как мысль моя, подобно Пчеле, полна отрад, Шумливо, но не злобно Облетывала сад Предметов ей любезных И, взяв с них сок и цвет, Искусством струн священных Преобращала в мед: Текли восторгов реки Из чувств души моей, Все были человеки В стране счастливы сей, — На бурном видел я коне В ристаньи моего героя; С ним брат его, вся Троя, Полк витязей являлись мне! Их брони, шлемы позлащенны, Как лесом, перьем осененны, Мне тмили взор. — А с копий их, с мечей Сквозь пыль сверкал пожар лучей; Прекрасных вслед Пентезилее Строй дев их украшали чин; Венцы, Ахилла мой бодрее, Низал на дротик исполин. Я зрел, как жилистой рукой Он шесть коней на ипподроме Вмиг осаждал в бегу; как в громе Он, колесницы с гор бедрой Своей препнув склоненье, Минерву удержал в паденье; Я зрел, как в дыме пред полком Он в ранах светел, бодр лицом, В единоборстве хитр, проворен, На огнескачущих волнах Был в мрачной буре тих, спокоен, Горела молния в очах. Его покой — движенье, Игра — борьба и бег; Забавы — пляска, пенье И сельских тьма утех Для укрепленья тела. Его был дом — друзей. Кто приходил для дела, Не запирал дверей; Души и сердца пища Его — несчастным щит; Не пышные жилища — В них он был знаменит. Я зрел в Ареопаге сонм Богатырей, ему подобных, Седых, правдивых, благородных, Весы державших, пальму, гром. Они, восседши за зерцалом, В великом деле или малом, Не зря на власть, богатств покров, Произрекали суд богов; А где рукой и руку мыли, Желая сильному помочь, Дьяки, взяв шапку, выходили С поклоном от неправды прочь. Тогда не прихоть чли — закон, Лишь благу общему радели; Той подлой мысли не имели, Чтоб только свой набить мамон. Венцы стяжали, звуки славы, А деньги берегли и нравы, И всякую свою ступень Не оценяли всякий день; Хоть был и недруг кто друг другу, Усердие вело, не месть: Умели чтить в врагах заслугу И отдавать достойным честь. Тогда по счетам знали, Что десять и что ноль; Пиявиц унимали, На них посыпав соль; В день ясный не сердились, Зря на небе пятно, С ладьи лишь торопились Снять вздуто полотно; Кубарить не любили День со дня на другой; Что можно, вмиг творили, Оставя свой покой. Тогда кулибинский фонарь, Что светел издали, близ темен, Был не во всех местах потребен; Горел кристалл, — горел от зарь; Стоял в столпах гранит средь дома: Опрись на них — и не солома. В спартанской коже персов дух Не обаял сердца и слух; Не по опушке добродетель, Не по ходулям великан: Так мой герой был благодетель Не по улыбке — по делам. О ты, что правишь небесами И манием колеблешь мир, Подъемлешь скиптр на злых с громами, А добрым припасаешь пир, Юпитер! — О Нептун, что бурным, Как скатертям, морям лазурным Разлиться по земле велел, Брега поставив им в предел! — И ты, Вулкан, что пред горнами В дне ада молнию куешь! — И ты, о Феб, что нам стрелами Златыми свет и жизнь лиешь! Внемлите все молитву, О боги! вы мою: Зверей, рыб, птиц ловитву И благодать свою На нивы там пошлите, Где отставной герой Мой будет жить. — Продлите Век, здравье и покой Ему вы безмятежной. И ты, о милый Вакх! Подчас у нимфы нежной Позволь спать на грудях. 1796 Памятник
Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный, Металлов тверже он и выше пирамид; Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный, И времени полет его не сокрушит. Так! — весь я не умру; но часть меня большая, От тлена убежав, по смерти станет жить, И слава возрастет моя, не увядая, Доколь славянов род вселенна будет чтить. Слух пройдет обо мне от Белых вод до Черных, Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал; Всяк будет помнить то в народах неисчетных, Как из безвестности я тем известен стал, Что первый я дерзнул в забавном русском слоге О добродетелях Фелицы возгласить, В сердечной простоте беседовать о боге И истину царям с улыбкой говорить. О Муза! возгордись заслугой справедливой, И презрит кто тебя, сама тех презирай; Непринужденною рукой, неторопливой, Чело твое зарей бессмертия венчай. <1795> На возвращение графа Зубова из Персии
Цель нашей жизни — цель к покою: Проходим для того сей путь, Чтобы от мразу иль от зною Под кровом нощи отдохнуть. Здесь нам встречаются стремнины, Там терны, там ручьи в тени; Там мягкие луга, равнины, Там пасмурны, там ясны дни; Сей с холма в пропасть упадает, А тот взойти спешит на холм. Кого же разум почитает Из всех, идущих сим путем, По самой истине счастливым? Не тех ли, что, челом к звездам Превознесяся горделивым, Мечтают быть равны богам; Что в пурпуре и на престоле Превыше смертных восседят? Иль тех, что в хижине, в юдоле, Смиренно на соломе спят? Ах, нет! — не те и не другие Любимцы прямо суть небес, Которых мучат страхи злые, Прельщают сны приятных грез, — Но тот блажен, кто не боится Фортуны потерять своей, За ней на высоту не мчится, Идет середнею стезей, И след во всяком состояньи Цветами усыпает свой; Кто при конце своих ристаний Вдали зреть может за собой Аллею подвигов прекрасных; Дав совести своей отчет В минутах светлых и ненастных, С улыбкою часы те чтет, Как сам благими насладился, Как спас других от бед, от нужд, Как быть всем добрым торопился, Раскаянья и вздохов чужд. О юный вождь! Сверша походы, Прошел ты с воинством Кавказ, Зрел ужасы, красы природы: Как, с ребр там страшных гор лиясь, Ревут в мрак бездн сердиты реки; Как с чел их с грохотом снега Падут, лежавши целы веки; Как серны, вниз склонив рога, Зрят в мгле спокойно под собою Рожденье молний и громов. Ты зрел — как ясною порою Там солнечны лучи, средь льдов, Средь вод, играя, отражаясь, Великолепный кажут вид; Как, в разноцветных рассеваясь Там брызгах, тонкий дождь горит; Как глыба там сизо-янтарна, Навесясь, смотрит в темный бор; А там заря злато-багряна Сквозь лес увеселяет взор. Ты видел — Каспий, протягаясь, Как в камышах, в песках лежит, Лицом веселым осклабляясь, Пловцов ко плаванью манит; И вдруг как, бурей рассердяся, Встает в упор ее крылам, То скачет в твердь, то, в ад стремяся, Трезубцем бьет по кораблям; Столбом власы седые вьются, И глас его гремит в горах. Ты видел — как во тьме секутся С громами громы в облаках, Как бездны пламень извергают, Как в тучах роет огнь бразды, Как в воздухе пары сгорают, Как светят свеч в лесах ряды. Ты видел, — как в степи средь зною Огромных змей стога кишат, Как блещут пестрой чешуею И льют, шипя, друг в друга яд. Ты домы зрел царей, — вселенну, Внизу, вверху, ты видел всё; Упадшу спицу, вознесенну, Вертяще мира колесо. Ты зрел — и как в Вратах Железных (О! вспомни ты о сем часе!) По духу войск, тобой веденных, По младости твоей, красе, По быстром персов покореньи В тебе я Александра чтил! О! вспомни, как в том восхищеньи, Пророча, я тебя хвалил: «Смотри, — я рек, — триумф минуту, А добродетель век живет». Сбылось! — Игру днесь счастья люту И как оно к тебе хребет Свой с грозным смехом повернуло, Ты видишь, — видишь, как мечты Сиянье вкруг тебя заснуло, Прошло, — остался только ты. Остался ты! — и та прекрасна Душа почтенна будет ввек, С которой ты внимал несчастна И был в вельможе человек, Который с сердцем откровенным Своих и чуждых принимал, Старейших вкруг себя надменным Воззрением не огорчал. Ты был что есть, — и не страшися Объятия друзей своих. Приди ты к ним! Иль уклонися Познать премудрость царств иных. Учиться никогда не поздно, Исправь проступки юных лет; То сердце прямо благородно, Что ищет над собой побед. Смотри, как в ясный день, как в буре Суворов тверд, велик всегда! Ступай за ним! — небес в лазуре Еще горит его звезда. Кто был на тысяще сраженьях Не победим, а победил, Нет нужды в блесках, в украшеньях Тому, кто царство покорил! Умей лишь сделаться известным По добродетелям своим И не тужи по снам прелестным, Мечтавшимся очам твоим: Они прошли — и возвратятся; Пройти вновь могут — и прийти. Как страннику в пути встречаться Со многим должно, и идти, И на горах и под горами, Роскошничать и глад терпеть, — Бывает так со всеми нами, Премены рока долг наш зреть. Но кто был мужествен душою, Шел равнодушней сим путем, Тот ближе был к тому покою, К которому мы все идем. 1797 К лире
Петь Румянцова сбирался, Петь Суворова хотел; Гром от лиры раздавался, И со струн огонь летел; Но завистливой судьбою Задунайский кончил век, А Рымникский скрылся тьмою, Как неславный человек. Что ж? Приятна ли им будет, Лира! днесь твоя хвала? Мир без нас не позабудет Их бессмертные дела. Так не надо звучных строев, Переладим струны вновь; Петь откажемся героев, А начнем мы петь любовь. 1797 Храповицкому
Храповицкий! дружбы знаки Вижу я к себе твои; Ты ошибки, лесть и враки Кажешь праведно мои, — Но с тобой не соглашуся Я лишь в том, что я орел. А по-твоему коль станет, Ты мне путы развяжи; Где свободно гром мой грянет, Ты мне небо покажи; Где я в поприще пущуся И препон бы не имел? Где чертог найду я правды? Где увижу солнце в тьме? Покажи мне те ограды Хоть близ трона в вышине, Чтоб где правду допущали И любили бы ее. Страха связанным цепями И рожденным под жезлом, Можно ль орлими крылами К солнцу нам парить умом? А хотя б и возлетали, — Чувствуем ярмо свое. Должны мы всегда стараться, Чтобы сильным угождать, Их любимцам поклоняться, Словом, взглядом их ласкать. Раб и похвалить не может, Он лишь может только льстить. Извини ж, мой друг, коль лестно Я кого где воспевал; Днесь скрывать мне тех бесчестно, Раз кого я похвалял. За слова — меня пусть гложет, За дела — сатирик чтит. 1797 К Музе
Строй, Муза, арфу золотую И юную весну воспой: Как нежною она рукой На небо, море — голубую, На долы и вершины гор Зелену ризу надевает, Вкруг ароматы разливает, Всем осклабляет взор. Смотри: как цепью птиц станицы Летят под небом и трубят; Как жаворонки вверх парят; Как гусли тихи иль цевницы, Звенят их гласы с облаков; Как ключ шумит, свирель взывает И между всех их пробегает Свист громкий соловьев. Смотри: в проталинах желтеют, Как звезды, меж снегов цветы; Как, распустившись, роз кусты Смеются в люльках и алеют; Сквозь мглу восходит злак челом, Леса ветвями помавают, По рдяну вод стеклу мелькают Вверх рыбы серебром. Смотри: как солнце золотое Днесь лучезарнее горит; Небесное лице глядит На всех, веселое, младое; И будто вся играет тварь, Природа блещет, восклицает: Или какой себя венчает Короной мира царь? 1797 Пришествие Феба
Тише, тише, ветры, вейте, Благовонием дыша; Пурпуровым златом рдейте, Воды, долы, — и душа, Спящая в лесах зеленых, Гласов, эхов сокровенных, Пробудися светлым днем: Встань ты выше, выше, холм! В лучезарной колеснице От востока Феб идет, Вниз с рамен по багрянице В кудрях золото течет; А от лиры сладкострунной Божий тихий глас перунной Так реками в дол падет, Как с небес лазурных свет. Утренней зари прекрасной, Дней веселых светлый царь! Ты, который дланью властной Сыплешь свет и жизнь на тварь, Правя легкими вожжами, Искрометными конями Обтекаешь мир кругом, — Стань пред нас своим лицом! Воссияй в твоей короне, Дав луне и лику звёзд, На твоем отдельном троне, Твой лучистый, милый свет! Стань скорей пред жадны взоры, Да поют и наши хоры Радостных отца сынов Славу, счастье и любовь! 1797 Возвращение Весны
Возвращается Весна, И хариты вкруг блистают. Взоры смертных привлекают. Где стоит, грядет она, Воздух дышит ароматом, Усмехается заря, Чешуятся реки златом; Рощи, в зеркалы смотря, На ветвях своих качают Теплы, легки ветерки; Сильфы резвятся, порхают, Зелень всюду и цветки Стелют по земле коврами; Рыбы мечутся из вод; Журавли, виясь кругами Сквозь небесный синий свод, Как валторны возглашают; Соловей гремит в кустах, Звери прыгают, брыкают, Глас их вторится в лесах. Горстью пахарь дождь на нивы Сеет вкруг себя златой, Белы парусы игривы Вздулись на море горой; Вся природа торжествует, Празднует Весны приход, Всё играет, всё ликует, — Нимфы! станьте в хоровод И, в белейши снега ткани Облеченны, изо льну, Простирайте нежны длани. Принимайте вы Весну, А в цветах ее щедроты, А в зефирах огнь сердцам. С нею к вам летят эроты: Без любви нельзя жить вам. 1797 Сафо
Блажен, подобится богам С тобой сидящий в разговорах, Сладчайшим внемлющий устам, Улыбке нежной в страстных взорах! Увижу ль я сие, — и вмиг Трепещет сердце, грудь теснится, Немеет речь в устах моих И молния по мне стремится. По слуху шум, по взорам мрак, По жилам хлад я ощущаю; Дрожу, бледнею — и, как злак Упадший, вяну, умираю. 1797 Купидон
Под Медведицей небесной, Средь ночныя темноты, Как на мир сей сон всеместной Сыпал маковы цветы; Как спокойно все уж опали Отягченные трудом, Слышу, в двери застучали Кто-то громко вдруг кольцом. «Кто, — спросил я, — в дверь стучится И тревожит сладкий сон?» — «Отвори: чего страшиться? — Отвечал мне Купидон. — Я ребенок, как-то сбился В ночь безлунную с пути, Весь дождем я замочился, Не найду, куда идти». Жаль его мне очень стало, Встал и высек я огня; Отворил лишь двери мало, — Прыг дитя перед меня. В туле лук на нем и стрелы; Я к огню с ним поспешил, Тер руками руки мерзлы, Кудри влажные сушил. Он успел лишь обогреться, «Ну, посмотрим-ка, — сказал, — Хорошо ли лук мой гнется? Не испорчен ли чем стал?» Молвил, и стрелу мгновенно Острую в меня пустил, Ранил сердце мне смертельно И, смеяся, говорил: «Не тужи, мой лук годится, Тетива еще цела». С тех пор начал я крушиться, Как любви во мне стрела. 1797 Дар
«Вот, — сказал мне Аполлон, — Я даю тебе ту лиру, Коей нежный, звучный тон Может быть приятен миру. Пой вельможей и царей, Коль захочешь быть им нравен; Лирою чрез них ты сей Можешь быть богат и славен. Если ж пышность, сан, богатство Не по склонностям твоим, Пой любовь, покой, приятство: Будешь красотой любим». Взял я лиру и запел, — Струны правду зазвучали: Кто внимать мне захотел? Лишь красавицы внимали. Я доволен, света бог! Даром сим твоим небесным. Я богатым быть не мог, Но я мил женам прелестным. 1797. Развалины
Вот здесь, на острове, Киприды Великолепный храм стоял: Столпы, подзоры, пирамиды И купол золотом сиял. Вот здесь, дубами осененна, Резная дверь в него была, Зеленым свесом покровенна, Вовнутрь святилища вела. Вот здесь хранилися кумиры, Дымились жертвой алтари, Сбирались на молитву миры И били ей челом цари. Вот тут была уединенной Поутру каждый день с зарей, Писала, как владеть вселенной И как сердца пленить людей. Тут поставлялася трапеза, Круг юных дев и сонм жрецов; Богатство разливалось Креза, Сребро и злато средь столов. Тут арфы звучные гремели И повторял их хор певцов; Особо тут сирены пели И гласов сладостью, стихов Сердца и ум обворожали. Тут нектар из сосудов бил, Курильницы благоухали, Зной летний провевал зефир; А тут крылатые служили Полки прекрасных метких слуг И от богининой носили Руки амброзию вокруг. Она, тут сидя, обращалась И всех к себе влекла сердца; Восставши, тихо поклонялась, Блистая щедростью лица. Здесь в полдень уходила в гроты, Покоилась прохлад в тени; А тут амуры и эроты Уединялись с ней одни; Тут был Эдем ее прелестный Наполнен меж купин цветов, Здесь тек под синий свод небесный В купальню скрытый шум ручьев; Здесь был театр, а тут качели, Тут азиатских домик нег; Тут на Парнасе музы пели, Тут звери жили для утех. Здесь в разны игры забавлялась, А тут прекрасных нимф с полком Под вечер красный собиралась В прогулку с легким посошком; Ходила по лугам, долинам, По мягкой мураве близ вод, По желтым среди роз тропинам; А тут, затея хоровод, Велела нимфам, купидонам Играть, плясать между собой По слышимым приятным тонам Вдали музыки роговой. Они, кружась, резвясь, летали, Шумели, говорили вздор; В зерцале вод себя казали, Всем тешили богинин взор. А тут, оставя хороводы, Верхом скакали на коньках; Иль в лодках, рассекая воды, В жемчужных плавали струях. Киприда тут средь мирт сидела, Смеялась, глядя на детей, На восклицающих смотрела Поднявших крылья лебедей; Иль на станицу сребробоких Ей милых, сизых голубков; Или на пестрых, краснооких Ходящих рыб среди прудов; Иль на собачек, ей любимых, Хвосты несущих вверх кольцом, Друг другом с лаяньем гонимых, Мелькающих между леском. А здесь, исполнясь важна вида, На памятник своих побед Она смотрела: на Алкида, Как гидру палицей он бьет; Как прочие ее герои, По манию ее очес, В ужасные вступали бои И тьмы поделали чудес: Приступом грады тверды брали, Сжигали флоты средь морей, Престолы, царствы покоряли И в плен водили к ней царей. Здесь в внутренни она чертоги По лестнице отлогой шла, Куда гостить ходили боги И где она всегда стрегла Тот пояс, в небе ей истканный, На коем меж харит с ней жил Тот хитрый гений, изваяичый, Который счастье ей дарил, Во всех ее делах успехи, Трофеи мира и войны, Здоровье, радости и смехи И легкие приятны сны. В сем тереме, Олимпу равном, Из яшм прозрачных, перлов гнезд, Художеством различным славном, Горели ночью тучи звезд, Красу богини умножали; И так средь сих блаженных мест Ее как солнце представляли. Но здесь ее уж ныне нет, Померк красот волшебных свет, Все тьмой покрылось, запустело; Все в прах упало, помертвело; От ужаса вся стынет кровь, — Лишь плачет сирая любовь. 1797 Желание
К богам земным сближаться Ничуть я не ищу, И больше возвышаться Никак я не хощу. Души моей покою Желаю только я: Лишь будь всегда со мною Ты, Дашенька моя! 1797 Люси
О ты, Люсинька, любезна! Не беги меня, мой свет, Что млада ты и прелестна, А я дурен, стар и сед. Взглянь на розы и лилеи, Лель из них венки плетет: Вкруг твоей приятен шеи Розовый и белый цвет. 1797 Рождение Красоты
Сотворя Зевес вселенну, Звал богов всех на обед. Вкруг нектара чашу пенну Разносил им Ганимед; Мед, амброзия блистала В их устах, по лицам огнь, Благовоний мгла летала, И Олимп был света полн; Раздавались песен хоры, И звучал весельем пир; Но незапно как-то взоры Опустил Зевес на мир И, увидя царствы, грады, Что погибли от боев, Что богини мещут взгляды На беднейших пастухов, Распалился столько гневом, Что, курчавой головой Покачав, шатнул всем небом, Адом, морем и землей. Вмиг сокрылся блеск лазуря: Тьма с бровей, огонь с очес, Вихорь с риз его, и буря Восшумела от небес; Разразились всюду громы, Мрак во пламени горел, Яры волны — будто холмы, Понт стремился и ревел; В растворенны бездн утробы Тартар искры извергал; В тучи Феб, как в черны гробы, Погруженный трепетал; И средь страшной сей тревоги Коль еще бы грянул гром, — Мир, Олимп, богов чертоги Повернулись бы вверх дном. Но Зевес вдруг умилился: Стало, знать, красавиц жаль; А как с ними не смирился, Новую тотчас создал: Ввил в власы пески златые, Пламя — в щеки и уста, Небо — в очи голубые, Пену — в грудь, — и Красота Вмиг из волн морских родилась. А взглянула лишь она, Тотчас буря укротилась И настала тишина. Сизы, юные дельфины, Облелея табуном, На свои ее взяв спины, Мчали по пучине волн. Белы голуби станицей, Где откуда ни взялись, Под жемчужной колесницей С ней на воздух поднялись; И, летя под облаками, Вознесли на звездный холм: Зевс объял ее лучами С улыбнувшимся лицом. Боги молча удивлялись, На Красу разинув рот, И согласно в том признались: Мир и брани — от красот. 1797. Соловей во сне
Я на холме спал высоком, Слышал глас твой, соловей, Даже в самом сне глубоком Внятен был душе моей: То звучал, то отдавался, То стенал, то усмехался В слухе издалече он; И в объятиях Калисты Песни, вздохи, клики, свисты Услаждали сладкий сон. Если по моей кончине, В скучном, бесконечном сне, Ах! не будут так, как ныне, Эти песни слышны мне, И веселья, и забавы, Плясок, ликов, звуков славы Не услышу больше я, — Стану ж жизнью наслаждаться, Чаще с милой целоваться, Слушать песни соловья. 1797. Венерин суд
На розе опочила В листах пчела сидя, Вдруг в пальчик уязвила Венерино дитя. Вскричал, вспорхнул крылами И к матери бежит; Облившися слезами, «Пропал, умру! — кричит, — Ужален небольшою Крылатой я змеей, Которая пчелою Зовется у людей». Богиня отвечала: «Суди ж: коль так пчелы Тебя терзает жало, Что ж твой удар стрелы?» 1797 Капнисту
Спокойства просит от небес Застиженный в Каспийском море, Коль скоро ни луны, ни звезд За тучами не зрит, и вскоре Ждет корабельщик бед от бурь. Спокойства просит перс пужливый, Турк гордый, росс властолюбивый И в ризе шелковой манжур. Покою, мой Капнист! покою, Которого нельзя купить Казной серебряной, златою И багряницей заменить. Сокровищми всея вселенной Не может от души смятенной И самый царь отгнать забот, Толпящихся вокруг ворот. Счастлив тот, у кого на стол, Хоть не роскошный, но опрятный, Родительские хлеб и соль Поставлены, и сон приятный Когда не отнят у кого Ни страхом, ни стяжаньем подлым: Кто малым может быть довольным, Богаче Креза самого. Так для чего ж в толь краткой жизни Метаться нам туды, сюды, В другие земли из отчизны Скакать от скук или беды И чуждым солнцем согреваться? От пепелища удаляться, От родины своей кто мнит, — Тот самого себя бежит. Заботы наши и беды Везде последуют за нами, На кораблях чрез волны, льды И конницы за тороками Быстрей оленей и погод, Стадами облаки женущих, Летят они, и всюду сущих Терзают человеков род. О! будь судьбе твоей послушным, Престань о будущем вздыхать; Веселым нравом, равнодушным Умей и горесть услаждать. Довольным быть, неприхотливым, Сие то есть, что быть счастливым: А совершенных благ в сей век Вкушать не может человек. Век Задунайского увял, Достойный в памяти остаться! Рымникского печален стал; Сей муж, рожденный прославляться, Проводит ныне мрачны дни: Чего ж не приключится с нами? Что мне предписано судьбами, Тебе откажут в том они. Когда в Обуховке стремятся Твоей стада, блея, на луг, С зеленого холма глядятся В текущий сткляный Псёл вокруг, Когда волы и кобылицы, Четвероместной колесницы Твоей краса и честь плугов, Блестят, и сад твой — тьмой плодов; Когда тебя в темно-зелену, Подругу в пурпурову шаль Твою я вижу облеченну, И прочь бежит от вас печаль; Как вкруг вас радости и смехи, Невинны сельские утехи, И хоры дев поют весну, — То скука вас не шлет ко сну. А мне Петрополь населять Когда велит судьба с Миленой: К отраде дом дала и сад, Сей жизни скучной, развлеченной, И некую поэта тень, — Да правду возглашу святую: Умей презреть и ты златую, Злословну, площадную чернь. 1797 Урна
Сраженного косой Сатурна, Кого средь воющих здесь рощ Печальная сокрыла урна Во мрачну, непробудну нощь? Кому на ней чудес картина Во мраморе изражена? Крылатый жезл, котурн, личина, Резец и с лирой кисть видна! Над кем сей мавзолей священный Вкруг отеняет кипарис И лира гласы шлет плачевны? Кто, Меценат иль Медицис, Тут орошается слезами? Чьи бледные лица черты Луной блистают меж ветвями? Кто зрится мне? — Шувалов, ты! Ах, ты! — могу ль тебя оставить Без благодарной песни я? Тебя ли мне, тебя ль не славить? Я твой питомец и — судья. О нет! — уж муза возлетает Моя ко облакам златым, Вслед выспренних певцов дерзает Воспеть тебе надгробный гимн. Смерть мужа праведна — прекрасна Как умолкающий орган, Как луч последний солнца ясна Блистает, тонет в океан, — Подобно в неизмерны бездны, От мира тленного спеша, Летит сквозь мириады звездны Блаженная твоя душа. Или как странник, путь опасный Прошедший меж стремнин и гор, Змей слыша свист, львов рев ужасный Позадь себя во тьме, и взор От зуб их отвратя, взбегает С весельем на высокий холм, — От мира дух твой возлетает Так вечности в прекрасный дом. Коль тень и преобразованье Небесного сей дольний мир, С высот лазурных восклицанье И сладкое согласье лир Я слышу, — вижу, душ блаженных Полки встречать тебя идут! В эфирных ризах, позлащенных, Торжественную песнь поют: «Гряди к нам, новый неба житель! И отрясая прах земной, Войди в нетленную обитель И с высоты ее святой Воззри на дол твой смертный, слезный, На жизнь твою, и наконец За подвиги твои полезны Прими возмездия венец! Ты бедных был благотворитель, — И вечных насладися благ. Ты просвещенья был любитель, — И божества сияй в лучах. Ты поощрял петь славу россов, Ты чтил Петра, Елисавет, — Внимай, как звучно Ломоносов Здесь славу вечную поет!» Поэзии бессмертно пенье На небесах и на земли; Тот будет гроб у всех в почтенье, Над коим лавры расцвели. Науки сеял благотворной Рукой и возращал любя, — Свет от лампады благовонной Возблещет вечно чрез тебя. Планета ты, — что с солнца мира Лучи бросала на других: Ты в славе не являл кумира, Ты видел смертных, слышал их. Картина ты, — которой тени Не рама в золоте — хвала; Великолепие — для черни; Для благородных душ — дела. Но мрачен, темен сердца свиток, В нем скрыты наших чувств черты: Оселок честности — прибыток; На нем блистал, как злато, ты. Как полное мастик кадило, Горя, другим ты запах дал; Как полное лучей светило, Ты дарованья озарял. О! сколько юношей тобою Познания прияли свет! Какою пламенной струею Сей свет в потомство протечет! Над царедворцевой могилой, Над вождем молненосных гроз, Когда раздастся вздох унылой, Сверкнет здесь искра нежных слез. Стой, урна, вечно невредима, Шувалова являя вид! Будь лирами пиитов чтима, В тебе предстатель их сокрыт. Внуши, тверди его доброты Сей надписью вельможам в слух: «Он жил для всенародной льготы И покровительства наук». 1797 О удовольствии
Прочь буйна чернь, непросвещенна И презираемая мной! Прострись вкруг тишина священна! Пленил меня восторг святой! Высоку песнь и дерзновенну, Неслыханну и не внушенну, Я слабым смертным днесь пою: Всяк преклони главу свою. Сидят на тронах возвышенны Над всей вселенною цари, Ужасной стражей окруженны, Подъемля скиптры, судят при; Но бог есть вышний и над ними: Блистая молньями своими, Он сверг гигантов с горних мест И перстом водит хоры звезд. Пусть занял юными древами Тот область целую под сад; Тот горд породою, чинами; Пред тем полки рабов стоят; А сей звучит трубой военной. Но в урне рока неизмерной Кто мал и кто велик забвен: Своим всяк жребьем наделен. Когда меч острый, обнаженный, Злодея над главой висит, Обилием отягощенный Его стол вкусный не прельстит; Ни нежной цитры глас звенящий, Ни птиц весенних хор гремящий Уж чувств его не усладят И крепка сна не возвратят. Сон сладостный не презирает Ни хижин бедных поселян, Ниже дубрав не убегает, Ни низменных, ни тихих стран, На коих по колосьям нивы Под тенью облаков игривый Перебирается зефир, Где царствует покой и мир. Кто хочет только, что лишь нужно, Тот не заботится никак, Что море взволновалось бурно; Что, огненный вращая зрак, Медведица нисходит в бездны; Что Лев, на свод несяся звездный, От гривы сыплет вкруг лучи; Что блещет молния в ночи. Не беспокоится, что градом На холмах виноград побит; Что проливных дождей упадом Надежда цвет полей не льстит; Что жрет и мраз и зной жестокий Поля, леса; а там в глубоки Моря отломки гор валят И рыб в жилищах их теснят. Здесь тонут зиждущих плотину Работников и зодчих тьма, Затем, что стали властелину На суше скучны терема, — Но и средь волн в чертоги входит Страх; грусть и там вельмож находит; Рой скук за кораблем жужжит И вслед за всадником летит. Когда ни мраморы прекрасны Не утоляют скорби мне, Ни пурпур, что, как облак ясный, На светлой блещет вышине; Ни грозды, соком наполненны, Ни вина, вкусом драгоценны, Ни благовонья аромат Минуты жизни не продлят, — Почто ж великолепьем пышным, Удобным зависть возрождать, По новым чертежам отличным Огромны зданья созидать? Почто спокойну жизнь, свободну, Мне всем приятну, всем довольну, И сельский домик мой — желать На светлый блеск двора менять? 1798 К портрету В. В. Капниста
Надежда, ябеда — противные суть страсти: Та жалит, эта льстит чувствительны сердца. От зрителей сие самих зависит власти Украсить чьим венцом сей образ, их отца. 1798 (?) К самому себе
Что мне, что мне суетиться, Вьючить бремя должностей, Если мир за то бранится, Что иду прямой стезей? Пусть другие работают, Много мудрых есть господ: И себя не забывают, И царям сулят доход. Но я тем коль бесполезен, Что горяч и в правде чёрт, — Музам, женщинам любезен Может пылкий быть Эрот. Стану ныне с ним водиться, Сладко есть, и пить, и спать; Лучше, лучше мне лениться, Чем злодеев наживать. Полно быть в делах горячим, Буду лишь у правды гость; Тонким сделаюсь подьячим, Растворю пошире горсть. Утром раза три в неделю С милой музой порезвлюсь; Там опять пойду в постелю И с женою обоймусь. 1798 Геркулес
Геркулес пришел Данаю Мимоходом навестить. «Я, — сказал, — тобой пылаю» (Он хотел с ней пошутить). С важным взором и умильным, Пламени в лице полна, Вздумала с героем сильным Также пошутить она. Начала с ним разговоры, Речь за речь и он повел; Как-то встретились их взоры, Нечувствительно он сел; И меж тем как занялися Так они шутя собой, Где откуда ни взялися Мальчиков крылатых строй; Вкруг летали, шурмовали, Над главами их паря, И, подкравшись тихо, крали Всё вокруг богатыря: Тот унес, кряхтя, дубину, Тот сайдак, тот страшный меч; Стеребили кожу львину Те с его могущих плеч. Не могла не улыбнуться Красота, как шлем сняла: Не успел он оглянуться — В шлеме страсть гнездо свила. 1798 Богатство
Когда бы было нам богатством Возможно кратку жизнь продлить, Не ставя ничего препятством, Я стал бы золото копить. Копил бы для того я злато, Чтобы, как придет смерть сражать, Тряхнуть карманом таровато И жизнь у ней на откуп взять. Но ежели нельзя казною Купить минуты ни одной, Почто же злата нам алчбою Так много наш смущать покой? Не лучше ль в пиршествах приятных С друзьями время проводить; На ложах мягких, ароматных Младым красавицам служить? 1798 Арфа
Не в летний ль знойный день прохладный ветерок В легчайшем сне на грудь мою приятно дует? Не в злаке ли журчит хрустальный ручеек? Иль милая в тени древес меня целует? Нет! арфу слышу я: ее волшебный звук, На розах дремлющий, согласьем тихострунным Как эхо мне вдали щекочет нежно слух Иль шумом будит вдруг вблизи меня перунным. Так ты, подруга муз! лиешь мне твой восторг Под быстрою рукой играющей хариты, Когда ее чело венчает вкуса бог И улыбаются любовию ланиты. Как весело внимать, когда с тобой она Поет про родину, отечество драгое, И возвещает мне, как там цветет весна, Как время катится в Казани золотое! О колыбель моих первоначальных дней! Невинности моей и юности обитель! Когда я освещусь опять твоей зарей И твой по-прежнему всегдашний буду житель? Когда наследственны стада я буду зреть, Вас, дубы камские, от времени почтенны! По Волге между сёл на парусах лететь И гробы обнимать родителей священны? Звучи, о арфа! ты всё о Казани мне! Звучи, как Павел в ней явился благодатен! Мила нам добра весть о нашей стороне: Отечества и дым нам сладок и приятен. 1798 Цепи
Не сетуй, милая, со груди что твоей Сронила невзначай ты цепи дорогие: Милее вольности нет в свете для людей; Оковы тягостны, хотя они златые. Так наслаждайся ж здесь ты вольностью святой, Свободною живя, как ветерок в полянке; По рощам пролетай, кропися вод струей, И чем в Петрополе, будь счастливей на Званке. А если и тебе под бремя чьих оков Подвергнуться велит когда-либо природа, — Смотри, чтоб их плела любовь лишь из цветов; Приятней этот плен, чем самая свобода. 1798 На ворожбу
Не любопытствуй запрещенным Халдейским мудрованьем знать: Какая есть судьба рожденным И сколь нам долго проживать? Полезнее о том не ведать И не гадать, что будет впредь; Ни лиха, ни добра не бегать, А принимать, что ни придет. Пусть боги свыше посылают Жестокий зной иль лютый мраз; Пусть бури грозы повторяют Иль грянет гром в последний раз, — Что нужды? — Будь мудрей, чем прежде, Впрок вин не запасай драгих; Обрезывай крыле надежде По краткости ты дней своих. Так! — Время злое быстротечно, Летит меж тем, как говорим; Щипли ж веселие сердечно С тех роз, на кои мы глядим; Красуйся дня сего благими, Пей чашу радости теперь; Не льстись горами золотыми И будущему дню не верь. 1798
