Неизбежным уже роком Расстаешься ты со мной, Во стенании жестоком Разлучаюсь я с тобой; Обливаяся слезами, Не могу тоски снести, Не могу сказать словами, Сердцем говорю: прости. Белы руки, милы очи Я целую у тебя. Нету силы, нету мочи Мне уехать от тебя. Лобызая, обмирая, Тебе душу отдаю Иль из уст твоих желаю Душу взять с собой твою. Первая пол. 70-х гг. Сонет
Красавица, не трать ты времени напрасно И знай, что без любви все в свете суеты: Жалей и не теряй прелестной красоты, Чтоб после не тужить, что век прошел несчастно. Любися в младости, доколе сердце страстно; Как сей век пролетит, ты будешь уж не ты. Плети себе венки, покуда есть цветы, Гуляй в садах весной, а осенью ненастно. Взгляни когда, взгляни на розовый цветок, Тогда, когда уже завял ее листок: И красота твоя подобно ей завянет. Не трать своих ты дней, доколь ты не стара, И знай, что на тебя никто тогда не взглянет, Когда, как розы сей, пройдет твоя пора. Первая пол. 70-х гг. Пикники
Оставя беспокойство в граде И всё, смущает что умы, В простой приятельской прохладе Свое проводим время мы. Невинны красоты природы По холмам, рощам, островам, Кустарники, луга и воды — Приятная забава нам. Мы положили меж друзьями Законы равенства хранить; Богатством, властью и чинами Себя отнюдь не возносить. Но если весел кто, забавен, Любезнее других тот нам; А если скромен, благонравен, Мы чтим того не по чинам. Нас не касаются раздоры, Обидам места не даем; Но, души всех, сердца и взоры Совокупя, веселье пьем. У нас не стыдно и герою Повиноваться красотам; Всегда одной дышать войною Прилично варварам, не нам. У нас лишь для того собранье, Чтоб в жизни сладость почерпать; Любви и дружества желанье — Между собой цветы срывать. Кто ищет общества, согласья, Приди повеселись у нас; И то для человека счастье, Когда один приятен час. 1776 Кружка
Краса пирующих друзей, Забав и радостей подружка, Предстань пред нас, предстань скорей, Большая сребряная кружка! Давно уж нам в тебя пора Пивца налить И пить. Ура! ура! ура! Ты дщерь великого ковша, Которым предки наши пили; Веселье их была душа, В пирах они счастливо жили. И нам, как им, давно пора Счастливым быть И пить. Ура! ура! ура! Бывало, старики в вине Свое всё потопляли горе, Дралися храбро на войне: Ведь пьяным по колени море! Забыть и нам всю грусть пора, Отважным быть И пить. Ура! ура! ура! Бывало, дольше длился век, Когда диет не наблюдали; Был здрав и счастлив человек, Как только пили да гуляли. Давно гулять и нам пора, Здоровым быть И пить. Ура! ура! ура! Бывало, пляска, резвость, смех, В хмелю друг друга обнимают; Теперь наместо сих утех Жеманством, лаской угощают. Жеманство нам прогнать пора, Но просто жить И пить. Ура! ура! ура! В садах, бывало, средь прохлад И жены с нами куликают, А ныне клуб да маскарад И жен уж с нами разлучают. Французить нам престать пора, Но Русь любить И пить. Ура! ура! ура! Бывало — друга своего, Теперь карманы посещают; Где вист, да банк, да макао, На деньги дружбу там меняют. На карты нам плевать пора, А скромно жить И пить. Ура! ура! ура! О сладкий дружества союз, С гренками пивом пенна кружка! Где ты наш услаждаешь вкус, Мила там, весела пирушка. Пребудь ты к нам всегда добра: Мы станем жить И пить. Ура! ура! ура! 1777 Правило жить
Утешь поклоном горделивца, Уйми пощечиной сварливца, Засаль подмазкой скрып ворот, Заткни собаке хлебом рот, — Я бьюся об заклад, Что все четыре замолчат. Ок. 1777 Невесте
Хотел бы похвалить, но чем начать, не зная, Как роза ты нежна, как ангел хороша, Приятна как любовь, любезна как душа; Ты лучше всех похвал; тебя я обожаю. Нарядом мнят придать красавице приятство. Но льзя ль алмазами милей быть дурноте? Прелестнее ты всех в невинной простоте: Теряет на тебе сияние богатство. Лилеи на холмах груди твоей блистают, Зефиры кроткие во нрав тебе даны, Долинки на щеках — улыбки зарь, весны; На розах уст твоих — соты благоухают. Как по челу власы ты рассыпаешь черны, Румяная заря глядит из темных туч; И понт как голубый пронзает звездный луч, Так сердца глубину провидит взгляд твой скромный. Но я ль, описывать красы твои дерзая, Все прелести твои изобразить хочу? Чем больше я прельщен, тем больше я молчу: Собор в тебе утех, блаженство вижу рая! Как счастлив смертный, кто с тобой проводит время! Счастливее того, кто нравится тебе. В благополучии кого сравню себе, Когда златых оков твоих несть буду бремя? 1778 Препятствие к свиданию с супругой
Что начать во утешенье Без возлюбленной моей? Сердце! бодрствуй в сокрушенье, Я увижусь скоро с ней; Мне любезная предстанет В прежней нежности своей, И внимать, как прежде, станет Нежности она моей. Сколько будет разговоров! Сколько радостей прямых! Сколько милых, сладких взоров, Лучше и утех самих! Укротися же, стихия, Подстелися, путь, стопам; Для жены моей младыя Должно быть послушным вам. Так, свирепыми волнами Сколько с нею ни делюсь, Им не век шуметь со льдами, — С нею вечен мой союз. Не страшился б я ввергаться В волны яры для нея, Но навеки с ней расстаться, — Жизнь мне дорога моя. Жизнь утехи и покою! Возвратись опять ко мне; Жить с толь милою женою Рай во всякой стороне; Там веселия сердечны, Сладки, нежны чувствы там; Там блаженствы бесконечны, Лишь приличные богам. 1778 На рождение в Севере порфирородного отрока
С белыми Борей власами И с седою бородой, Потрясая небесами, Облака сжимал рукой; Сыпал инеи пушисты И метели воздымал, Налагая цепи льдисты. Быстры воды оковал. Вся природа содрогала От лихого старика; Землю в камень претворяла Хладная его рука; Убегали звери в норы, Рыбы крылись в глубинах, Петь не смели птичек хоры, Пчелы прятались в дуплах; Засыпали нимфы с скуки Средь пещер и камышей, Согревать сатиры руки Собирались вкруг огней. В это время столь холодно, Как Борей был разъярен, Отроча порфирородно В царстве Северном рожден. Родился, — и в ту минуту Перестал реветь Борей; Он дохнул, — и зиму люту Удалил Зефир с полей; Он воззрел, — и солнце красно Обратилося к весне; Он вскричал, — и лир согласно Звук разнесся в сей стране; Он простер лишь детски руки, — Уж порфиру в руки брал; Раздались Громовы звуки, И весь Север воссиял. Я увидел в восхищеньи Растворен судеб чертог; И подумал в изумленьи: «Знать, родился некий бог». Гении к нему слетели В светлом облаке с небес; Каждый гений к колыбели Дар рожденному принес: Тот принес ему гром в руки Для предбудущих побед; Тот художества, науки, Украшающие свет; Тот обилие, богатство, Тот сияние порфир; Тот утехи и приятство, Тот спокойствие и мир; Тот принес ему телесну, Тот душевну красоту; Прозорливость тот небесну, Разум, духа высоту. Словом: все ему блаженства И таланты подаря, Все влияли совершенства, Составляющи царя; Но последний, добродетель Зарождаючи в нем, рек: «Будь страстей твоих владетель, Будь на троне человек!» Все крылами восплескали, Каждый гений восклицал: «Се божественный, — вещали, — Дар младенцу он избрал! Дар, всему полезный миру! Дар, добротам всем венец! Кто приемлет с ним порфиру, Будет подданным отец!» — «Будет, — и судьбы гласили, — Он монархам образец!» Лес и горы повторили: «Утешением сердец!» — Сим Россия восхищенна Токи слезны пролила, На колени преклоненна, В руки отрока взяла; Восприяв его, лобзает В перси, очи и уста; В нем геройство возрастает, Возрастает красота. Все его уж любят страстно, Всех сердца уж он возжёг: Возрастай, дитя прекрасно! Возрастай, наш полубог! Возрастай, уподобляясь Ты родителям во всем; С их ты матерью равняясь, Соравняйся с божеством. 1779 К портрету Михаила Васильевича Ломоносова
Се Пиндар, Цицерон, Вергилий — слава россов, Неподражаемый, бессмертный Ломоносов. В восторгах он своих где лишь черкнул пером, От пламенных картин поныне слышен гром. <1779> Князю Кантемиру, сочинителю сатир
Старинный слог его достоинств не умалит. Порок, не подходи! — Сей взор тебя ужалит. <1779> На гроб вельможе и герою
В сем мавзолее погребен Пример сияния людского, Пример ничтожества мирского — Герой и тлен. Между 1779 и 1791 На смерть князя Мещерского
Глагол времен! металла звон! Твой страшный глас меня смущает, Зовет меня, зовет твой стон, Зовет — и к гробу приближает. Едва увидел я сей свет, Уже зубами смерть скрежещет, Как молнией, косою блещет И дни мои, как злак, сечет. Ничто от роковых когтей, Никая тварь не убегает: Монарх и узник — снедь червей, Гробницы злость стихий снедает; Зияет время славу стерть: Как в море льются быстры воды, Так в вечность льются дни и годы; Глотает царства алчна смерть. Скользим мы бездны на краю, В которую стремглав свалимся; Приемлем с жизнью смерть свою, На то, чтоб умереть, родимся. Без жалости всё смерть разит: И звезды ею сокрушатся, И солнцы ею потушатся, И всем мирам она грозит. Не мнит лишь смертный умирать И быть себя он вечным чает; Приходит смерть к нему, как тать, И жизнь внезапу похищает. Увы! где меньше страха нам, Там может смерть постичь скорее; Ее и громы не быстрее Слетают к гордым вышинам. Сын роскоши, прохлад и нег, Куда, Мещерский! ты сокрылся? Оставил ты сей жизни брег, К брегам ты мертвых удалился; Здесь персть твоя, а духа нет. Где ж он? — Он там. — Где там? — Не знаем. Мы только плачем и взываем: «О, горе нам, рожденным в свет!» Утехи, радость и любовь Где купно с здравием блистали, У всех там цепенеет кровь И дух мятется от печали. Где стол был яств, там гроб стоит; Где пиршеств раздавались лики, Надгробные там воют клики, И бледна смерть на всех глядит. Глядит на всех — и на царей, Кому в державу тесны миры; Глядит на пышных богачей, Что в злате и сребре кумиры; Глядит на прелесть и красы, Глядит на разум возвышенный, Глядит на силы дерзновенны И точит лезвие косы. Смерть, трепет естества и страх! Мы гордость, с бедностью совместна; Сегодня бог, а завтра прах; Сегодня льстит надежда лестна, А завтра — где ты, человек? Едва часы протечь успели, Хаоса в бездну улетели, И весь, как сон, прошел твой век. Как сон, как сладкая мечта, Исчезла и моя уж младость; Не сильно нежит красота, Не столько восхищает радость, Не столько легкомыслен ум, Не столько я благополучен; Желанием честей размучен, Зовет, я слышу, славы шум. Но так и мужество пройдет И вместе к славе с ним стремленье; Богатств стяжание минет, И в сердце всех страстей волненье Прейдет, прейдет в чреду свою. Подите счастьи прочь возможны, Вы все пременны здесь и ложны: Я в дверях вечности стою. Сей день иль завтра умереть, Перфильев! должно нам конечно: Почто ж терзаться и скорбеть, Что смертный друг твой жил не вечно? Жизнь есть небес мгновенный дар; Устрой ее себе к покою И с чистою твоей душою Благословляй судеб удар. 1779 Ключ
Седящ, увенчан осокою, В тени развесистых древес, На урну облегшись рукою, Являющий лице небес Прекрасный вижу я источник. Источник шумный и прозрачный, Текущий с горной высоты, Луга поящий, долы злачны, Кропящий перлами цветы, О, коль ты мне приятен зришься! Ты чист — и восхищаешь взоры, Ты быстр — и утешаешь слух; Как серна скачуща на горы, Так мой к тебе стремится дух, Желаньем петь тебя горящий. Когда в дуги твои сребристы Глядится красная заря, Какие пурпуры огнисты И розы пламенны, горя, С паденьем вод твоих катятся! Гора в день стадом покровенну Себя в тебе, любуясь, зрит; В твоих водах изображенну Дуброву ветерок струит. Волнует жатву золотую. Багряным брег твой становится, Как солнце катится с небес; Лучом кристалл твой загорится, В дали начнет синеться лес, Туманов море разольется. О! коль ночною темнотою Приятен вид твой при луне, Как бледны холмы над тобою И рощи дремлют в тишине, А ты один, шумя, сверкаешь! Сгорая стихотворства страстью, К тебе я прихожу, ручей: Завидую пиита счастью, Вкусившего воды твоей, Парнасским лавром увенчанна. Напой меня, напой тобою, Да воспою подобно я, И с чистою твоей струею Сравнится в песнях мысль моя, А лирный глас с твоим стремленьем. Да честь твоя пройдет все грады, Как эхо с гор сквозь лес дремуч: Творца бессмертной «Россиады», Священный Гребеневский ключ, Поил водой ты стихотворства. 1779 К первому соседу
Кого роскошными пирами На влажных Невских островах, Между тенистыми древами, На мураве и на цветах, В шатрах персидских, златошвенных, Из глин китайских драгоценных, Из венских чистых хрусталей, Кого толь славно угощаешь И для кого ты расточаешь Сокровищи казны твоей? Гремит музыка, слышны хоры Вкруг лакомых твоих столов; Сластей и ананасов горы, И множество других плодов Прельщают чувствы и питают; Младые девы угощают, Подносят вина чередой, И алиатико с шампанским, И пиво русское с британским, И мозель с зельцерской водой. В вертепе мраморном, прохладном, В котором льется водоскат, На ложе роз благоуханном, Средь лени, неги и отрад, Любовью распаленный страстной, С младой, веселою, прекрасной И нежной нимфой ты сидишь; Она поет, ты страстью таешь, То с ней в весельи утопаешь, То, утомлен весельем, спишь. Ты спишь, — и сон тебе мечтает, Что ввек благополучен ты, Что само небо рассыпает Блаженства вкруг тебя цветы, Что парка дней твоих не косит, Что откуп вновь тебе приносит Сибирски горы серебра И дождь златый к тебе лиется. Блажен, кто поутру проснется Так счастливым, как был вчера! Блажен, кто может веселиться Беспрерывно в жизни сей! Но редкому пловцу случится Безбедно плавать средь морей: Там бурны дышут непогоды, Горам подобны гонят воды И с пеною песок мутят. Петрополь сосны осеняли, — Но вихрем пораженны пали, Теперь корнями вверх лежат. Непостоянство доля смертных, В пременах вкуса счастье их; Среди утех своих несметных Желаем мы утех иных. Придут, придут часы те скучны, Когда твои ланиты тучны Престанут грации трепать; И, может быть, с тобой в разлуке Твоя уж Пенелопа в скуке Ковер не будет распускать. Не будет, может быть, лелеять Судьба уж более тебя И ветр благоприятный веять В твой парус: береги себя! Доколь текут часы златые И не приспели скорби злые, Пей, ешь и веселись, сосед! На свете жить нам время срочно; Веселье то лишь непорочно, Раскаянья за коим нет. 1780 На модное остроумие 1780 года
Не мыслить ни о чем и презирать сомненье, На все давать тотчас свободное решенье, Не много разуметь, о многом говорить; Быть дерзку, но уметь продерзостями льстить; Красивой пустошью плодиться в разговорах И другу и врагу являть приятство в взорах; Блистать учтивостью, но, чтя, пренебрегать, Смеяться дуракам и им же потакать, Любить по прибыли, по случаю дружиться, Душою подличать, а внешностью гордиться; Казаться богачом, а жить на счет других; С осанкой важничать в безделицах самих; Для острого словца шутить и над законом; Не уважать отцом, ни матерью, ни троном; И словом, лишь умом в поверхности блистать, В познаниях одни цветы только срывать; Тот узел рассекать, что развязать не знаем, — Вот остроумием что часто мы считаем! Ок. 1776; 1780 На Новый год
Рассекши огненной стезею Небесный синеватый свод, Багряной облечен зарею, Сошел на землю Новый год; Сошел, — и гласы раздалися, Мечты, надежды понеслися Навстречу божеству сему. Гряди, сын вечности прекрасный! Гряди, часов и дней отец! Зовет счастливый и несчастный: Подай желаниям венец! И самого среди блаженства Желаем блага совершенства И недовольны мы судьбой. Еще вельможа возвышаться, Еще сильнее хочет быть; Богач богатством осыпаться И горы злата накопить; Герой бессмертной жаждет славы, Корысти льстец, Лукулл забавы И счастия игрок в игре. Мое желание: предаться Всевышнего во всем судьбе, За счастьем в свете не гоняться, Искать его в самом себе. Меня здоровье, совесть права, Достаток нужный, добра слава Творят счастливее царей. А если милой и приятной Любим Пленирой я моей И в светской жизни коловратной Имею искренних друзей, Живу с моим соседом в мире, Умею петь, играть на лире, — То кто счастливее меня? От должностей в часы свободны Пою моих я радость дней; Пою творцу хвалы духовны И добрых я пою царей. Приятней гласы становятся, И слезы нежности катятся, Как россов матерь я пою. Петры, и Генрихи, и Титы В народных век живут сердцах; Екатерины не забыты Пребудут в тысящи веках. Уже я вижу монументы, Которых свергнуть элементы И время не имеют сил. Конец 1780 или начало 1781 На выздоровление Мецената
Кровавая луна блистала Чрез покровенный ночью лес, На море мрачном простирала Столбом багровый свет с небес. По огненным зыбям мелькая, Я видел, в лодке некто плыл; Тут ветер, страшно завывая, Ударил в лес — и лес завыл; Из бездн восстали пенны горы, Брега пустили томный стон; Сквозь бурные стихиев споры Зияла тьма со всех сторон. Ко брегу лодка приплывала, Приближилась она ко мне; Тень белая на ней мелькала, Как образ мраморный, во тьме. Утих шум рощ, умолк рев водный, Лишь стонут в тишине часы; Стремится пот по мне холодный И дыбом восстают власы; На брег из лодки вылезает Старик угрюмый и седой И, озираясь, подпирает Себя ужасною косой. Тогда по брегу раздалися Надгробный плач и вой людей, Отвсюду к старику сошлися Бесчисленны толпы теней; Прискорбны, бледны и безгласны, Они, потупя взоры, шли; Цепями фурии ужасны К морскому брегу их вели. Старик кровавыми когтями К себе на лодку их влечет: Богач и нищ, рабы с царями, Все равно оставляют свет. Уж в лодке многие мечтались Знакомые и мне черты, Другие к оной приближались; Меж их, Шувалов! был и ты. И ты, друг муз, друг смертных роду, Фарос младых вельмож и мой! И ты Коцита зрел уж воду; Коса смертельна над тобой, Рассекши мрак густой, сверкала, Подобно как перун с небес; Эреба бездна уж зияла, И ногу в вечность ты занес. Болезнь и страх неизреченный Тогда стеснили грудь мою: «Кем добродетели почтенны, Кто род, и сан, и жизнь свою Старался тем единым славить, Чтоб ближнему благотворить, Потомству храм наук оставить, Тому ли век толь краткий жить? Ужель враг чести и пороку, И злой и добрый человек, Единому подвластны року? О боже праведный!» — я рек. Но вдруг средь облака златого, На крыльях утренней зари, Во зраке божества младого, Которого рабы, цари, Все люди равномерно любят, Но все не равно берегут, Которого лень, роскошь губят, Крепят умеренность и труд, — Здоровье — дар небес бесценный — Слетело в твой чертог и, взяв В златом сосуде сок врачебный, Кропя тебя, рекло: «Будь здрав!» Ты здрав! Хор муз, тебе любезных, Драгую жизнь твою любя, Наместо кипарисов слезных Венчают лаврами тебя. Прияв одна трубу златую, Другая строя лирный глас, Та арфу, та свирель простую, Воспели, — и воспел Парнас: «Живи, наукам благодетель! Твоя жизнь ввек цвести должна; Не умирает добродетель, Бессмертна музами она». Бессмертны музами Периклы, И Меценаты ввек живут. Подобно память, слава, титлы Твои, Шувалов, не умрут. Великий Петр к нам ввел науки, А дщерь его ввела к нам вкус; Ты, к знаньям простирая руки, У ней предстателем был муз; Досель гремит нам в Илиаде О Несторах, Улиссах гром, — Равно бессмертен в Петриаде Ты Ломоносовым пером. 1781 Фелица
Богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды! Которой мудрость несравненна Открыла верные следы Царевичу младому Хлору Взойти на ту высоку гору, Где роза без шипов растет, Где добродетель обитает: Она мой дух и ум пленяет, Подай, найти ее совет. Подай, Фелица! наставленье: Как пышно и правдиво жить, Как укрощать страстей волненье И счастливым на свете быть? Меня твой голос возбуждает, Меня твой сын препровождает; Но им последовать я слаб. Мятясь житейской суетою, Сегодня властвую собою, А завтра прихотям я раб. Мурзам твоим не подражая, Почасту ходишь ты пешком, И пища самая простая Бывает за твоим столом; Не дорожа твоим покоем, Читаешь, пишешь пред налоем И всем из твоего пера Блаженство смертным проливаешь; Подобно в карты не играешь, Как я, от утра до утра. Не слишком любишь маскарады, А в клуб не ступишь и ногой; Храня обычаи, обряды, Не донкишотствуешь собой; Коня парнасска не седлаешь, К духам в собранье не въезжаешь, Не ходишь с трона на Восток, — Но кротости ходя стезею, Благотворящею душою Полезных дней проводишь ток. А я, проспавши до полудни, Курю табак и кофе пью; Преобращая в праздник будни, Кружу в химерах мысль мою: То плен от персов похищаю, То стрелы к туркам обращаю; То, возмечтав, что я султан, Вселенну устрашаю взглядом; То вдруг, прельщаяся нарядом, Скачу к портному по кафтан. Или в пиру я пребогатом, Где праздник для меня дают, Где блещет стол сребром и златом, Где тысячи различных блюд: Там славный окорок вестфальской, Там звенья рыбы астраханской, Там плов и пироги стоят; Шампанским вафли запиваю И всё на свете забываю Средь вин, сластей и аромат. Или средь рощицы прекрасной В беседке, где фонтан шумит, При звоне арфы сладкогласной, Где ветерок едва дышит, Где всё мне роскошь представляет, К утехам мысли уловляет, Томит и оживляет кровь, На бархатном диване лежа, Младой девицы чувства нежа, Вливаю в сердце ей любовь. Или великолепным цугом В карете английской, златой, С собакой, шутом, или другом, Или с красавицей какой Я под качелями гуляю; В шинки пить меду заезжаю; Или, как то наскучит мне, По склонности моей к премене, Имея шапку набекрене, Лечу на резвом бегуне. Или музыкой и певцами, Органом и волынкой вдруг, Или кулачными бойцами И пляской веселю мой дух; Или, о всех делах заботу Оставя, езжу на охоту И забавляюсь лаем псов; Или над Невскими брегами Я тешусь по ночам рогами И греблей удалых гребцов. Иль, сидя дома, я прокажу, Играя в дураки с женой; То с ней на голубятню лажу, То в жмурки резвимся порой; То в свайку с нею веселюся, То ею в голове ищуся; То в книгах рыться я люблю, Мой ум и сердце просвещаю, Полкана и Бову читаю; За библией, зевая, сплю. Таков, Фелица, я развратен! Но на меня весь свет похож. Кто сколько мудростью ни знатен, Но всякий человек есть ложь. Не ходим света мы путями, Бежим разврата за мечтами. Между лентяем и брюзгой, Между тщеславья и пороком Нашел кто разве ненароком Путь добродетели прямой. Нашел, — но льзя ль не заблуждаться Нам, слабым смертным, в сем пути, Где сам рассудок спотыкаться И должен вслед страстям идти; Где нам ученые невежды, Как мгла у путников, тмят вежды? Везде соблазн и лесть живет; Пашей всех роскошь угнетает. Где ж добродетель обитает? Где роза без шипов растет? Тебе единой лишь пристойно, Царевна! свет из тьмы творить; Деля Хаос на сферы стройно, Союзом целость их крепить. Из разногласия — согласье И из страстей свирепых счастье Ты можешь только созидать. Так кормщик, через понт плывущий, Ловя под парус ветр ревущий, Умеет судном управлять. Едина ты лишь не обидишь, Не оскорбляешь никого, Дурачествы сквозь пальцы видишь, Лишь зла не терпишь одного; Проступки снисхожденьем правишь, Как волк овец, людей не давишь, Ты знаешь прямо цену их. Царей они подвластны воле, — Но богу правосудну боле, Живущему в законах их. Ты здраво о заслугах мыслишь, Достойным воздаешь ты честь; Пророком ты того не числишь, Кто только рифмы может плесть, А что сия ума забава — Калифов добрых честь и слава. Снисходишь ты на лирный лад: Поэзия тебе любезна, Приятна, сладостна, полезна, Как летом вкусный лимонад. Слух идет о твоих поступках, Что ты нимало не горда; Любезна и в делах и в шутках, Приятна в дружбе и тверда; Что ты в напастях равнодушна, А в славе так великодушна, Что отреклась и мудрой слыть. Еще же говорят неложно, Что будто завсегда возможно Тебе и правду говорить. Неслыханное также дело, Достойное тебя одной, Что будто ты народу смело О всем, и въявь и под рукой, И знать и мыслить позволяешь, И о себе не запрещаешь И быль и небыль говорить; Что будто самым крокодилам, Твоих всех милостей зоилам, Всегда склоняешься простить. Стремятся слез приятных реки Из глубины души моей. О! коль счастливы человеки Там должны быть судьбой своей, Где ангел кроткий, ангел мирной, Сокрытый в светлости порфирной, С небес ниспослан скиптр носить! Там можно пошептать в беседах И, казни не боясь, в обедах За здравие царей не пить. Там с именем Фелицы можно В строке описку поскоблить Или портрет неосторожно Ее на землю уронить. Там свадеб шутовских не парят, В ледовых банях их не жарят, Не щелкают в усы вельмож; Князья наседками не клохчут, Любимцы въявь им не хохочут И сажей не марают рож. Ты ведаешь, Фелица! правы И человеков, и царей; Когда ты просвещаешь нравы, Ты не дурачишь так людей; В твои от дел отдохновеньи Ты пишешь в сказках поученьи И Хлору в азбуке твердишь: «Не делай ничего худого, И самого сатира злого Лжецом презренным сотворишь». Стыдишься слыть ты тем великой, Чтоб страшной, нелюбимой быть; Медведице прилично дикой Животных рвать и кровь их пить. Без крайнего в горячке бедства Тому ланцетов нужны ль средства, Без них кто обойтися мог? И славно ль быть тому тираном, Великим в зверстве Тамерланом, Кто благостью велик, как бог? Фелицы слава — слава бога, Который брани усмирил; Который сира и убога Покрыл, одел и накормил; Который оком лучезарным Шутам, трусам, неблагодарным И праведным свой свет дарит; Равно всех смертных просвещает, Больных покоит, исцеляет, Добро лишь для добра творит. Который даровал свободу В чужие области скакать, Позволил своему народу Сребра и золота искать; Который воду разрешает И лес рубить не запрещает; Велит и ткать, и прясть, и шить; Развязывая ум и руки, Велит любить торги, науки И счастье дома находить. Которого закон, десница Дают и милости и суд. — Вещай, премудрая Фелица! Где отличён от честных плут? Где старость по миру не бродит? Заслуга хлеб себе находит? Где месть не гонит никого? Где совесть с правдой обитают? Где добродетели сияют? — У трона разве твоего! Но где твой трон сияет в мире? Где, ветвь небесная, цветешь? В Багдаде? Смирне? Кашемире? — Послушай, где ты ни живешь: Хвалы мои тебе приметя, Не мни, чтоб шапки иль бешметя За них я от тебя желал. Почувствовать добра приятство Такое есть души богатство, Какого Крез не собирал. Прошу великого пророка, Да праха ног твоих коснусь, Да слов твоих сладчайша тока И лицезренья наслаждусь! Небесные прошу я силы, Да их простря сафирны крылы, Невидимо тебя хранят От всех болезней, зол и скуки; Да дел твоих в потомстве звуки, Как в небе звезды, возблестят. 1782 Благодарность Фелице
Предшественница дня златого, Весення утрення заря, Когда из понта голубого Ведет к нам звездного царя, Румяный взор свой осклабляет На чела гор, на лоно вод, Багряным златом покрывает Поля, леса и неба свод. Крылаты кони по эфиру Летят и рассекают мрак, Любезное светило миру Пресветлый свой возносит зрак, Бегут толпами тени черны: Какое зрелище очам! Там блещет брег в реке зеленый, Там светят перлы по лугам. Там степи, как моря, струятся, Седым волнуясь ковылем; Там тучи журавлей стадятся, Валторн с высот пуская гром; Там небо всюду лучезарно Янтарным пламенем блестит, — Мое так сердце благодарно К тебе усердием горит. К тебе усердием, Фелица, О кроткий ангел во плоти! Которой разум и десница Нам кажут к счастию пути. Когда тебе в нелицемерном Угодна слоге простота, Внемли. — Но в чувствии безмерном Мои безмолвствуют уста. Когда поверх струистой влаги Благоприятный дунет ветр, Попутны вострепещут флаги И ляжет между водных недр За кораблем сребро грядою, — Тогда испустят глас пловцы И с восхищенною душою Вселенной полетят в концы. Когда небесный возгорится В пиите огнь, он будет петь; Когда от бремя дел случится И мне свободный час иметь, — Я праздности оставлю узы, Игры, беседы, суеты; Тогда ко мне приидут музы, И лирой возгласишься ты. 1783 Решемыслу
Веселонравная, младая, Нелицемерная, простая, Подруга Флаккова и дщерь Природой данного мне смысла! Приди ко мне, приди теперь, О Муза! славить Решемысла. Приди, иль в облаке спустися, Или хоть в санках прикатися На легких, резвых, шестерней, Оленях белых, златорогих, Как ездят барыни зимой В странах сибирских, хладом строгих. Приди, и на своей свиреле Не оного пой мужа, древле Служившего царице той, Которая в здоровье малом Блистала славой и красой Под соболиным одеялом. Но пой, ты пой здесь Решемысла, Великого вельможу смысла, Наперсника царицы сей, Которая сама трудится Для блага области своей И спать в полудни не ложится; Которая законы пишет, Любовию к народу дышит, Пленит соседей без оков, Военны отвращая звуки; Дарит и счастье и покров И не сидит поджавши руки. Сея царицы всепочтенной, Великой, дивной, несравненной, Сотрудников достойно чтить; Достойно честью и хвалами Ее вельмож превозносить И осыпать их вкруг цветами. Ты, Муза! с самых древних веков Великих, сильных человеков Всегда умела поласкать; Ты можешь в былях, небылицах И в баснях правду представлять, — Представь мне Решемысла в лицах. Скажи, скажи о сем герое: Каков в войне, каков в покое, Каков умом, каков душой. Каков и всякими делами? — Скажи, и ничего не скрой: Не хочешь прозой, так стихами. Бывали прежде дни такие, Что люди самые честные Страшилися близ трона быть, Любимцев царских убегали И не могли тех змей любить, Которые их кровь сосали. А он, хоть выше всех главою, Как лавр цветет над муравою, Но всюду всем бросает тень: Одним он мил, другим любезен; Едва прохаживал ли день, Кому бы ни был он полезен. Иной ползет, как черепаха, Другому мил топор да плаха, — А он парит как бы орел И всё с высот далече видит; Он в сердце злобы не имел И даже мухи не обидит. Он сердцем царский трон объемлет, Душой народным нуждам внемлет И правду между их хранит; Отечеству он верно служит, Монаршу волю свято чтит, А о себе никак не тужит. Не ищет почестей лукавством, Мздоимным не прельщен богатством, Не жаждет тщетно сан носить; Но тщится тем себя лишь славить, Что любит он добро творить И может счастие доставить. Закону божию послушен, Чувствителен, великодушен, Не горд, не подл и не труслив, К себе строжае, чем к другому, К поступкам хитрым не ревнив, Идет лишь по пути прямому. Не празден, не ленив, а точен; В делах и скор, и беспорочен, И не кубарит кубарей; Но столько же велик и дома, В деревне, хижине своей, Как был когда метатель грома. Глубок, и быстр, и тих, и сметлив, При всей он важности приветлив, При всей он скромности шутлив; В миру он кажется роскошен; Но в самой роскоши ретив, И никогда он не оплошен. Хотя бы возлежал на розах, Но в бурях, зноях и морозах Готов он с лона неги встать; Готов среди своей забавы Внимать, судить, повелевать И молнией лететь в храм славы. Друг честности и друг Минервы, Восшед на степень к трону первый, И без подпор собою тверд; Ходить умеет по паркету И, устремяся славе вслед, Готовит мир и громы свету. Без битв, без браней побеждает, Искусство уловлять он знает; Своих, чужих сердца пленит. Я слышу плеск ему сугубый: Он вольность пленникам дарит, Героям шьет коты да шубы. Но, Муза! вижу, ты лукава; Ты хочешь быть пред светом права, Ты Решемысловым лицом Вельможей должность представляешь: Конечно, ты своим пером Хвалить достоинства лишь знаешь. 1783 Бог
О ты, пространством бесконечный, Живый в движеньи вещества, Теченьем времени превечный, Без лиц, в трех лицах божества! Дух всюду сущий и единый, Кому нет места и причины, Кого никто постичь не мог. Кто все собою наполняет, Объемлет, зиждет, сохраняет, Кого мы называем — бог! Измерить океан глубокий, Сочесть пески, лучи планет Хотя и мог бы ум высокий, — Тебе числа и меры нет! Не могут духи просвещенны, От света твоего рожденны, Исследовать судеб твоих: Лишь мысль к тебе взнестись дерзает, — В твоем величьи исчезает, Как в вечности прошедший миг. Хаоса бытность довременну Из бездн ты вечности воззвал, А вечность, прежде век рожденну, В себе самом ты основал: Себя собою составляя, Собою из себя сияя, Ты свет, откуда свет истек. Создавый всё единым словом, В твореньи простираясь новом, Ты был, ты есть, ты будешь ввек! Ты цепь существ в себе вмещаешь, Ее содержишь и живишь; Конец с началом сопрягаешь И смертию живот даришь. Как искры сыплются, стремятся, Так солнцы от тебя родятся; Как в мразный, ясный день зимой Пылинки инея сверкают, Вратятся, зыблются, сияют, — Так звезды в безднах под тобой. Светил возжженных миллионы В неизмеримости текут, Твои они творят законы, Лучи животворящи льют. Но огненны сии лампады, Иль рдяных кристалей громады, Иль волн златых кипящий сонм, Или горящие эфиры, Иль вкупе все светящи миры — Перед тобой — как нощь пред днем. Как капля в море опущенна, Вся твердь перед тобой сия. Но что мной зримая вселенна? И что перед тобою я? В воздушном океане оном, Миры умножа миллионом Стократ других миров, — и то, Когда дерзну сравнить с тобою, Лишь будет точкою одною: А я перед тобой — ничто. Ничто! — Но ты во мне сияешь Величеством твоих доброт; Во мне себя изображаешь, Как солнце в малой капле вод. Ничто! — Но жизнь я ощущаю, Несытым некаким летаю Всегда пареньем в высоты; Тебя душа моя быть чает, Вникает, мыслит, рассуждает: Я есмь — конечно есть и ты! Ты есть! — Природы чин вещает, Гласит мое мне сердце то, Меня мой разум уверяет, Ты есть — и я уж не ничто! Частица целой я вселенной, Поставлен, мнится мне, в почтенной Средине естества я той, Где кончил тварей ты телесных, Где начал ты духов небесных И цепь существ связал всех мной. Я связь миров повсюду сущих, Я крайня степень вещества; Я средоточие живущих, Черта начальна божества; Я телом в прахе истлеваю, Умом громам повелеваю, Я царь — я раб — я червь — я бог! Но, будучи я столь чудесен, Отколе происшел? — безвестен; А сам собой я быть не мог. Твое созданье я, создатель! Твоей премудрости я тварь, Источник жизни, благ податель, Душа души моей и царь! Твоей то правде нужно было, Чтоб смертну бездну преходило Мое бессмертно бытие; Чтоб дух мой в смертность облачился И чтоб чрез смерть я возвратился, Отец! в бессмертие твое. Неизъяснимый, непостижный! Я знаю, что души моей Воображении бессильны И тени начертать твоей; Но если славословить должно, То слабым смертным невозможно Тебя ничем иным почтить, Как им к тебе лишь возвышаться, В безмерной разности теряться И благодарны слезы лить. 1780 — 1784 Видение Мурзы
На темно-голубом эфире Златая плавала луна; В серебряной своей порфире Блистаючи с высот, она Сквозь окна дом мой освещала И палевым своим лучом Златые стекла рисовала На лаковом полу моем. Сон томною своей рукою Мечты различны рассыпал, Кропя забвения росою, Моих домашних усыплял. Вокруг вся область почивала, Петрополь с башнями дремал, Нева из урны чуть мелькала, Чуть Бельт в брегах своих сверкал; Природа, в тишину глубоку И в крепком погруженна сне, Мертва казалась слуху, оку На высоте и в глубине; Лишь веяли одни зефиры, Прохладу чувствам принося. Я не спал — и, со звоном лиры Мой тихий голос соглася, «Блажен, — воспел я, — кто доволен В сем свете жребием своим, Обилен, здрав, покоен, волен И счастлив лишь собой самим; Кто сердце чисто, совесть праву И твердый нрав хранит в свой век И всю свою в том ставит славу, Что он лишь добрый человек; Что карлой он и великаном И дивом света не рожден И что не создан истуканом И оных чтить не принужден; Что все сего блаженствы мира Находит он в семье своей; Что нежная его Пленира И верных несколько друзей С ним могут в час уединенный Делить и скуку и труды! — Блажен и тот, кому царевны Какой бы ни было орды Из теремов своих янтарных И сребро-розовых светлиц, Как будто из улусов дальных, Украдкой от придворных лиц, За россказни, за растабары, За вирши, иль за что-нибудь, Исподтишка драгие дары И в досканцах червонцы шлют; Блажен!» — Но с речью сей незапно Мое всё зданье потряслось, Раздвиглись стены, и стократно Ярчее молний пролилось Сиянье вкруг меня небесно; Сокрылась, побледнев, луна. Виденье я узрел чудесно: Сошла со облаков жена, — Сошла — и жрицей очутилась Или богиней предо мной. Одежда белая струилась На ней серебряной волной; Градская на главе корона, Сиял при персях пояс злат; Из черно-огненна виссона, Подобный радуге, наряд С плеча десного полосою Висел на левую бедру; Простертой на алтарь рукою На жертвенном она жару Сжигая маки благовонны Служила вышню божеству. Орел полунощный, огромный, Сопутник молний торжеству, Геройской провозвестник славы, Сидя пред ней на груде книг, Священны блюл ее уставы; Потухший гром в когтях своих И лавр с оливными ветвями Держал, как будто бы уснув. Сафиро-светлыми очами, Как в гневе иль в жару, блеснув, Богиня на меня воззрела. Пребудет образ ввек во мне, Она который впечатлела! «Мурза! — она вещала мне, — Ты быть себя счастливым чаешь, Когда по дням и по ночам На лире ты своей играешь И песни лишь поешь царям. Вострепещи, Мурза несчастный! И страшны истины внемли, Которым стихотворцы страстны Едва ли верят на земли; Одно к тебе лишь доброхотство Мне их открыть велит. — Когда Поэзия не сумасбродство, Но вышний дар богов, — тогда Сей дар богов лишь к чести И к поученью их путей Быть должен обращен, не к лести И тленной похвале людей. Владыки света люди те же, В них страсти, хоть на них венцы; Яд лести их вредит не реже, — А где поэты не льстецы? И ты сирен поющих грому В вред добродетели не строй; Благотворителю прямому В хвале нет нужды никакой. Хранящий муж честные нравы, Творяй свой долг, свои дела, Царю приносит больше славы, Чем всех пиитов похвала. Оставь нектаром наполненну Опасну чашу, где скрыт яд». — «Кого я зрю столь дерзновенну И чьи уста меня разят? Кто ты? Богиня или жрица?» — Мечту стоящу я спросил. Она рекла мне: «Я Фелица!» Рекла — и светлый облак скрыл От глаз моих ненасыщенных Божественны ее черты; Курение мастик бесценных Мой дом, и место то цветы Покрыли, где она явилась. Мой бог! мой ангел во плоти!.. Душа моя за ней стремилась, Но я за ней не мог идти. Подобно громом оглушенный, Бесчувствен я, безгласен был. Но, током слезным орошенный, Пришел в себя и возгласил: «Возможно ль, кроткая царевна! И ты к Мурзе чтоб своему Была сурова столь и гневна, И стрелы к сердцу моему И ты, и ты чтобы бросала, И пламени души моей К себе и ты не одобряла? Довольно без тебя людей, Довольно без тебя поэту За кажду мысль, за каждый стих Ответствовать лихому свету И от сатир щититься злых! Довольно золотых кумиров, Без чувств мои что песни чли; Довольно кадиев, факиров, Которы в зависти сочли Тебе их неприличной лестью; Довольно нажил я врагов! Иной отнес себе к бесчестью, Что не дерут его усов; Иному показалось больно, Что он наседкой не сидит; Иному — очень своевольно С тобой Мурза твой говорит; Иной вменял мне в преступленье, Что я посланницей с небес Тебя быть мыслил в восхищенье И лил в восторге токи слез. И словом: тот хотел арбуза, А тот соленых огурцов, — Но пусть им здесь докажет муза, Что я не из числа льстецов; Что сердца моего товаров За деньги я не продаю И что не из чужих анбаров Тебе наряды я крою. Но, венценосна добродетель! Не лесть я пел и не мечты, А то, чему весь мир свидетель, — Твои дела суть красоты. Я пел, пою и петь их буду И в шутках правду возвещу; Татарски песни из-под спуду, Как луч, потомству сообщу; Как солнце, как луну, поставлю Твой образ будущим векам; Превознесу тебя, прославлю; Тобой бессмертен буду сам». 1783 — 1784 Желание Зимы
Его милости разжалованномуотставному сержанту,дворянской думы копиисту,архивариусу без архива, управителю бея именияи стихотворцу без вкуса1787 года На кабаке Борея Эол ударил в нюни; От вяхи той бледнея, Бог хлада слякоть, слюни Из глотки источил, Всю землю замочил. Узря ту Осень шутку Их вправду драться нудит, Подняв пред ними юбку, Дожди, как реки, прудит, Плеща им в рожи грязь, Как дуракам смеясь. В убранстве козырбацком, Со ямщиком-нахалом, На иноходце хватском, Под белым покрывалом Бореева кума Катит в санях — Зима. Кати, кума драгая, В шубеночке атласной, Чтоб Осень, баба злая, На Астраханской Красной Не шлендала кабак И не кутила драк. Кати к нам белолика, Кати, Зима младая, И, льстя седого трыка И страсть к нему являя, Эола усмири, С Бореем помири. Спеши, и нашу музу, Кабацкую певицу, Наполнь хмельного грузу, Наладь ее скрыпицу, — Строй пунш твоей рукой, Захарьин! пей и пой. Пой, только не стихеры, И будь лишь в стойке дивен, На разные манеры Ори ширенъ да вирень, Да лист, братцы, трава. О пьяна голова! 1787 Властителям и судиям
Восстал всевышний бог, да судит Земных богов во сонме их; Доколе, рек, доколь вам будет Щадить неправедных и злых? Ваш долг есть: сохранять законы, На лица сильных не взирать, Без помощи, без обороны Сирот и вдов не оставлять. Ваш долг: спасать от бед невинных, Несчастливым подать покров; От сильных защищать бессильных, Исторгнуть бедных из оков. Не внемлют! — видят и не знают! Покрыты мздою очеса: Злодействы землю потрясают, Неправда зыблет небеса. Цари! — Я мнил, вы боги властны, Никто над вами не судья, — Но вы, как я, подобно страстны И так же смертны, как и я. И вы подобно так падете, Как с древ увядший лист падет! И вы подобно так умрете, Как ваш последний раб умрет! Воскресни, боже! боже правых! И их молению внемли: Приди, суди, карай лукавых И будь един царем земли! Ок. 1780 — 1787 На смерть графини Румянцовой
Не беспрестанно дождь стремится На класы с черных облаков, И море не всегда струится От пременяемых ветров; Не круглый год во льду спят воды, Не всякий день бурь слышен свист, И с скучной не всегда природы Падет на землю желтый лист. Подобно и тебе крушиться Не должно, < Дашкова>, всегда, Готово ль солнце в бездну скрыться Иль паки утру быть чреда; Ты жизнь свою в тоске проводишь, По английским твоим коврам, Уединясь, в смущеньи ходишь И волю течь даешь слезам. Престань! и равнодушным оком Воззри на оный кипарис, Который на брегу высоком На Невские струи навис И мрачной тени под покровом, Во дремлющих своих ветвях, Сокрыл недавно в гробе новом Румянцовой почтенный прах. Румянцовой! — Она блистала Умом, породой, красотой И в старости любовь снискала У всех любезною душой; Она со твердостью смежила Супружний взор друзей, детей; Монархам осьмерым служила, Носила знаки их честей. И зрела в торжестве и славе И в лаврах сына своего; Не изменялась в сердце, нраве Ни для кого, ни для чего; А доброе и злое купно Собою испытала всё, И как вертится всеминутно Людской фортуны колесо. Воззри на памятник сей вечной Ты современницы твоей, В отраду горести сердечной, К спокойствию души своей, Прочти: «Сия гробница скрыла Затмившего мать лунный свет; Смерть добродетели щадила, Она жила почти сто лет». Как солнце тускло ниспущает Последние свои лучи,. По небу, по водам блистает Румяною зарей в ночи, — Так с тихим вздохом, взором ясным Она оставила сей свет; Но именем своим прекрасным Еще, еще она живет. И ты, коль победила страсти, Которы трудно победить; Когда не ищешь вышней власти И первою в вельможах быть; Когда не мстишь, и совесть права, Не алчешь злата и сребра, Какого же, коль телом здрава, Еще желаешь ты добра? Одно лишь в нас добро прямое, А прочее всё в свете тлен; Почиет чья душа в покое, Поистине тот есть блажен. Престань же ты умом крылатым По треволнению летать; С убогим грузом иль богатым Всяк должен к вечности пристать. Пожди, — и сын твой с страшна бою Иль на щите, иль со щитом, С победой, с славою, с женою, С трофеями приедет в дом; И если знатности и злата Невестка в дар не принесет, — Благими нравами богата, Прекрасных внучат приведет. Утешься — и в объятьи нежном Облобызай своих ты чад; В семействе мирном, безмятежном, Фессальский насаждая сад, Живи и распложай науки; Живи и обессмерть себя, Да громогласной лиры звуки И музы воспоют тебя. Седый собор Ареопага, На истину смотря в очки, На счет общественного блага Нередко ей давал щелчки; Но в век тот Аристиды жили, Сносили ссылки, казни, смерть; Когда судьбы благоволили, Не должно ли и нам терпеть? Терпи! — Самсон сотрет льву зубы, А Навин потемнит луну; Румянцев молньи дхнет сугубы, Екатерина — тишину; Меня ж ничто вредить не может, Я злобу твердостью сотру; Врагов моих червь кости сгложет, — А я Пиит — и не умру. 1788 Справки
Без справок запрещает Закон дела решить; Сенат за справки отрешает И отдает судить. Но как же поступать? — Воровать? 1788 Осень во время осады Очакова
Спустил седой Эол Борея С цепей чугунных из пещер; Ужасные криле расширя, Махнул по свету богатырь; Погнал стадами воздух синий, Сгустил туманы в облака, Давнул, — и облака расселись, Пустился дождь и восшумел. Уже румяна Осень носит Снопы златые на гумно, И роскошь винограду просит Рукою жадной на вино. Уже стада толпятся птичьи, Ковыль сребрится по степям; Шумящи красно-желты листьи Расстлались всюду по тропам. В опушке заяц быстроногий, Как колпик поседев, лежит; Ловецки раздаются роги, И выжлиц лай и гул гремит. Запасшися крестьянин хлебом, Ест добры щи и пиво пьет; Обогащенный щедрым небом, Блаженство дней своих поет. Борей на Осень хмурит брови И Зиму с севера зовет: Идет седая чародейка, Косматым машет рукавом; И снег, и мраз, и иней сыплет И воды претворяет в льды; От хладного ее дыханья Природы взор оцепенел. Наместо радуг испещренных Висит по небу мгла вокруг, А на коврах полей зеленых Лежит рассыпан белый пух. Пустыни сетуют и долы, Голодны волки воют в них; Древа стоят и холмы голы, И не пасется стад при них. Ушел олень на тундры мшисты, И в логовище лег медведь; По селам нимфы голосисты Престали в хороводах петь; Дымятся серым дымом домы, Поспешно едет путник в путь, Небесный Марс оставил громы И лег в туманы отдохнуть. Российский только Марс, Потемкин, Не ужасается зимы: По развевающим знаменам Полков, водимых им, орел Над древним царством Митридата Летает и темнит луну; Под звучным крил его мельканьем То черн, то бледн, то рдян Эвксин. Огонь, в волнах неугасимый, Очаковские стены жрет, Пред ними росс непобедимый И в мраз зелены лавры жнет; Седые бури презирает, На льды, на рвы, на гром летит, В водах и в пламе помышляет: Или умрет, иль победит. Мужайся, твердый росс и верный, Еще победой возблистать! Ты не наемник — сын усердный; Твоя Екатерина мать, Потемкин — вождь, бог — покровитель; Твоя геройска грудь — твой щит, Честь — мзда твоя, вселенна — зритель, Потомство плесками гремит. Мужайтесь, росски Ахиллесы, Богини северной сыны! Хотя вы в Стикс не погружались, Но вы бессмертны по делам. На вас всех мысль, на вас всех взоры, Дерзайте ваших вслед отцов! И ты спеши скорей, Голицын! Принесть в твой дом с оливой лавр. Твоя супруга златовласа, Пленира сердцем и лицом, Давно желанного ждет гласа, Когда ты к ней приедешь в дом; Когда с горячностью обнимешь Ты семерых твоих сынов, На матерь нежны взоры вскинешь И в радости не сыщешь слов. Когда обильными речами Потом восторг свой изъявишь, Бесценными побед венцами Твою супругу удивишь; Геройские дела расскажешь Ее ты дяди и отца, И дух и ум его докажешь И как к себе он влек сердца. Спеши, супруг, к супруге верной, Обрадуй ты, утешь ее; Она задумчива, печальна, В простой одежде, и, власы Рассыпав по челу нестройно, Сидит за столиком в софе; И светло-голубые взоры Ее всечасно слезы льют. Она к тебе вседневно пишет: Твердит то славу, то любовь, То жалостью, то негой дышит, То страх ее смущает кровь; То дяде торжества желает, То жаждет мужниной любви, Мятется, борется, вещает: «Коль долг велит, ты лавры рви!» В чертоге вкруг ее безмолвном Не смеют нимфы пошептать; В восторге только музы томном Осмелились сей стих бряцать. — Румяна Осень! — радость мира! Умножь, умножь еще твой плод! Приди, желанна весть! — и лира Любовь и славу воспоет. 1788 Философы, пьяный и трезвый
Пьяный Сосед! на свете все пустое: Богатство, слава и чины; А если за добро прямое Мечты быть могут почтены, — То здраво и покойно жить, С друзьями время проводить, Красот любить, любимым быть И с ними сладко есть и пить. Как пенится вино прекрасно! Какой в нем запах, вкус и цвет! Почто терять часы напрасно? Нальем, любезный мой сосед! Трезвый Сосед! на свете не пустое Богатство, слава и чины; Блаженство сыщем в них прямое, Когда мы будем лишь умны, Привыкнем прямо честь любить, Умеренно, в довольстве жить, По самой нужде есть и пить, — То можем все счастливы быть. Пусть пенится вино прекрасно, Пусть запах в нем хорош и цвет; Не наливай ты мне напрасно: Не пью, любезный мой сосед. Пьяный Гонялся я за звучной славой, Встречал я смело ядры лбом; Сей зверской упоен отравой, Я был ужасным дураком. Какая польза страшным быть, Себя губить, других мертвить, В убийстве время проводить?. Безумно на убой ходить. Как пенится вино прекрасно! Какой в нем запах, вкус и цвет! Почто терять часы напрасно? Нальем, любезный мой сосед! Трезвый Гоняться на войне за славой И с ядрами встречаться лбом Велит тому рассудок здравой, Кто лишь рожден не дураком: Царю, отечеству служить, Чад, жен, родителей хранить, Себя от плена боронить — Священна должность храбрым быть! Пусть пенится вино прекрасно, Пусть запах в нем хорош и цвет; Не наливай ты мне напрасно: Не пью, любезный мой сосед. Пьяный Хотел я сделаться судьею, Законы свято соблюдать, — Увидел, что кривят душею, Где должно сильных осуждать. Какая польза так судить? Одних щадить, других казнить И совестью своей шутить? Смешно в тенета мух ловить. Как пенится вино прекрасно! Какой в нем запах, вкус и цвет! Почто терять часы напрасно? Нальем, любезный мой сосед! Трезвый Когда судьба тебе судьею В судах велела заседать, — Вертеться нужды нет душею, Когда не хочешь взяток брать. Как можно так и сяк судить, Законом правду тенетить И подкупать себя пустить? Судье злодеем страшно быть! Пусть пенится вино прекрасно, Пусть запах в нем хорош и цвет; Не наливай ты мне напрасно: Не пью, любезный мой сосед. 1789 На Счастие
Всегда прехвально, препочтенно, Во всей вселенной обоженно И вожделенное от всех, О ты, великомощно Счастье! Источник наших бед, утех, Кому и в вёдро и в ненастье Мавр, лопарь, пастыри, цари, Моляся в кущах и на троне, В воскликновениях и стоне, В сердцах их зиждут алтари! Сын время, случая, судьбины Иль недоведомой причины, Бог сильный, резвый, добрый, злой! На шаровидной колеснице, Хрустальной, скользкой, роковой, Вослед блистающей деннице Чрез горы, степь, моря, леса Вседневно ты по свету скачешь, Волшебною ширинкой машешь И производишь чудеса. Куда хребет свой обращаешь, Там в пепел грады претворяешь, Приводишь в страх богатырей; Султанов заключаешь в клетку, На казнь выводишь королей; Но если ты ж, хотя в издевку, Осклабишь взор свой на кого, — Раба творишь владыкой миру, Наместо рубища порфиру Ты возлагаешь на него. В те дни людского просвещенья, Как нет кикиморов явленья, Как ты лишь всем чудотворишь: Девиц и дам магнизируешь, Из камней золото варишь, В глаза патриотизма плюешь, Катаешь кубарем весь мир; Как резвости твоей примеров, Полна земля вся кавалеров, И целый свет стал бригадир. В те дни, как всюду скороходом Пред русским ты бежишь народом И лавры рвешь ему зимой, Стамбулу бороду ерошишь, На Тавре едешь чехардой, Задать Стокгольму перцу хочешь, Берлину фабришь ты усы, А Темзу в фижмы наряжаешь, Хохол Варшаве раздуваешь, Коптишь голландцам колбасы. В те дни, как Вену ободряешь, Парижу пукли разбиваешь, Мадриту поднимаешь нос, На Копенгаген иней сеешь, Пучок подносишь Гданску роз, Венецьи, Мальте не радеешь, А Греции велишь зевать, И Риму, ноги чтоб не пухли, Святые оставляя туфли, Царям претишь их целовать. В те дни, как всё везде в разгулье: Политика и правосудье, Ум, совесть, и закон святой, И логика пиры пируют, На карты ставят век златой, Судьбами смертных пунтируют, Вселенну в трактелево гнут; Как полюсы, меридианы, Науки, музы, боги — пьяны, Все скачут, пляшут и поют. В те дни, как всюду ерихонцы Не сеют, но лишь жнут червонцы, Их денег куры не клюют; Как вкус и нравы распестрились, Весь мир стал полосатый шут; Мартышки в воздухе явились, По свету светят фонари, Витийствуют у ранги в школах; На пышных карточных престолах Сидят мишурные цари. В те дни, как мудрость среди тронов Одна не месит макаронов, Не ходит в кузницу ковать; А разве временем лишь скучным Изволит муз к себе пускать И перышком своим искусным, Не ссоряся никак, ни с кем, Для общей и своей забавы, Комедьи пишет, чистит нравы И припевает хем, хем, хем. В те дни, ни с кем как не сравненна, Она с тобою сопряженна, — Нельзя ни в сказках рассказать, Ни написать пером красиво, — Как милость любит проливать, Как царствует она правдиво, Не жжет, не рубит без суда; А разве кое-как вельможи, И так и сяк, нахмуря рожи, Тузят иного иногда. В те дни, как мещет всюду взоры Она вселенной на рессоры И весит скипетры царей, Следы орлов парящих видит И пресмыкающихся змей; Разя врагов, не ненавидит, А только пресекает зло; Без лат богатырям и в латах Претит давить лимоны в лапах: А хочет, чтобы все цвело. В те дни, как скипетром любезным Она перун к странам железным И гром за тридевять земель Несет на лунно государство, И бомбы сыплет, будто хмель; Свое же ублажая царство, Покоит, греет и живит; В мороз камины возжигает, Дрова и сено запасает, Бояр и чернь благотворит. В те дни и времена чудесны Твой взор и на меня всеместный Простри, о над царями царь! Простри и удостой усмешкой Презренную тобою тварь; И если я не создан пешкой, Валяться не рожден в пыли, Прошу тебя моим быть другом; Песчинка может быть жемчугом, Погладь меня и потрепли. Бывало, ты меня к боярам В любовь введешь: беру всё даром, На вексель, в долг без платежа; Судьи, дьяки и прокуроры, В передней про себя брюзжа, Умильные мне мещут взоры И жаждут слова моего, — А я всех мимо по паркету Бегу, нос вздернув, к кабинету И в грош не ставлю никого. Бывало, под чужим нарядом С красоткой чернобровой рядом Иль с беленькой, сидя со мной, Ты в шашки, то в картеж играешь; Прекрасною твоей рукой Туза червонного вскрываешь, Сердечный твой тем кажешь взгляд; Я к крале короля бросаю, И ферзь к ладье я придвигаю, Даю марьяж иль шах и мат. Бывало, милые науки И музы, простирая руки, Позавтракать ко мне придут И всё мое усядут ложе; А я, свирель настроя тут, С их каждой лирой то же, то же Играю, что вчерась играл. Согласна трель! взаимны тоны! Восторг всех чувств! За вас короны Тогда бы взять не пожелал. А ныне пятьдесят мне било; Полет свой счастье пременило, Без лат я горе-богатырь; Прекрасный пол меня лишь бесит, Амур — без перьев — нетопырь, Едва вспорхнет — и нос повесит. Сокрылся и в игре мой клад; Не страстны мной, как прежде, музы; Бояра понадули пузы, И я у всех стал виноват. Услышь, услышь меня, о Счастье! И солнце как сквозь бурь, ненастье, Так на меня и ты взгляни; Прошу, молю тебя умильно, Мою ты участь премени; Ведь всемогуще ты и сильно Творить добро из самых зол; От божеской твоей десницы Гудок гудит на тон скрыпицы И вьется локоном хохол. Но ах! как некая ты сфера Иль легкий шар Монгольфиера, Блистая в воздухе, летишь; Вселенна длани простирает, Зовет тебя — ты не глядишь; Но шар твой часто упадает По прихоти одной твоей На пни, на кочки, на колоды, На грязь и на гнилые воды; А редко, редко на людей. Слети ко мне, мое драгое, Серебряное, золотое, Сокровище и божество! Слети, причти к твоим любимцам! Я храм тебе и торжество Устрою, и везде по крыльцам Твоим рассыплю я цветы; Возжгу куреньи благовонны И буду ездить на поклоны, Где только обитаешь ты. Жить буду в тереме богатом, Возвышусь в чин, и знатным браком Горацию в родню причтусь; Пером моим славно-школярным Рассудка выше вознесусь И, став тебе неблагодарным, «Беатус! брат мой, на волах Собою сам поля орющий Или стада свои пасущий!» — Я буду восклицать в пирах. Увы! еще ты не внимаешь, О Счастие! моей мольбе, Мои обеты презираешь; Знать, неугоден я тебе. Но на софах ли ты пуховых, В тенях ли миртовых, лавровых Иль в золотой живешь стране, Внемли, — шепни твоим любимцам, Вельможам, королям и принцам: Спокойствие мое во мне! 1789 Праведный судия
Я милость воспою и суд И возглашу хвалу я богу; Законы, поученье, труд, Премудрость, добродетель строгу И непорочность возлюблю. В моем я доме буду жить В согласьи, в правде, в преподобьи; Как чад, рабов моих любить, И сердца моего в незлобьи Одни пороки истреблю. И мысленным очам моим Не предложу я дел преступных; Ничем не приобщуся к злым, Возненавижу я распутных И отвращуся от льстецов. От своенравных уклонюсь, Не прилеплюсь в совет коварных, От порицаний устранюсь, Наветов, наущений тайных, И изгоню клеветников. За стол с собою не пущу Надменных, злых, неблагодарных; Моей трапезой угощу Правдивых, честных, благонравных, К благим и добрым буду добр. И где со мною ни сойдутся Лжецы, мздоимцы, гордецы, — Отвсюду мною изженутся В дальнейшие земны концы, Иль казнь повергнет их во гроб. 1789 Изображение Фелицы.
Рафаэль! живописец славный, Творец искусством естества! Рафаэль чудный, бесприкладный, Изобразитель божества! Умел ты кистию свободной Непостижимость написать, — Умей моей богоподобной Царевны образ начертать. Изобрази ее мне точно Осанку, возраст и черты, Чтоб в них я видел и заочно Ее и сердца красоты, И духа чувствы возвышенны, И разума ее дела: Фелица, ангел воплощенный, В твоей картине бы жила. Небесно-голубые взоры И по ланитам нежна тень Сквозь мрак времен, стихиев споры Блистали бы, как ясный день; Как утрення заря весення, Так улыбалась бы она; Как пальма, в рае насажденна, Так возвышалась бы стройна. Как пальма клонит благовонну Вершину и лице свое, — Так тиху, важну, благородну Ты поступь напиши ее. Коричными чело власами, А перлом перси осени; Премудрость и любовь устами, Как розы дышут, изъясни. Представь в лице ее геройство, В очах величие души; Премилосердо, нежно свойство И снисхожденье напиши. Не позабудь приятность в нраве И кроткий глас ее речей; Во всей изобрази ты славе Владычицу души моей. Одень в доспехи, в брони златы И в мужество ее красы: Чтоб шлем блистал на ней пернатый, Зефиры веяли власы; Чтоб конь под ней главой крутился И бурно брозды опенял; Чтоб Норд седый ей удивился И обладать собой избрал. Избрал — и, падши на колена, Поднес бы скиптр ей и венец; Она, мольбой его смягченна И став владычицей сердец, Бесстрашно б узы разрешила Издревле скованных цепьми, Свободой бы рабов пленила И нарекла себе детьми. Престол ее на Скандинавских, Камчатских и Златых горах, От стран Таймурских до Кубанских Поставь на сорок двух столпах; Как восемь бы зерцал стояли Ее великие моря; С полнеба звезды освещали, Вокруг багряная заря. Средь дивного сего чертога И велелепной высоты В величестве, в сияньи бога, Ее изобрази мне ты; Чтоб, сшед с престола, подавала Скрыжаль заповедей святых; Чтобы вселенна принимала Глас божий, глас природы в них. Чтоб дики люди отдаленны, Покрыты шерстью, чешуей, Пернатых перьем испещренны, Одеты листьем и корой, Сошедшися к ее престолу И кротких вняв законов глас, По желто-смуглым лицам долу Струили токи слез из глаз. Струили б слезы — и, блаженство Своих проразумея дней, Забыли бы свое равенство И были все подвластны ей: Финн в море, бледный, рыжевласый, Не разбивал бы кораблей, И узкоглазый гунн жал класы Среди седых, сухих зыбей. Припомни, чтоб она вещала Бесчисленным ее ордам: «Я счастья вашего искала, И в вас его нашла я вам; Став сами вы себе послушны, Живите, славьтеся в мой век И будьте столь багополучны, Колико может человек. Я вам даю свободу мыслить И разуметь себя ценить, Не в рабстве, а в подданстве числить И в ноги мне челом не бить. Даю вам право без препоны Мне ваши нужды представлять, Читать и знать мои законы И в них ошибки замечать. Даю вам право собираться И в думах золото копить, Ко мне послами отправляться И не всегда меня хвалить. Даю вам право беспристрастно В судьи друг друга выбирать, Самим дела свои всевластно И начинать и окончать. Не воспрещу я стихотворцам Писать и чепуху и лесть; Халдеям, новым чудотворцам, Махать с духами, пить и есть; Но я во всем, что лишь не злобно, Потщуся равнодушной быть, Великолепно и спокойно Мои благодеянья лить». Рекла, — и взор бы озарился Величеством ее души, Хаос на сферы б разделился Ее рукою, — напиши. Чтоб солнцы в путь свой покатились И тысящи вкруг их планет; Из праха грады возносились, Восстали царствы, — и был свет. Изобрази мне мир сей новый В лице младого летня дня; Как рощи, холмы, башни, кровы, От горнего златясь огня, Из мрака восстают, блистают И смотрятся в зерцало вод; Все новы чувства получают, И движется всех смертных род. Представь мне лучезарны храмы И ангелов поющих лик, И благовонны фимиамы Как облака б носились в них; И чтоб царевна, умиленна, Вперя свой взор на небеса, Слезами зрелась окропленна, Блистающими как роса. Как с синей крутизны эфира Лучам случится ниспадать, — От вседержителя так мира Чтоб к ней сходила благодать И в виде счастия земного Чтоб сыпала пред ней цветы, И купно века бы драгого Катилися часы златы. Чтоб видел я в рога зовущих Там пастухов стада на луг; На рощах липовых, цветущих Рои жужжащих пчел вокруг; Шумя, младых бы класов волны Переливались ветерком, Граненых бриллиантов холмы В след сыпались за кораблем. Чтобы с ристалища мне громы И плески доходили в слух, И вихрем всадники несомы Поспешно б натягали лук, И стрелу, к облакам пущенну, Пересекали бы другой; И всю в стязаньи бы вселенну Я пред Фелицей зрел младой. И зрел бы я ее на троне Седящу в утварях царей: В порфире, бармах и короне, И взглядом вдруг одним очей Объемлющу моря и сушу Во всем владычестве своем, Всему дающу жизнь и душу И управляющую всем. Чтоб свыше ею вдохновенны Мурзы, паши и визири, Сединой мудрости почтенны, В диване зрелись как цари; Закон бы свято сохраняли И по стезям бы правды шли, Носить ей скипетр пособляли И пользу общую блюли. Она б пред ними председала, Как всемогущий царь царей, Свои наказы подтверждала Для благоденствия людей. Рекла б: «Почто писать уставы, Коль их в диванах не творят? Развратные вельможей нравы — Народа целого разврат. Ваш долг монарху, богу, царству Служить, и клятвой не играть; Неправде, злобе, мзде, коварству Пути повсюду пресекать; Пристрастный суд разбоя злее, — Судьи — враги, где спит закон: Пред вами гражданина шея Протянута без оборон». Представь, чтоб глас сей светозарный, Как луч с небес, проник сердца, Извлек бы слезы благодарны, И все монарха, и отца, И бога бы в Фелице зрели, Который праведен и благ; Из уст бы громы лишь гремели, Которы у нее в руках. Соделай, чтоб судебны храмы Ее лугами обросли, Весы бы в них стояли прямы И редко к ним бы люди шли; Чтоб совесть всюду председала И обнимался с ней закон, Чтоб милость истину лобзала И миру поставляла трон. Представь, чтоб все царевна средствы В пособие себе брала Предупреждать народа бедствы И сохранять его от зла; Чтоб отворила всем дороги Чрез почту письма к ней писать, Велела бы в свои чертоги Для объясненья допускать. Как молния, ее бы взоры Сверкали быстро в небесах, Проникнуть мысли были скоры И в самых скрытнейших сердцах; Чтоб издалече познавала Она невинного ни в чем, Как ангел бы к нему блистала Благоволения лицем. Дерзни мне кистию волшебной Святилище изобразить, Где взора смертных удаленной Благоволит Фелица быть; Где тайна перстом помавает И на уста кладет печать, Где благочестье председает И долг велит страстям молчать. Представь ее облокоченну На Зороастров истукан, Смотрящу там на всю вселенну, На огнезвездный океан, Вещающу: «О ты, превечный! Который волею своей Колеса движешь быстротечны Вратящейся природы всей! Когда ты есть душа едина Движенью сих огромных тел, — То ты ж, конечно, и причина И нравственных народных дел; Тобою царствы возрастают, Твое орудие цари; Тобой они и померцают, Как блеск вечерния зари. Наставь меня, миров содетель! Да воле следуя твоей, Тебя люблю и добродетель И зижду счастие людей; Да век мой на дела полезны И славу их я посвящу, Самодержавства скиптр железный Моей щедротой позлащу. Да удостоенна любови, Надзрения твоих очес, Чтоб я за кажду каплю крови, За всякую бы каплю слез Народа моего пролитых Тебе ответствовать могла И чувств души моей сокрытых Тебя свидетелем звала». Представь, чтоб тут кидала взоры Со отвращением она На те ужасны приговоры, Где смерть написана, война Свинцова грифеля чертами, И медленно б крепила их, — И тут же горькими слезами Смывала бы слова все с них. Но милости б определяла Она с смеющимся лицом, Златая бы струя бежала За скоропишущим пером И проливалась бы с престолу В несчетных тысящах прохлад, Как в ясный день с крутых гор долу Лучистый с шумом водопад. Чтоб сей рекой благодеяний Покрылась вся ее страна; Я зрел бы цепь пространных зданий, Где пользует больных она, Где бедных пищей насыщает, Где брошенных берет сирот, Где их лелеет, возращает, Где просвещает свой народ. Представь мне, в мысли восхищенной, Сходила бы с небес она; Как солнце грудь, в ткани зеленой, Рукой метала семена; Как искры огненны дождились Златые б зерна в снедь птенцам; Орлы младые разбудились И воскрилялись бы к лучам. Яви искусством чудотворным, Чтоб льды прияли вид лилей; Весна дыханьем теплотворным Звала бы с моря лебедей; Летели б с криком вереницы, Звучали б трубы с облаков, — Так в царство бы текли Фелицы Народы из чужих краев. Не позабудь ее представить, Как, вместо алтарей себе, Царя великого поставить Велела на мольбу Орде; Как всюду раздалися клики И громы света по конец: «Предстал нам Зороастр великий, Воскрес отечества отец!» Изобрази и то в картине, Чтоб сей подобный грому клик В безмерной времени долине, Как будто бы катясь, затих; Фелицы ж славою удвоен, Громчай в потомстве возгласил: «Велик, кто алтарей достоен, Но их другому посвятил!» Представь, сей славой возбужденны, Чтоб зреть ее цари пришли И как бы древле, удивленны, В ней Соломона вновь нашли; Народ счастливый и блаженный Великой бы ее нарек, Поднес бы титлы ей священны; Она б рекла: «Я человек». Возвысь до облак лавр зеленый, И чтоб он на полях стоял; Под ним бы, тенью прохлажденный, Спокойно Исполин дремал; Как мрамор бела б грудь блистала, Ланиты бы цвели зарей, — Фелица так бы услаждала Полсвета под своей рукой. И, здравие его спасая, Без ужаса пила бы яд; От твердости ее смерть злая Свой отвратила б смутный взгляд; Коса ее дала бы звуки, Преткнувшись о великий дух; На небеса воздели б руки Младенцев миллионы вдруг. Супругов чувствы благодарны За оживленье их детей, Как бы пылинки лучезарны, Огнистой от стекла струей Отпрянув, в воздухе сверкали, Являли б пламень их сердец: «Мы зрим в Фелице, — восклицали, — Твое подобие, творец!» Изобрази ты мне царевну Еще и в подвигах других: Стоглаву гидру разъяренну И фуриев с земель своих Чтобы гнала она геройски; Как мать, — своих спасала б чад; Как царь, — на гордость двигла войски; Как бог, — свергала злобу в ад. На сребролунно государство Простри крылатый, сизый гром; В железно-каменное царство Брось молньи — и поставь вверх дном; Орел царевнин бы ногою Вверху рога луны сгибал, Тогда ж бы на земле другою У гладна льва он зев сжимал. Чтобы ее бесстрашны войски От колыбели до седин Носили дух в себе геройский, И отрок будто б исполин Врагам в сражениях казался; Их пленник бы сказал о них: «Никто в бою им не равнялся, Кроме души великой их». Чтобы вселенныя владыки И всяк ту истину узнал: Где войски Зороастр великий Образовал и учреждал И где великую в них душу Великая Фелица льет, — Те войски горы, море, сушу Пройдут — и им препоны нет. Чтоб грозный полк их представлялся Как страшна буря вдалеке, И Мир в порфире приближался Тогда б к царевниной руке. Она б его облобызала И ветвь его к себе взяла, «Да будет тишина!» — сказала, И к нам бы тишина пришла. Как ангел в синеве эфира И милосердия в лице, Со кротостью в душе зефира, С сияньем тихим звезд в венце, Влаголюбивая б царевна В день зрелась мирна торжества; Душа моя бы восхищенна Была делами божества. Из уст ее текла бы сладость И утишала стон вдовиц; Из глаз ее блистала б радость И освещала мрак темниц; Рука ее бы награждала Прямых отечества сынов; Душа ее в себе прощала Неблагодарных и врагов. Приятность бы сопровождала Ее беседу, дружбу, власть; Приветливость ее равняла С монархом подданного часть. Повсюду музы, в восхищенье, Ей сыпали б цветы сердец, И самое Недоуменье Ей плесков поднесло б венец. Черты одной — красот ей ложно Блюдися приписать в твой век; Представь, каков, коль только можно, Богоподобный человек! Исполнь ее величеств, власти, Бессмертных мудрости даров, Вдохни, вдохни ей также страсти: Щедроту, славу и любовь. И славу моему ты взору Ее представь как бы в ночи Возжженну бриллиантов гору, От коей бы лились лучи И живо в вечности играли; На светлу оной крутизну Калифы многие желали — Ползли — скользили — пали в тьму. Как огненн столп на понте, взорам К горе сей колебался б путь; Фелица бы внушала Хлорам: «Там розы без шипов растут». Мурза б, в восторге, в удивленье, Под золотым ее щитом В татарском упражнялся пеньи И восклицал открытым ртом: «Бросай, кто хочет: остры стрелы От чистой совести скользят; Имея сердце, руки белы, Мне стыдно мстить, стыднее лгать; Того стыднее — в дни блаженны За истину страшиться зла: Моей царевной восхищенный, Я лишь ее пою дела». Но что, Рафаэль! что ты пишешь? Кого ты, где изобразил? Не на холсте, не в красках дышишь, И не металл ты оживил; Я в сердце зрю алмазну гору, На нем божественны черты Сияют исступленну взору; На нем в лучах — Фелица, ты! 1789 На взятие Измаила
О, коль монарх благополучен.
Кто знает россами владеть!
Он будет в свете славой звучен
И всех сердца в руке иметь.
Ода г. Ломоносова Везувий пламя изрыгает, Столп огненный во тьме стоит, Багрово зарево зияет, Дым черный клубом вверх летит; Краснеет понт, ревет гром ярый, Ударам вслед звучат удары; Дрожит земля, дождь искр течет; Клокочут реки рдяной лавы, — О росс! таков твой образ славы, Что зрел под Измаилом свет! О росс! о род великодушный! О твердокаменная грудь! О исполин, царю послушный! Когда и где ты досягнуть Не мог тебя достойной славы? Твои труды — тебе забавы; Твои венцы — вкруг блеск громов: В полях ли брань — ты тмишь свод звездный; В морях ли бой — ты пенишь бездны, — Везде ты страх твоих врагов! На подвиг твой вождя веленьем Ты идешь, как жених на брак. Марс видит часто с изумленьем, Что и в бедах твой весел зрак: Где вкруг драконы медны ржали, Из трехсот жерл огнем дышали, Ты там прославился днесь вновь. Вождь рек: «Се стены Измаила! Да сокрушит твоя их сила!..» И воскипела бранна кровь. Как воды, с гор весной в долину Низвержась, пенятся, ревут, Волнами, льдом трясут плотину, — К твердыням россы так текут. Ничто им путь не воспящает; Смертей ли бледных полк встречает Иль ад скрежещет зевом к ним, — Идут, как в тучах скрыты громы, Как двигнуты, безмолвны холмы; Под ними стон, — за ними дым. Идут в молчании глубоком, Во мрачной, страшной тишине, Собой пренебрегают, роком; Зарница только в вышине По их оружию играет; И только их душа сияет, Когда на бой, на смерть идет. Уж блещут молнии крылами, Уж осыпаются громами; Они молчат — идут вперед. Не бард ли древний, исступленный, Волшебным их ведет жезлом? Нет! свыше пастырь вдохновенный Пред ними идет со крестом; Венцы нетленны обещает И кровь пролить благословляет За честь, за веру, за царя; За ним вождей ряд пред полками, Как бурных дней пред облаками Идет огнистая заря. Идут. — Искусство зрит заслугу, И сколь их дух был тут велик Вещает слух земному кругу; Но мне их раздается крик: По лествицам на град, на стогны. Как шумны волны через волны, Они возносятся челом; Как угль их взоры раскаленны, Как львы на тигров устремленны, — Бегут, стеснясь, на огнь, на гром. О! что за зрелище предстало? О пагубный, о страшный час! Злодейство что ни вымышляло, Поверглось, россы, все на вас! Зрю камни, ядра, вар и бревны, — Но чем герои устрашенны? Чем может отражен быть росс? — Тот лезет по бревну на стену; А тот летит с стены в геенну; Всяк Курций, Деций, Буароз! Всяк помнит должность, честь и веру, Всяк душу и живот кладет. О россы! нет вам, нет примеру, И смерть сама вам лавр дает. Там в грудь, в сердца лежат пронзенны, Без сил, без чувств, полмертвы, бледны; Но мнят еще стерть вражий рог: Иной движеньем ободряет, А тот с победой восклицает: «Екатерина! — с нами бог!» Какая в войсках храбрость рьяна! Какой великий дух в вождях! В одних душа рассудком льдяна, У тех пылает огнь в сердцах. В зиме рожденны под снегами, Под молниями, под громами, Которых с самых юных дней Питала слава, верность, вера, — Где можно вам сыскать примера? Не посреди ль стихийных прей? Представь: по светлости лазуря, По наклонению небес Взошла черно-багрова буря И грозно возлегла на лес; Как страшна нощь, надулась чревом, Дохнула с свистом, воем, ревом, Помчала воздух, прах и лист; Под тяжкими ее крылами Упали кедры вверх корнями И затрещал Ливан кремнист. Представь последний день природы, Что пролилася звезд река; На огнь пошли стеною воды, Бугры взвились за облака; Что вихри тучи к тучам гнали, Что мрак лишь молньи освещали, Что гром потряс всемирну ось, Что солнце, мглою покровенно, Ядро казалось раскаленно; Се вид, как вшел в Измаил росс! Вошел! «Не бойся», — рек и всюды Простер свой троеграннып штык: Поверглись тел кровавы груды, Напрасно слышен жалоб крик; Напрасно — бранны человеки! — Вы льете крови вашей реки, Котору должно бы беречь, — Но с самого веков начала Война народы пожирала, Священ стал долг: рубить и жечь! Тот мыслит овладеть всем миром, Тот не принять его оков; Вселенной царь, стал врану пиром, Герои — снедию волков. Увы! пал крин, и пали терны. Почто ж? — Судьбы небесны темны: Я здесь пою лишь браней честь. Нас горсть, — но полк лежит пред нами; Нас полк, — но с тысячьми и тьмами Мы низложили город в персть. И се уже шумя стремится Кровавой пены полн Дунай, Пучина черная багрится, Спершись от трупов, с краю в край; Уже бледнеюща Мармора Дрожит пловуща к ней позора, Костры тел видя за костром! Луна полна на башнях крови, Поникли гордой Мекки брови; Стамбул склонился вниз челом О! ежели издревле миру Побед славнейших звук гремит И если приступ славен к Тиру, — К Измайлу больше знаменит. Там был вселенной покоритель, Машин и башен сам строитель. Горой он море запрудил, — А здесь вождя одно веленье Свершило храбрых россов рвенье; Великий дух был вместо крыл. Услышь, услышь, о ты, вселенна! Победу смертных выше сил; Внимай, Европа удивленна, Каков сей россов подвиг был. Языки, знайте, вразумляйтесь, В надменных мыслях содрогайтесь; Уверьтесь сим, что с нами бог; Уверьтесь, что его рукою Один попрет вас росс войною, Коль встать из бездны зол возмог! Я вижу страшную годину: Его три века держит сон, Простертую под ним долину Покрыл везде колючий терн; Лице туман подернул бледный, Ослабли мышцы удрученны, Скатилась в мрак глава его; Разбойники вокруг суровы Взложили тяжкие оковы, Змея на сердце у него. Он спит! — и насекомы гады Румяный потемняют зрак, Войны опустошают грады, Раздоры пожирают злак; Чуть зрится блеск его короны, Страдает вера и законы, И ты, к отечеству любовь! Как зверь, его Батый рвет гладный, Как змей, сосет лжецарь коварный: Повсюду пролилася кровь! Лежал он во своей печали, Как темная в пустыне ночь; Враги его рукоплескали. Друзья не мыслили помочь, Соседи грабежом алкали; Князья, бояра в неге спали И ползали в пыли, как червь, — Но бог, но дух его великий Сотряс с него беды толики, Расторгнул лев железну вервь! Восстал! — как утром холм высокой Встает, подъемляся челом Из мглы широкой и глубокой, Разлитой вкруг его, — и гром Поверх главы в ничто вменяя, Ногами волны попирая, Пошел, — и кто возмог против? От шлема молнии скользили, И океаны уступили, Стопам его пути открыв. Он сильны орды пхнул ногою, Края азийски потряслись; Упали царствы под рукою, Цари, царицы в плен влеклись; И победителей разитель, Монархий света разрушитель Простерся под его пятой: В Европе грады брал, тряс троны, Свергал царей, давал короны Могущею своей рукой. Где есть народ в краях вселенны, Кто б столько сил в себе имел: Без помощи, от всех стесненный, Ярем с себя низвергнуть смел И, вырвав бы венцы Лавровы, Возверг на тех самих оковы, Кто столько свету страшен был? О росс! твоя лишь добродетель Таких великих дел содетель; Лишь твой орел луну затмил. Лишь ты, простря твои победы, Умел щедроты расточать: Поляк, турк, перс, прусс, хин и шведы Тому примеры могут дать. На тех ты зришь спокойно стены, Тем паки отдал грады пленны; Там унял прю, тут бунт смирил; И сколь ты был их победитель, Не меньше друг, благотворитель, Свое лишь только возвратил. О кровь славян! Сын предков славных! Несокрушаемый колосс! Кому в величестве нет равных, Возросший на полсвете росс! Твои коль славны древни следы! Громчай суть нынешни победы: Зрю вкруг тебя лавровый лес; Кавказ и Тавр ты преклоняешь, Вселенной на среду ступаешь И досязаешь до небес. Уже в Эвксине с полунощи Меж вод и звезд лежит туман, Под ним плывут дремучи рощи; Средь них как гор отломок льдян Иль мужа нека тень седая Сидит, очами озирая: Как полный месяц, щит его, Как сосна, рында обожженна, Глава до облак вознесенна, — Орел над шлемом у него. За ним златая колесница По розовым летит зарям; Седящая на ней царица, Великим равная мужам, Рукою держит крест одною, Возжженный пламенник другою, И сыплет блески на Босфор; Уже от северного света Лице бледнеет Магомета, И мрачный отвратил он взор. Не вновь ли то Олег к Востоку Под парусами флот ведет И Ольга к древнему потоку Занятый ею свет лиет? Иль россов идет дух военный. Христовой верой провожденный, Ахеян спасть, агарян стерть? — Я слышу, громы ударяют, Пророки, камни, возглашают: «То будет ныне или впредь!» О вы, что в мыслях суетитесь Столь славный россу путь претить. Помочь врагу Христову тщитесь И вере вашей изменить! Чем столько поступать неправо, Сперва исследуйте вы здраво Свой путь, цель росса, суд небес; Исследуйте и заключите: Вы с кем и на кого хотите? И что ваш року перевес? Ничто, коль росс рожден судьбою От варварских хранить вас уз, Темиров попирать ногою, Блюсть ваших от Омаров муз, Отмстить крестовые походы, Очистить иордански воды, Священный гроб освободить, Афинам возвратить Афину, Град Константинов Константину И мир Афету водворить. Афету мир? — О труд избранный! Достойнейший его детей, Великими людьми желанный, Свершишься ль ты средь наших дней?.. Доколь, Европа просвещенна, С перуном будешь устремленна Иа кровных братиев своих? Не лучше ль внутрь раздор оставить И с россом грудь одну составить На общих супостат твоих? Дай руку! — и пожди спокойно; Сие и росс один свершит, За беспрепятствие достойно Тебя трофеем наградит. Дай руку! — дай залог любови! Не лей твоей и нашей крови, Да месть всем в грудь нам не взойдет; Пусть только ум Екатерины, Как Архимед, создаст машины; А росс вселенной потрясет. Чего не может род сей славный, Любя царей своих, свершить? Умейте лишь, главы венчанны! Его бесценну кровь щадить. Умейте дать ему вы льготу, К делам великим дух, охоту И правотой сердца пленить. Вы можете его рукою Всегда, войной и не войною, Весь мир себя заставить чтить. Война — как северно сиянье, Лишь удивляет чернь одну: Как светлой радуги блистанье, Всяк мудрый любит тишину. Что благовонней аромата? Что слаще меда, краше злата И драгоценнее порфир? Не ты ль — которого всем взгляды Лиют обилие, прохлады — Прекрасный и полезный мир? Приди, о кроткий житель неба, Эдемской гражданин страны! Приди! — и, как сопутник Феба, Дух теплотворный, бог весны, Дохни везде твоей душою! Дохни, — да расцветет тобою Рой сладости в домах, в сердцах! Под сению Екатерины Венчанны лавром исполины Возлягут на своих громах. Премудрость царствы управляет; Крепит их вера, правый суд; Их труд и мир обогащает, Любовию они цветут. О пол прекрасный и почтенный, Кем россы рождены, кем пленны! И вам днесь предлежат венцы. Плоды побед суть звуки славы, Побед основа — тверды нравы, А добрых нравов вы творцы! Когда на брани вы предметов Лишилися любви своей, И если без войны, наветов Полна жизнь наша слез, скорбей, — Утешьтесь! — Ветры в ветры дуют. Стихии меж собой воюют; Сей свет — училище терпеть. И брань коль восстает судьбою, Сын россиянки среди бою Со славой должен умереть. А слава тех не умирает, Кто за отечество умрет; Она так в вечности сияет, Как в море ночью лунный свет. Времен в глубоком отдаленьи Потомство тех увидит тени, Которых мужествен был дух. С гробов их в души огнь польется, Когда по рощам разнесется Бессмертной лирой дел их звук. 1790 Любителю художеств
Сойди, любезная Эрата! С горы зеленой, двухолмистой, В одежде белой, серебристой, Украшенна венцом и поясом из злата, С твоею арфой сладкогласной! Сойди, утех собор, И брось к нам нежно-страстный С улыбкою твой взор; И царствуй вечно в доме сем На берегах Невы прекрасных! Любителю наук изящных Мы песнь с тобою воспоем. «Небеса, внемлите Чистый сердца жар И с высот пошлите Песен сладкий дар. О! мольба прилежна, Как роса, взнесись: К нам ты, муза нежна, Как зефир спустись!» Как легкая серна Из дола в дол, с холма на холм Перебегает; Как белый голубок, она То вниз, то вверх под облачком Перелетает; С небесных светлых гор дорогу голубую Ко мне в минуту перешла И арфу золотую С собою принесла; Резвилась вкруг меня, ласкалася, смотрела И, будто ветерочек, села На лоне у меня. Тут вдруг, веселый вид на важный пременя Небесным жаром воспылала, На арфе заиграла. Ее бело-румяны персты По звучным бегают струнам; Взор черно-огненный, отверстый, Как молния вослед громам, Блистает, жжет и поражает Всю внутренность души моей; Томит, мертвит и оживляет Меня приятностью своей. «Боги взор свой отвращают От нелюбящего муз, Фурии ему влагают В сердце черство грубый вкус. Жажду злата и сребра. Враг он общего добра! Ни слеза вдовиц не тронет, Ни сирот несчастных стон; Пусть в крови вселенна тонет. Был бы счастлив только он; Больше б собрал серебра. Враг он общего добра! Напротив того, взирают Боги на любимца муз, Сердце нежное влагают И изящный нежный вкус; Всем душа его щедра. Друг он общего добра! Отирает токи слезны, Унимает скорбный стон; Сиротам отец любезный, Покровитель музам он; Всем душа его щедра. Друг он общего добра!» О день! о день благоприятный! Несутся ветром голоса, Курятся крины ароматны, Склонились долу небеса; Лазурны тучи, краезлаты, Блистающи рубином сквозь, Как испещренный флот богатый, Стремятся по эфиру вкось; И, плавая туда, Сюда, Спускаются пред нами. На них сидит небесных муз собор, Вкруг гениев крылатых хор, — Летят, вслед тянутся цепями, Как бы весной Разноперистых птичек рой Вьет воздух за собою Кристальною струею, И провождает к нам дев горних красный лик! Я слышу вдалеке там резкий трубный зык; Там бубнов гром, Там стон Валторн Созвучно в воздух ударяет; Там глас свирелей И звонких трелей Сквозь их изредка пробегает, Как соловьиный свист сквозь шум падущих вод. От звука разных голосов, Встречающих полубогов На землю сход, По рощам эхо как хохочет, По мрачным горным дебрям ропчет, И гул глухой в глуши гудет. Я слышу, сонм небесных дев поет: «Науки смертных просвещают. Питают, облегчают труд; Художествы их украшают И к вечной славе их ведут. Благополучны те народы, Которы красотам природы Искусством могут подражать. Как пчелы мед с цветов сбирать. Блажен тот муж, блажен стократно, Кто покровительствует им! Вознаградят его обратно Они бессмертием своим». Наполнил грудь восторг священный, Благоговейный обнял страх, Приятный ужас потаенный Течет во всех моих костях; В веселье сердце утопает, Как будто бога ощущает, Присутствующего со мной! Я вижу, вижу Аполлона В тот миг, как он сразил Тифона Божественной своей стрелой: Зубчата молния сверкает, Звенит в руке священный лук; Ужасная змия зияет И вмиг свой испущает дух, Чешуйчатым хвостом песок перегребая И черну кровь ручьем из раны испуская. Я зрю сие — и вмиг себе представить мог, Что так невежество сражает света бог. Полк бледных теней окружает И ужасает дух того, Кто кровью руки умывает Для властолюбья своего; И черный змей то сердце гложет, В ком зависть, злость и лесть живет И кто своим добром жить может, Но для богатства мзду берет. Порок спокоен не бывает; Нрав варварский его мятет, Наук, художеств не ласкает, И света свет ему не льет. Как зверь, он ищет места темна; Как змей, он, ползая, шипит; Душа, коварством напоенна, Глазами прямо не глядит. «Черные мраки. Злые призраки Ужасных страстей! Бегите из града, Сокройтесь в дно ада От наших вы дней! Света перуны, Лирные струны, Минервин эгид! Сыпьте в злость стрелы, Брань за пределы От нас да бежит!» Как солнце гонит нощи мрак И от его червлена злата Румянится природы зрак, Весело-резвая Эрата! Ты ходишь по лугам зеленым И рвешь тогда себе цветы, Свободным духом, восхищенным. Поёшь свои утехи ты; Вослед тебе забав собор, Певиц приятных хор, Наяды пляшут и фауны; Составь же ты, прелестно божество! И нам теперя торжество, Да сладкогласной лиры струны, Твоею движимы рукой, Манят нас к пляскам пред тобой. «Радостно, весело в день сей Вместе сбирайтеся, други! Бросьте свои недосуги. Скачите, пляшите смелей: Бейте в ладоши руками, Щелкайте громко перстами, Черны глаза поводите, Станом вы всем говорите; Фертиком руки вы в боки, Делайте легкие скоки; Чобот о чобот стучите, С наступью смелой свищите, Молвьте спасибо душею Мужу тому, что снисходит Лаской, любовью своею, Всем нам веселье находит. Здравствуй же, муз днесь любитель! Здравствуй, их всех покровитель!» 1791 Прогулка в Сарском Селе
В прекрасный майский день, В час ясныя погоды, Как всюду длинна тень, Ложась в стеклянны воды, В их зеркале брегов Изображала виды И как между столпов И зданием Фемиды, Сооруженных ей Героев росских в славу, При гласе лебедей, В прохладу и забаву, Вечернею порой От всех уединяясь, С Пленирою младой Мы, в лодочке катаясь, Гуляли в озерке; Она в корме сидела, А посредине я. За нами вслед летела Жемчужная струя, Кристалл шумел от весел. О, сколько с нею я В прогулке сей был весел! Любезная моя! — Я тут сказал, — Пленира! Тобой пленен мой дух, Ты дар всего мне мира. Взгляни, взгляни вокруг И виждь, красы природы Как бы стеклись к нам вдруг: Сребром сверкают воды, Рубином облака, Багряным златом кровы, Как огненна река; Свет ясный, пурпуровый Объял все воды вкруг; Смотри в них рыб плесканье, Плывущих птиц на луг И крыл их трепетанье. Весна во всех местах Нам взор свой осклабляет, В зеленых муравах Ковры нам подстилает; Послушай рога рев, Там эха хохотанье; Тут шепоты ручьев, Здесь розы воздыханье! Се ветер помавал Крылами тихо слуху. Какая пища духу! — В восторге я сказал, — Коль красен взор природы И памятников вид, Они где зрятся в воды И соловей сидит Где близ и воспевает, Зря розу иль зарю! Он будто изъявляет И богу и царю Свое благодаренье: Царю — за память слуг; Творцу — что влил стремленье К любви всем тварям в дух. И ты, сидя при розе, Так, дней весенних сын, Пой, Карамзин! — Ив прозе Глас слышен соловьин. 1791 Водопад
Алмазна сыплется гора С высот четыремя скалами, Жемчугу бездна и сребра Кипит внизу, бьет вверх буграми; От брызгов синий холм стоит, Далече рев в лесу гремит. Шумит — и средь густого бора Теряется в глуши потом; Луч чрез поток сверкает скоро; Под зыбким сводом древ, как сном Покрыты, волны тихо льются, Рекою млечною влекутся. Седая пена по брегам Лежит буграми в дебрях темных; Стук слышен млатов по ветрам, Визг пил и стон мехов подъемных: О водопад! в твоем жерле Все утопает в бездне, в мгле! Ветрами ль сосны пораженны? — Ломаются в тебе в куски; Громами ль камни отторженны? — Стираются тобой в пески; Сковать ли воду льды дерзают? — Как пыль стеклянна ниспадают. Волк рыщет вкруг тебя и, страх В ничто вменяя, становится; Огонь горит в его глазах, И шерсть на нем щетиной зрится; Рожденный на кровавый бой, Он воет согласясь с тобой. Лань идет робко, чуть ступает, Вняв вод твоих падущих рев, Рога на спину приклоняет И быстро мчится меж дерев; Ее страшит вкруг шум, бурь свист И хрупкий под ногами лист. Ретивый конь, осанку горду Храня, к тебе порой идет; Крутую гриву, жарку морду Подняв, храпит, ушми прядет; И подстрекаем быв, бодрится, Отважно в хлябь твою стремится. Под наклоненным кедром вниз, При страшной сей красе природы, На утлом пне, который свис С утеса гор на яры воды, Я вижу — некий муж седой Склонился на руку главой. Копье, и меч, и щит великой, Стена отечества всего, И шлем, обвитый повиликой, Лежат во мху у ног его. В броне блистая злато-рдяной, Как вечер во заре румяной, — Сидит — и, взор вперя к водам, В глубокой думе рассуждает: «Не жизнь ли человеков нам Сей водопад изображает? — Он также блеском струй своих Поит надменных, кротких, злых. Не так ли с неба время льется, Кипит стремление страстей, Честь блещет, слава раздается, Мелькает счастье наших дней, Которых красоту и радость Мрачат печали, скорби, старость? Не зрим ли всякий день гробов, Седин дряхлеющей вселенной? Не слышим ли в бою часов Глас смерти, двери скрып подземной? Не упадает ли в сей зев С престола царь и друг царев? Падут — и вождь непобедимый, В Сенате Цезарь средь похвал, В тот миг, желал как диадимы, Закрыв лице плащом, упал; Исчезли замыслы, надежды, Сомкнулись алчны к трону вежды. Падут — и несравненный муж Торжеств несметных с колесницы, Пример великих в свете душ, Презревший прелесть багряницы, Пленивший Велизар царей В темнице пал, лишен очей. Падут. — И не мечты прельщали, Когда меня, в цветущий век, Давно ли города встречали, Как в лаврах я, в оливах тек? Давно ль? — Но ах! теперь во брани Мои не мещут молний длани! Ослабли силы, буря вдруг Копье из рук моих схватила; Хотя и бодр еще мой дух, Судьба побед меня лишила». Он рек — и тихим позабылся сном. Морфей покрыл его крылом. Сошла октябрьска нощь на землю, На лоно мрачной тишины; Нигде я ничего не внемлю, Кроме ревущия волны, О камни с высоты дробимой И снежною горою зримой. Пустыня, взор насупя свой, Утесы и скалы дремали; Волнистой облака грядой Тихонько мимо пробегали, Из коих трепетна, бледна Проглядывала вниз луна. Глядела, и едва блистала, Пред старцем преклонив рога. Как бы с почтеньем познавала В нем своего того врага, Которого она страшилась, Кому вселенная дивилась. Он спал, — и чудотворный сои Мечты ему являл геройски: Казалося ему, что он Непобедимы водит войски; Что вкруг его перун молчит, Его лишь мановенья зрит; Что огнедышущи за перстом Ограды вслед его идут; Что в поле гладком, вкруг отверстом, По слову одному растут Полки его из скрытых станов, Как холмы в море из туманов; Что только по траве росистой Ночные знать его шаги; Что утром пыль, под твердью чисто, Уж поздно зрят его враги; Что остротой своих зениц Блюдет он их, как ястреб птиц; Что, положа чертеж и меры, Как волхв невидимый, в шатре, Тем кажет он в долу химеры, Тем в тиграх агнцев на горе, И вдруг решительным умом На тысячи бросает гром; Что орлю дерзость, гордость лунну, У черных и янтарных волн, Смирил Колхиду златорунну, И белого царя урон Рая вечерня пред границей Отмстил победами сторицей; Что, как румяной луч зари, Страну его покрыла слава; Чужие вожди и цари, Своя владычица, держава, И все везде его почли, Триумфами превознесли; Что образ, имя и дела Цветут его средь разных глянцев; Что верх сребристого чела В венце из молненных румянцев Блистает в будущих родах, Отсвечивался в сердцах; Что зависть, от его сиянья Свой бледный потупляя взор, Среди безмолвного стенанья Ползет и ищет токмо нор, Куда бы от него сокрыться, И что никто с ним не сравнится. Он спит — и в сих мечтах веселых Внимает завыванье псов, Рев ветров, скрып дерев дебелых, Стенанье филинов и сов, И вещих глас вдали животных, И тихий шорох вкруг бесплотных. Он слышит: сокрушилась ель, Станица вранов встрепетала, Кремнистый холм дал страшну щель, Гора с богатствами упала; Грохочет эхо по горам, Как гром гремящий по громам. Он зрит одету в ризы черны Крылату некую жену, Власы имевшу распущенны, Как смертну весть, или войну, С косой в руках, с трубой стоящу, И слышит он: «проснись!» гласящу. На шлеме у нее орел Сидел с перуном помраченным, В нем герб отечества он зрел; И, быв мечтой сей возбужденным, Вздохнул и, испустя слез дождь, Вещал: «Знать, умер некий вождь! Блажен, когда, стремясь за славой, Он пользу общую хранил, Был милосерд в войне кровавой И самых жизнь врагов щадил: Благословен средь поздных веков Да будет друг сей человеков! Благословенна похвала Надгробная его да будет, Когда всяк жизнь его, дела По пользам только помнить будет; Когда не блеск его прельщал И славы ложной не искал! О слава, слава в свете сильных! Ты точно сей есть водопад. Он вод стремлением обильных И шумом льющихся прохлад Великолепен, светл, прекрасен, Чудесен, силен, громок, ясен; Дивиться вкруг себя людей Всегда толпами собирает, — Но если он водой своей Удобно всех не напояет, Коль рвет брега и в быстротах Его нет выгод смертным, — ах! Не лучше ль менее известным, А более полезным быть; Подобясь ручейкам прелестным, Поля, луга, сады кропить И тихим вдалеке журчаньем Потомство привлекать с вниманьем? Пусть на обросший дерном холм Приидет путник и воссядет И, наклонясь своим челом На подписанье гроба, скажет: «Не только славный лишь войной, Здесь скрыт великий муж душой». О! будь бессмертен, витязь бранный. Когда ты весь соблюл свой долг!» — Вещал сединой муж венчанный И, в небеса воззрев, умолк. Умолк, — и глас его промчался, Глас мудрый всюду раздавался. Но кто там идет по холмам, Глядясь, как месяц, в воды черны? Чья тень спешит по облакам В воздушные жилища горны? На темном взоре и челе Сидит глубока дума в мгле! Какой чудесный дух крылами От севера парит на юг? Ветр медлен течь его стезями, Обозревает царствы вдруг; Шумит, и как звезда блистает, И искры в след свой рассыпает. Чей труп, как на распутье мгла, Лежит на темном лоне нощи? Простое рубище чресла, Два лепта покрывают очи, Прижаты к хладной груди персты, Уста безмолвствуют отверсты! Чей одр — земля, кров — воздух синь, Чертоги — вкруг пустынны виды? Не ты ли, счастья, славы сын, Великолепный князь Тавриды? Не ты ли с высоты честей Незапно пал среди степей? Не ты ль наперсником близ трона У северной Минервы был; Во храме муз друг Аполлона; На поле Марса вождем слыл; Решитель дум в войне и мире, Могущ — хотя и не в порфире? Не ты ль, который взвесить смел Мощь росса, дух Екатерины И, опершись на них, хотел Вознесть твой гром на те стремнины, На коих древний Рим стоял И всей вселенной колебал? Не ты ль, который орды сильны Соседей хищных истребил, Пространны области пустынны Во грады, в нивы обратил, Покрыл понт Черный кораблями, Потряс среду земли громами? Не ты ль, который знал избрать Достойный подвиг росской силе, Стихии самые попрать В Очакове и в Измаиле, И твердой дерзостью такой Быть дивом храбрости самой? Се ты, отважнейший из смертных! Парящий замыслами ум! Не шел ты средь путей известных, Но проложил их сам — и шум Оставил по себе в потомки; Се ты, о чудный вождь Потемкин! Се ты, которому врата Торжественные созидали; Искусство, разум, красота Недавно лавр и мирт сплетали; Забавы, роскошь вкруг цвели, И счастье с славой следом шли. Се ты, небесного плод дара Кому едва я посвятил, В созвучность громкого Пиндара Мою настроить лиру мнил, Воспел победу Измаила, Воспел, — но смерть тебя скосила! Увы! и хоров сладкий звук Моих в стенанье превратился; Свалилась лира с слабых рук, И я там в слезы погрузился, Где бездны разноцветных звезд Чертог являли райских мест. Увы! — и громы онемели, Ревущие тебя вокруг; Полки твои осиротели, Наполнили рыданьем слух; И всё, что близ тебя блистало, Уныло и печально стало. Потух лавровый твой венок, Гранена булава упала, Меч в полножны войти чуть мог, Екатерина возрыдала! Полсвета потряслось за ней Незапной смертию твоей! Оливы свежи и зелены Принес и бросил Мир из рук; Родства и дружбы вопли, стоны И муз ахейских жалкий звук Вокруг Перикла раздается: Марон по Меценате рвется, Который почестей в лучах, Как некий царь, как бы на троне, На сребро-розовых конях, На златозарном фаэтоне, Во сонме всадников блистал И в смертный черный одр упал! Где слава? Где великолепье? Где ты, о сильный человек? Мафусаила долголетье Лишь было б сон, лишь тень наш век; Вся наша жизнь не что иное, Как лишь мечтание пустое. Иль нет! — тяжелый некий шар, На нежном волоске висящий, В который бурь, громов удар И молнии небес ярящи Отвсюду беспрестанно бьют, И ах! зефиры легки рвут. Единый час, одно мгновенье Удобны царствы поразить. Одно стихиев дуновенье Гигантов в прах преобразить; Их ищут места — и не знают: В пыли героев попирают! Героев? — Нет! Но их дела Из мрака и веков блистают; Нетленна память, похвала И из развалин вылетают, Как холмы, гробы их цветут; Напишется Потемкин труд. Театр его — был край Эвксина, Сердца обязанные — храм; Рука с венцом — Екатерина; Гремяща слава — фимиам; Жизнь — жертвенник торжеств и крови, Гробница — ужаса, любови. Когда багровая луна Сквозь мглу блистает темной нощи, Дуная мрачная волна Сверкает кровью, и сквозь рощи Вкруг Измаила ветр шумит, И слышен стон, — что турок мнит? Дрожит, — и во очах сокрытых Еще ему штыки блестят, Где сорок тысяч вдруг убитых Вкруг гроба Вейсмана лежат. Мечтаются ему их тени И росс в крови их по колени! Дрожит — и обращает взгляд Он робко на окрестны виды; Столпы на небесах горят По суше, по морям Тавриды! И мнит, в Очакове что вновь Течет его и мерзнет кровь. Но в ясный день, средь светлой влаги Как ходят рыбы в небесах И вьются полосаты флаги, Наш флот на вздутых парусах Вдали белеет на лиманах, — Какое чувство в россиянах? Восторг, восторг они, — а страх И ужас турки ощущают; Им мох и терны во очах, Нам лавр и розы расцветают На мавзолеях у вождей, Властителей земель, морей. Под древом, при заре вечерней, Задумчиво Любовь сидит. От цитры ветерок весенний Ее повсюду голос мчит; Перлова грудь ее вздыхает, Геройский образ оживляет. Поутру солнечным лучом Как монумент златый зажжется, Лежат объяты серны сном И пар вокруг холмов виется, Пришедши старец надпись зрит: «Здесь труп Потемкина сокрыт!» Алцибиадов прах! — И смеет Червь ползать вкруг его главы? Взять шлем Ахиллов не робеет, Нашедши в поле, Фирс? — Увы! И плоть, и труд коль истлевает, Что ж нашу славу составляет? Лишь истина дает венцы Заслугам, кои не увянут; Лишь истину поют певцы, Которых вечно не престанут Греметь перуны сладких лир; Лишь праведника свят кумир. Услышьте ж, водопады мира! О славой шумные главы! Ваш светел меч, цветна порфира, Коль правду возлюбили вы, Когда имели только мету, Чтоб счастие доставить свету. Шуми, шуми, о водопад! Касаяся странам воздушным, Увеселяй и слух и взгляд Твоим стремленьем светлым, звучным И в поздной памяти людей Живи лишь красотой твоей! Живи! — и тучи пробегали Чтоб редко по водам твоим, В умах тебя не затмевали Разжженный гром и черный дым; Чтоб был вблизи, вдали любезен Ты всем; сколь дивен, столь полезен. И ты, о водопадов мать! Река, на Севере гремяща, О Суна! коль с высот блистать Ты можешь — и, от зарь горяща, Кипишь и сеешься дождем Сафирным, пурпурным огнем, — То тихое твое теченье — Где ты сама себе равна, Мила, быстра и не в стремленье, И в глубине твоей ясна, Важна без пены, без порыву, Полна, велика без разливу, И без примеса чуждых вод Поя златые в нивах бреги, Великолепный свой ты ход Вливаешь в светлый сонм Онеги — Какое зрелище очам! Ты тут подобна небесам. 1791 — 1794 Ко второму соседу
Не кость резная Колмогор, Не мрамор Тифды и Рифея, Не Невски зеркала, фарфор, Не шелк Баки, не глазумея Благоуханные пары Вельможей делают известность, Но некий твердый дух и честность, А паче муз дары. Почто же, мой вторый сосед, Столь зданьем пышным, столь отличным Мне солнца застеняя свет, Двором межуешь безграничным Ты дому моего забор? Ужель полей, прудов и речек Тьмы скупленных тобой местечек Твой не насытят взор? В тот миг, как с пошвы до конька И около, презренным взглядом, Мое строение слегка С своим обозревая рядом, Ты в гордости своей с высот На низменны мои мнишь кровы Навесить темный сад кедровый И шумны токи вод, — Кто весть, что рок готовит нам? Быть может, что сии чертоги, Назначенны тобой царям, Жестоки времена и строги Во стойлы конски обратят. За счастие поруки нету, И чтоб твой Феб светил век свету, Не бейся об заклад. Так, так! — но примечай, как день, Увы! ночь темна затмевает; Луну скрывает облак, тень; Она растет иль убывает: С сумой не ссорься и тюрьмой. Хоть днесь к звездам ты высишь стены, Но знай: ты прах одушевленный И скроешься землей. Надежней гроба дома нет, Богатым он отверст и бедным; И царь и раб в него придет: К чему ж с столь рвеньем ты безмерным Свой постоялый строишь двор, И ах! сокровищи Тавриды На барках свозишь в пирамиды Средь полицейских ссор? Любовь граждан и слава нам Лишь воздвигают прочны домы; Они, подобно небесам, Стоят и презирают громы. Зри, хижина Петра до днесь, Как храм, нетленна средь столицы! Свят дом, под кой народ гробницы Матвееву принес! Рабочих в шуме голосов, Машин во скрыпе, во стенаньи, Средь громких песен и пиров Трудись, сосед, и строй ты зданьи; Но мой не отнимай лишь свет. А то оставь молве правдивой Решить: чей дом скорей крапивой Иль плющем зарастет? 1791; 1798 (?) Анакреон в собрании
Нежный, нежный воздыхатель, О певец любви и неги! Ты когда бы лишь увидел Столько нимф и столько милых, Без вина бы и без хмелю Ты во всех бы в них влюбился; И в мечте иль в восхищеньи Ты бы видел, будто въяве: На станице птичек белых Во жемчужной колеснице, Как на облачке весеннем Тихим воздуха дыханьем, Со колчаном вьется мальчик, С позлащенным легким луком, И туда-сюда летает; И садится он по нимфам, То на ту, то на иную, Как садятся желты пчелы На цветы в полях младые. Он у той блистал во взглядах, У иной блистал в улыбке И пускал оттуда жалы, Как лучи пускает солнце. Жалы были ядовиты, Но и меду были слаще, Не летали они мимо, Попадали они в душу, И душа б твоя томилась, Уязвленная любовью; Лишь Паллады щит небесной Утолил твои бы вздохи. 1791 К силуэту Ивана Ивановича Хемницера
Эзоп лампадой освещал; А басня кистию тень с истины снимала, — Лицом Хемницера незапно тень та стала, Котору в баснях он столь живо описал. Ок. 1791 Скромность
Тихий, милый ветерочек, Коль порхнешь ты на любезну, Как вздыханье ей в ушко шепчи. Если спросит, чье? — молчи. Чистый, быстрый ручеечек, Если встретишь ты любезну, Как слезинка ей в лицо плещи. Если спросит, чья? — молчи. Ясный, ведряный денечек, Как осветишь ты любезну, Взглядов пламенных ей брось лучи. Если спросит, чьи? — молчи. Темный, миртовый лесочек, Как сокроешь ты любезну, Тихо веткой грудь ей щекочи. Если спросит, кто? — молчи. 1791; 1798 Заздравный орел
По северу, по югу С Москвы орел парит; Всему земному кругу Полет его звучит. О! исполать, ребяты, Вам, русские солдаты! Что вы неустрашимы, Никем непобедимы: За здравье ваше пьем. Орел бросает взоры На льва и на луну, Стокгольмы и Босфоры Все бьют челом ему. О! исполать вам, вой, Бессмертные герои, Румянцев и Суворов! За столько славных боев: Мы в память вашу пьем. Орел глядит очами На солнце в высоты, Герои под шлемами — На женски красоты. О! исполать, красотки, Вам, росски амазонки! Вы в мужестве почтенны, Вы в нежности любезны: За здравье ваше пьем! 1191; 1801 На умеренность
Благополучнее мы будем, Коль не дерзнем в стремленье волн, Ни в вихрь, робея, не принудим Близ берега держать наш челн. Завиден тот лишь состояньем, Кто среднею стезей идет, Ни благ не восхищен мечтаньем, Ни тьмой не ужасаем бед; Умерен в хижине, чертоге, Равен в покое и тревоге. Собрать не алчет миллионов, Не скалится на жирный стол; Не требует ничьих поклонов И не лощит ничей сам пол; Не вьется в душу к царску другу, Не ловит таинств и не льстит; Готов на труд и на услугу И добродетель токмо чтит. Хотя и царь его ласкает, Он носа вверх не поднимает. Он видит, что и дубы мшисты Кряхтят, падут с вершины гор, Перун дробит бугры кремнисты И пожигает влажный бор. Он видит, с белыми горами Вверх скачут с шумом корабли; Ревут, и черными волнами Внутрь погребаются земли; Он видит — и, судьбе послушен, В пременах света равнодушен. Он видит — и, душой мужаясь, В несчастии надежды полн; Под счастьем же, не утомляясь, В беспечный не вдается сон; Себя и ближнего покоя, Чтит бога, веру и царей; Царств метафизикой не строя, Смеется, зря на пузырей, Летящих флотом к небу с грузом, И вольным быть не мнит французом. Он ведает: доколе страсти Волнуются в людских сердцах, Нет вольности, нет равной части Царю в венце, рабу в цепях; Несет свое всяк в свете бремя, Других всяк жертва и тиран, Течет в свое природа стремя; А сей закон коль ввек ей дан, Коль ввек мы под страстьми стенаем, — Каких же дней златых желаем? Всяк долгу раб. — Я не мечтаю На воздухе о городах; Всем счастливых путей желаю К фортуне по льду на коньках. Пускай Язон с Колхиды древней Златое сбрил себе руно, Крез завладел чужой деревней, Марс откуп взял, — мне все равно, Я не завидлив на богатство И царских сумм на святотатство. Когда судьба качает в люльке, Благословляю часть мою; Нет дел — играю на бирюльке, Средь муз с Горацием пою. Но если б царь где доброй, редкой Велел мне грамотки писать, Я б душу не вертел рулеткой, А стал бы пнем — и стал читать Равно о людях, о болванах, О добродетелях в карманах. А ежели б когда и скушно Меня изволил он принять, Любя его, я равнодушно И горесть стал бы ощущать, И шел к нему опять со вздором Суда и милости просить. Равно когда б и светлым взором Со мной он вздумал пошутить И у меня просить прощенья, — Не заплясал бы с восхищенья. Но с рассужденьем удивлялся Великодушию его, Не вдруг на похвалы пускался; А в жаре сердца моего Воспел его бы без притворства И в сказочке сказал подчас: «Ты громок браньми — для потомства,. Ты мил щедротами — для нас, Но славы и любви содетель Тебе твоя лишь добродетель». Смотри и всяк, хотя б чрез шашни Фортуны стал кто впереди, Не сплошь спускай златых змей с башни И, глядя в небо, не пади; Держися лучше середины И ближнему добро твори; Назавтра крепостей с судьбины Бессильны сами взять цари. Есть время, — сей, оно превратно; Прошедше не придет обратно. Хоть чья душа честна, любезна, Хоть бескорыстен кто, умен, — Но коль умеренность полезна И тем, кто славою пленен! Умей быть без обиды скромен, Осанист, тверд, но не гордец; Решим без скорости, спокоен, Без хитрости ловец сердец; Вздув в ясном паруса лазуре, Умей их не сронить и в буре. 1792 На птичку
Поймали птичку голосисту И ну сжимать ее рукой. Пищит бедняжка вместо свисту; А ей твердят: «Пой, птичка, пой!» 1792 или 1793 Амур и Псишея
Амуру вздумалось Псишею, Резвяся, поймать, Опутаться цветами с нею И узел завязать. Прекрасна пленница краснеет И рвется от него; А он как будто бы робеет От случая сего. Она зовет своих подружек, Чтоб узел развязать; И он своих крылатых служек, Чтоб помощь им подать. Приятность, младость к ним стремятся И им служить хотят; Но узники не суетятся, Как вкопаны стоят. Ни крылышком Амур не тронет, Ни луком, ни стрелой; Псишея не бежит, не стонет, Свились, как лист с травой. Так будь, чета, век нераздельна, Согласием дыша: Та цепь тверда, где сопряженна С любовию душа. 1793 Храповицкому
Товарищ давний, вновь сосед, Приятный, острый Храповицкой! Ты умный мне даешь совет, Чтобы владычице киргизской Я песни пел И лирой ей хвалы гремел. Так, так, — за средственны стишки Монисты, гривны, ожерелья, Бесценны перстни, камешки Я брал с нее бы за безделья И был — гудком — Давно Мурза с большим усом. Но ежели наложен долг Мне от судеб и вышня трона, Чтоб не лучистый милый бог С высот лазурна Геликона Меня внушал, Но я экстракты б сочинял. Был чтец и пономарь Фемиды И ей служил пред алтарем; Как омофором от обиды Одних покрыв, других мечом Своим страшит И счастье всем она дарит, — То как Я<кобия> оставить, Которого весь мир теснит? Как Л<огинова> дать оправить, Который золотом гремит? Богов певец Не будет никогда подлец. Ты сам со временем осудишь Меня за мглистый фимиам; За правду ж чтить меня ты будешь, Она любезна всем векам; В ее венце Светлее царское лице. 1793 Горелки
На поприще сей жизни склизком Все люди бегатели суть: В теченьи дальном или близком Они к мете своей бегут. И сильный тамо упадает, Свой кончить бег где не желал: Лежит; но спорника, мечтает, Коль не споткнулся бы, — догнал. Надеждой, самолюбья дщерью, Весь возбуждается сей свет; Всяк рвенье прилагает к рвенью. Чтоб у передних взять перед. Хоть детской сей игре, забаве И насмехается мудрец, Но гордый дух летит ко славе, И свят ему ее венец. Сие ристалище отличий, Соревнование честей — Источник и творец величий И обожения людей; Оно изящного содетель, Великолепен им сей свет: Превозможенье, добродетель Лишь им крепится и растет. О! вы, рожденные судьбою Вождями росским вождям быть, Примеры подавать собою И плески мира заслужить! Дерзайте! рвение полезно, Где предстоит вам славы вид; Но больше праведно, любезно, Кто милосердьем знаменит. Екатерине подражая, Ее стяжайте вы венец; Она, добротами пленяя, Царица подданных сердец. 1793 Колесница
Течет златая колесница По расцветающим полям; Седящий, правящий возница, По конским натянув хребтам Блестящи вожжи, держит стройно, Искусством сравнивая их, И в дальнем поприще спокойно Осаживая скок одних, Других же, к бегу побуждая, Прилежно взорами блюдет; К одной мете их направляя, Грозит бичом иль им их бьет. Животные, отважны, горды, Под хитрой ездока уздой Лишенны дикия свободы И сопряженны меж собой, Едину волю составляют, Взаимной силою везут; Хоть под ярмом себя считают, Но, ставя славой общий труд, Дугой нагнув волнисты гривы, Бодрятся, резвятся, бегут, Великолепный и красивый Вид колеснице придают. Возница вожжи ослабляет, Смиренством коней убедясь, Вздремал. — И тут врасплох мелькает Над ними черна тень, виясь, Коварных вранов, своевольных: Кричат — и, потемняя путь, Пужают коней толь покойных. — Дрожат, храпят, ушми прядут И, стиснув сталь во рту зубами, Из рук возницы вожжи рвут, Бросаются, и прах ногами Как вихорь под собою вьют; Как стрелы, из лука пущенны, Летят они во весь опор. От сна возница возбужденный Поспешно открывает взор. Уже колеса позлащенны Как огнь, сквозь пыль кружась, гремят; Ездок, их шумом устрашенный, Вращая побледнелый взгляд, Хватает вожжи, но уж поздно; Зовет по именам коней, Кричит и их смиряет грозно; Но уж они его речей Не слушают, не понимают, Не знают голоса того, Кто их любил, кормил, — пыхают И зверски взоры на него Бросают страшными огнями. Уж дым с их жарких морд валит, Со ребр лиется пот реками, Со спин пар облаком летит, Со брозд кровава пена клубом И волны от копыт текут. Уже, в жару ярясь сугубом, Друг друга жмут, кусают, бьют И, по распутьям мчась в расстройстве, Как бы волшебством обуяв, Рвут сбрую в злобном своевольстве; И, цели своея не знав, Крушат подножье, ось, колеса, Возница падает под них. Без управленья, перевеса, И колесница вмиг, Как лодка, бурей устремленна, Без кормщика, снастей, средь волн, Разломанна и раздробленна В ров мрачный вержется вверх дном. Рассбруенные Буцефалы, Томясь от жажды, от алчбы, Чрез камни, пни, бугры, забралы Несутся, скачут на дыбы, — И что ни встретят, сокрушают. Отвсюду слышен вопль и стон, Кровавы реки протекают, По стогнам мертвых миллион! И в толь остервененьи лютом, Все силы сами потеряв, Падут стремглав смердящим трупом, Безумной воли жертвой став. Народ устроенный, блаженный Под царским некогда венцом, Чей вкус и разум просвещенный Европе были образцом; По легкости своей известный, По остроте своей любим, Быв добрый, верный, нежный, честный И преданный царям своим, — Не ты ли в страшной сей картине Мне представляешься теперь? Химер опутан в паутине, Из человека лютый зверь! Так, ты! о Франция несчастна, Пример безверья, безначальств, Вертеп убийства преужасна, Гнездо безнравья и нахальств. Так, ты, на коей тяжку руку Мы зрим разгневанных небес, Урок печальный и науку, Свет изумляющие весь. От философов просвещенья, От лишней царской доброты, Ты пала в хаос развращенья И в бездну вечной срамоты. О вы, венчанные возницы, Бразды держащие в руках, И вы, царств славных колесницы Носящи на своих плечах! Учитесь из сего примеру Царями, подданными быть, Блюсти законы, нравы, веру И мудрости стезей ходить. Учитесь, знайте: бунт народный Как искра чуть сперва горит, Потом лиет пожара волны, Которых берег небом скрыт. 1793; 1804 Меркурию
