СМЕРТЬ ХУДОЖНИКОВ

Мне долго ли еще гремушками бряцать, Как жалкий скоморох, толпе на посмеянье? И, чтоб хоть раз попасть в цель тайную желаний, Колчан мой, сколько стрел я должен растерять? Нам душу суждено в попытках истрепать И не один кумир снести до основанья Пред тем, как видеть нам великое Созданье, О ком со стонами привыкли мы мечтать. Иные не сорвут покрова со Святыни, И тем ваятелям, в беспомощной борьбе С тобой чело и грудь калечащим себе, Одна надежда есть, суровая Твердыня: Что Смерть, парящая как солнце новых дней, Цветам их мозга даст раскрыться перед ней!

КОНЕЦ ДНЯ

Под мертвенным и мутным сводом Жизнь буйно пляшет и поет Шумливым, дерзким хороводом. Но лишь над краем дальних вод Ночь сладострастная восстанет, И даже голод утолен, И даже стыд души не ранит, Поэт мечтает: «Близок сон! Мой ум и кости, в изнуреньи, Покоя просят у богов. Я, с сердцем полным привидений, Улечься на спину готов И завернуться в ваш покров, Всеосвежающие тени!»

СОН МЕЧТАТЕЛЯ

Ты ведал ли, как я, отрадное томленье, И был ли иногда ты прозван чудаком? — Я умирал. Сплелись испуг и вожделенье В душе мечтательной запутанным клубком. Надежда и тоска, безмолвное смиренье… Почти был пуст сосуд с безжалостным песком, И горше и пьяней казался яд мученья. Всем сердцем покидал я мир, что мне знаком. Скучал я, как дитя, когда, забавам радо, Оно не хочет ждать, и в тягость все преграды, Но вдруг луч истины прорезал бытие. Я понял: я был мертв. Меня уж окружала Ужасная заря. — Но разве это всё? Был поднят занавес, а я всё ждал начала.

ПУТЕШЕСТВИЕ

I

Когда дитя глядит на карты и эстампы, Вселенная вместить способна идеал. Как велика земля при ярком блеске лампы! При свете памяти как мир ничтожно мал! Мы отправляемся, в мечтах сгорая смелых, Обидой горькою и грезами полны, И беспредельный дух в чужих морских пределах Баюкаем мы в лад размеренной волны: Одни хотят порвать с отчизной и позором, Другие с ужасом дней юных, а иным — Астрологам любви, плененным женским взором, Постыл дурман Цирцей с их ложем роковым. Дабы животными не стать, они впивают Пространство, небеса горящие и свет. Мороз кусает их, и солнце их сжигает, Стирая медленно лобзаний прежних след. Но те лишь странники по духу и призванью, Кого в любую даль мечтание влечет. Они обречены на вечные скитанья, Хоть цели нет у них, и всё зовут: Вперед! Те, чьи желания напоминают тучи, Чей ум привык мечтать, как рекрут о штыке, О странной радости, неведомой и жгучей, Без имени еще на нашем языке!

II

Волчкам мы и мячам становимся подобны В их беге и прыжках, и даже в нашем сне Нас жажда нового кружит, как Ангел злобный, Бичами мечущий светила в вышине. Судьбою лишены мы цели постоянной. Ей можно быть везде, но нет туда пути. И человек, всегда надеждой новой пьяный, Без устали бежит, чтоб отдых обрести. Душа как парусник, к родной стране влекомый. Там голос с палубы кричит: «Близка ли цель?» А с мачты слышен глас, безумный и знакомый: «Любовь… удача… честь!» Увы! Там только мель. Так каждый островок, увиденный в тумане, Обещанный судьбой край давних наших грез, Но там безмерное и буйное мечтанье В сиянии зари находит лишь утес. Мечтатель, в сказочный вотще влюбленный берег! Нам бросить ли за борт, иль в цепи заковать Матроса пьяного, искателя Америк, От чьих безумных слов еще больней страдать. Так грязной улицей усталый нищий бродит, Но чудится ему блаженная страна; Глаз очарованный везде дворцы находит, Где только конура свечой освещена.

III

Скитальцы смелые! Чудесные сказанья Читаем мы в глазах, глубоких, как моря. Раскройте нам ларцы своих воспоминаний, Где в яхонтах горят светила и заря. Нам ездить хочется без паруса и пара. Чтоб скуку разогнать сужденной нам тюрьмы, Далеких стран для нас вы воскресите чары, Пленяя повестью покорные умы. Что видели вы там?

IV

                            Мы видели светила И волны; видели мы также и пески. И хоть нас не одно несчастье посетило, Но мы по-прежнему страдали от тоски. Сияние зари над влагою морскою, Сиянье городов в закатный ясный час Зажгли в сердцах огонь, лишивший нас покоя, И в сказочную даль всё увлекали нас. Равнины пышные и гордые столицы Не затмевали чар таинственной страны, Которая порой нам в тучах вольных снится, И были мы навек желаньем смущены! Еще сильнее власть желаний утоленных. Желанье, дерево, на тучной почве нег Возросшее, сплело ты сень ветвей зеленых, И новый с каждым днем в высь тянется побег. Всё будешь ли расти вершиной вековою, О Дерево? — Но всё ж для вас мы занесли Набросков несколько заботливой рукою, Поклонники всего, что манить вас вдали: Мы принесли богам звероподобным дани. Мы видели престол из радужных камней; Дворцы прозрачные, чьи сказочные зданья Сон разорительный для ваших богачей; Наряды яркие, для взоров опьяненье, На женщинах, и блеск их крашеных ногтей; И прирученных змей послушные движенья.

V

А дальше, что еще?

VI

                                     Наивней вы детей! Да, чтоб не позабыть нам самой главной вещи, Хоть не искали мы нигде его улик, Мы видели везде, как на картине вещей, Бессмертного греха наскучивший нам лик! Повсюду женщина, влачащая оковы, Влюбляется в себя, позора не сознав; Мужчина же тиран блудливый и суровый, Сам раб своих рабынь, и муть на дне канав; На шумных праздниках и вкус и запах крови; И мученика стон, и хохот палача; Отрава для владык в их всемогущем слове; Толпа, влюбленная в удары их бича; Как водится у нас, там несколько религий Всем обещают рай, и предпочел Святой Уколы власяниц и ржавые вериги Греховной прелести постели пуховой. Людской болтливый род, свой осквернивший гений, Безумствует теперь, как в прежние года, И Господу кричит в беспомощном хуленьи: «Владыка мой и брат, будь проклят навсегда!» Безумие избрав, все те, кто поумнее, От стада пленного в обитель отошли, Где опиум царит, живыми снами вея. — Вот в чем вся летопись извечная земли.

VII

В скитаньях нас томит ряд горьких впечатлений. Однообразен мир. Сегодня он таков, Как завтра и вчера. В нем наше отраженье Оазис ужаса средь мертвенных песков. Что ж? ехать или нет? — Живи, коль можешь, дома. Коль надо, поезжай. Один стремглав бежит, Чтоб Время обмануть, дорогой незнакомой. Другой же прячется. Одни, как Вечный Жид, Скитальцы на всю жизнь. Для них напрасно веют Ветрила легкие. От гибельных сетей, Увы, им не спастись. Другие же сумеют Преодолеть врага средь родственных полей. Когда ж он наконец ногой придавит спину, Блеснет надежда в нас. Мы закричим: «Отчаль». Как плыли мы в Китай в прошедшие годины, Под ветром радостно вперяя взоры в даль, Так пустимся мы в путь в глухом полночном море, Веселые пловцы, без думы и забот. Слышны ль вам голоса, в которых чары горя, Поющие: «Сюда! Для вас давно растет Душистый Лотос. Здесь волшебными плодами Насыщены навек голодные сердца. Идите, опьянят вас сладкими мечтами Часы вечерние, которым нет конца». Мы голос узнаем родимых привидений. Возносят руки к нам забытые друзья. «Плыви скорей ко мне, обнять мои колени, — Сестра нам говорит, — Электра здесь твоя».

VIII

Смерть, старый капитан! Пора поднять ветрила! Наскучил этот край, о Смерть! Плывем скорей! Хоть небо и вода темнее, чем чернила, Сердца, знакомые тебе, полны лучей! Налей ты нам свой яд! Он силы снова будит И пламенем таким жжет мозг, что мы должны В пучину броситься, пусть Ад иль Рай то будет — В неведомую глубь, в надежде новизны!

Е. Витковский

Швейцарская легенда

Легенда была. И рухнула. А Бог с ней. Нам остались крепкие стихи без всякой легенды.

Начнем с краткой хронологии: именно хронология переводов Шарля Бодлера еще двадцать с небольшим лет тому назад находилась у нас под изрядным цензурным запретом! Но воды с тех пор утекло порядочно, притом воды поэтического перевода (увы). Пора строить хронологию.

Насколько удалось установить, первым переводчиком Бодлера на русский язык был поэт-сатирик Дмитрий Дмитриевич Минаев (1835–1899): всего через три года после смерти Бодлера в прославленном (условно говоря) журнале «Искра» появился его перевод стихотворения Бодлела «Авель и Каин». Бодлера перелагали «семидесятники» и «восьмидесятники», более же всех сделал в этом поколении весьма широко известный «П.Я.» — Петр Филиппович Якубович-Мельшин (1860–1911). Начав свою работу на каторге в 1879 году, завершил он ее изданием (1909), представившим далеко не все «Цветы зла», но лишь 100 стихотворений из книги, где их почти вдвое больше. Заметим: никак не ранее. К этому мы еще вернемся. В 1905 году были введены смягчения в области цензуры.

Было ясно: кто-то «Цветы зла» в своем переводе вот-вот издаст. Но «вот-вот» растянулось на столетие, да и полнота еще долго была сильно неполной, если можно так выразиться. В частности, «по всей Руси великой» устойчиво бродил слух, что перевод «П.Я» совершенно полный, и если уж делать новый, то тоже полный и поэтическими достоинствами далеко предшественника превосходящий.

«Иммортели» Эллиса содержали значительную часть перевода «Цветов зла». И рецензия на них появилась в раззолоченном московском журнале «Весы» (1904. № 4. С. 42–48) за подписью «Аврелий», что означало «Валерий Брюсов».

Приходится оставить таковую точку зрения на совести Брюсова, как и высказанное четырьмя годами ранее в журнале «Весы» (1904. N4. С. 42–48) загадочное его утверждение (под псевдонимом «Аврелий»), что «…В русской литературе есть добросовестный и во многих отношениях ценный труд г. П.Я., переведшего более 200 стихотворений Бодлэра. Переводы г. П.Я. (Бодлэр. Стихотворения. Мск. 1895 г. и П.Я. Стихотворения. Том II, изд. 2-е. Спб. 1902 г.) дают русскому читателю, если не совсем полное, то достаточно яркое и верное представление о стихотворном творчестве Бодлэра. Меньшее, что должно требовать от всякого нового перевода Бодлэра, это — чтобы он не был слабее предшествовавшего. Переводы г. Эллиса этому требованию не удовлетворяют. <…> Г-н. Эллис не обладает двумя необходимейшими качествами для перевода Бодлэра: поэтическим даром и знанием французского языка. За недостатком того и другого, каждое стихотворение ставило перед ним неодолимые трудности. Он или бесшабашно расправлялся с ними „по крайнему своему разумению“, не вникая в них глубже, или хватался за те решения, которые были предложены его предшественником. Оставляем открытыми вопросы, насколько сознательны были эти позаимствования и насколько г. Эллис рассчитывал на то, что французский подлинник Бодлэра мало распространен в России».

«Весы» выходили в Москве как научно-литературный и критико-библиографический ежемесячный журнал, в книгоиздательстве «Скорпион» с января 1904 по декабрь 1909 включительно. Очевидно, что с комплектом «Весов» было знакомо едва ли не все литературное поколение Москвы, начавшее творческий путь до переворота 1917 года — чему автор этих строк свидетель: в начале 1970-х годов поколение это было живо и продолжало заниматься литературой, — наряду даже с теми, кто был лет на десять постарше, пообщаться я успел. Однако именно переводы А. А. Панова (СПб, 1907), Арсения Альвинга (псевдоним Арсения Алексеевича Смирнова) (СПб, 1908), и — наконец — полные «Цветы зла» в переводе Эллиса и с предисловием Валерия Брюсова (!) вышли в Москве, в издательстве «Заратустра» в 1908 году. К этому в 1909 году добавились пусть не совсем полные (100 стихотворений, но больше, очевидно «П. Я.» даже за тридцать лет трудов не смог сделать. Подобный тип поэта-переводчика не редок: проживи Константин Иванов на год меньше — его лучшее в России переложение «Фауста» Гете остало бы незавершенным, меньше, чем в сорок лет директор царскосельской гимназии на уложился бы; а трагически погибший Пантелеймон Петренко, утонувший в кипящей Куре, из 1587 строф поэмы Руставели не успел перевести 141; перевод был закончен репрессированным позднее поэтом Борисом Бриком.

В итоге, краткий отрезок времени (190–1909) вывалил на прилавки книготорговцев четыре более или менее полных перевода «Цветов зла». Лучше других, как всегда, раскупали тот, на котором стояло имя наиболее известного поэта, выступившего переводчиком: в данном случае это был Эллис, а книге предпосылалось предисловие не чье-нибудь — это было предисловия вождя символистов — Валерия Брюсова. Вот несколько слов из него, заметим, от 1908 года:

«Темами своих поэм Бодлер избрал „цветы зла“, но он остался бы самим собой, если бы написал „цветы добра“. Его внимание привлекало не зло само по себе, но Красота зла и Бесконечность зла». Перед нами отзывы на разные книги (все же за 1904–1908 годы), автор у которых один — Эллис, не просто «Лев Кобылинский», но, на самом деле — внебрачный сын педагога, владельца частной гимназии в Москве, Льва Ивановича Поливанова — и Варвары Петровны Кобылинской. В Поливановской гимназии в разное время учились и Брюсов, и Волошин, и Белый, и Шервинский, и Позняков, и будущий муж Марины Цветаевой Сергей Эфрон, а в одном классе с последними — будущий переводчик «полных „Цветов зла“ Вадим Шершеневич (последний по счету, 1940 г., хотя увидел он свет лишь у нас в „Водолее“ в 2007 году, отмечая столетие издания А. А. Панова — жаль, о самом переводчике нам почти ничего не известно). Однако учился будущий „Эллис“ не у отца, а в тоже изрядно престижной 7-й московской гимназии, по окончании которой в 1897 поступил на юридический факультет Московского университета; изучал экономику, считал себя марксистом, получил в 1902 диплом 1-й степени; кстати, это означает и сдачу экзаменов по французскому, латыни (очевидно — и немецкому языку).

Откуда такая перемена взглядов и вкусов и Брюсова (да и заметил ли ее кто-нибудь?) Разгадка, как обычно, обнаружилась на поверхности.

В восемьдесят пятом томе „Литературного наследства“ (М., „Наука“, 1976, во времена еще уверенной в своих силах советской власти, была опубликована статья К. М. Азадовского и Д. Д. Максимова, полная ценных и весьма нужных при исследовании различнейших предметов статья „Брюсов и „Весы“: К истории издания“, где наша загадка очень коротко перетает быть таковой: „Заметную роль в „Весах“ второго периода играл Эллис, однако он сблизился с журналом лишь в середине 1907 года“ (курсив мой — Е.В.).

Вот и разгадка: ни Адамович, ни Шершеневич в 1907 года в литературе роли еще не играли, книгу Эллиса 1908 года в руках едва ли и потом держали, иначе мы не читали бы сейчас такие откровения:

Георгий Адамович (1930): „…Есть, во-первых, перевод П.Я. <т. е. П. Якубовича Мельшина, напоминаю — Е.В> — перевод грубоватый и бесстильный, но довольно верно передающий страстно-страдальческий тон бодлеровской поэзии. <…> Есть, затем, перевод Эллиса, насколько помнится, не полный, более изысканный, чем перевод П. Я., но зато и более вялый“. („Последние новости“, 27 февраля 1930 г., Париж.). Мечты Адамовича о полном переводе Гумилева, видимо относились к области выдачи желаемого за действительное; Гумилев, похоже, планировал сделать „Цветы зла“ общими силами „Цеха поэтов“: в разных архивах и книгах мы находим то четыре перевода Гумилева, то два — Георгия Иванова, то один — самого Адамовича и т. д. Но как было не блеснуть красным словцом (цитирую ук. соч. Адамовича): „В архивах „Всемирной литературы“ должен храниться полный перевод стихов Бодлера — вероятно, лучший из всех. Не издан он только потому, что в какой-то правительственной комиссии было признано, что Бодлер не созвучен революции и выпуск книги несвоевремен“.

Советская власть, если смотреть с той стороны границы, виновна была не только в гибели миллионов, но и в неиздании Бодлера. „Широк русский человек, я бы сузил“, как писал Достоевский. Серийного убийцу вроде Чикатило непременно нужно еще и в подделке бюллетеня за три дня невыхода на работу обвинить. Не ищите смысла, мои соплеменники. Как было, так будет, и ничто от этого не рухнет.

Вадим Шершеневич (рукопись 1940 года, публикация 2007 года): „… Мне кажется позорным, что мы до сих пор не имеем „Цветов Зла“ на русском языке полностью, если не считать перевода Эллиса, сделанного с подстрочника, так как переводчик почти не знал французского языка“.<…> Как ни странно, но ближе всего понял Бодлера Якубович-Мельшин, сумевший за изображением грязи и мерзости рассмотреть душу поэта, не любующуюся этой мерзостью, а пугающуюся ею, бегущую от нее и взывающую к Идеалу.

Однако слабая поэтическая техника Якубовича превратила стилистически Бодлера в некую „надсониаду“, в послесловии Якубович был вынужден признать, что он прибавлял в своем переводе чуть ли не 30–40 % строк к каждому стихотворению Бодлера, отказался от многочисленных сонетов и зачастую печатал не перевод Бодлера, а подражание Бодлеру». Еще прежде этого Пассажа Шершеневич сообщает советскому читателю, что «отдельные переводы И. Анненского, В. Иванова и Бальмонта приукрашивали Бодлера мистикой и символическими красотами».

Странное что-то тут (с этой стороны границы) написано. Безусловно, «Предисловие» переводчика у Шершеневича было данью советской цензуре. Осуждая работы Вячеслава Иванова и Эллиса (оба идеально знали французский… но, похоже, статья Брюсова-Аврелия от 1904 года послужила источником информации: а вот не знает Эллис французского, с подстрочника лепит! Что за четыре год можно язык и выучить… — а вот нельзя!) Какая разница: Эллис в эмиграции, Вяч. Иванов тоже, да и Бальмонт там же (это Шершеневичу и теперь зачесть надо — он писал о тех, кому ничто не грозило, значит — не сочинил ни одного доноса. Даже имен уничтоженных советской властью в этих списках нет (Н. Гумилев, Б, Лившиц, В. Тардов). Его руки чисты… а перевод вышел лишь через 65 лет после его смерти.

О ранних переводах А. Панова и Арс. Альвинга Шершеневич, видимо, не знал. Он считал свой перевод «самым полным». Самым полным он не был — но и парижский перевод Адриана Ламбле, о котором ниже, был по полноте таким же. «Самые полные» переводы появились у нас в 2000-е годы, но не о них сейчас речь.

Среди четырех полных переводов Бодлера на русский язык затесался пятый. Шершеневич о нем, похоже, не знал, а вот Адамович знал совершенно точно. Ибо отрецензировал его довольно пространно в той самой, упомянутой выше, статье. В России этот перевод почти шестьдесят лет оставался неведом.

…В № 1 журнала «Москва» за 1986 год Иван Иванович Карабутенко опубликовал более чем сенсационную статью: «Цветаева и „Цветы зла“», где полумиллионным тиражом возвестил urbi et orbi о нахождении неизвестной книги Марины Цветаевой — «Цветы зла» в переводе Адриана Ламбле, Париж, 1929. Отчего это книга Цветаевой? Оттого, что Адриан Ламбле не мог быть никем, кроме Марины Цветаевой. Доказательства? Да ведь каждому известно, что император Адриан был любимым императором Марины Цветаевой, а кафе Ламблен в Париже (или не в Париже, но это не важно) было любимым кафе Марины Цветаевой (или не Марины и не Цветаевой, но это не важно) и именно там она переводила на русский язык Бодлера (или Лебедева-Кумача на французский, но уж это совсем не важно)… Словом, И. И. Карабутенко неоспоримо доказал, что Адриан Ламбле — это Марина Цветаева! Какие еще доказательства? Так вот же вам! Никакого француза по имени Адриан Ламбле не было, потому как быть его не могло никогда!

Какие бы бы то ни было доказательства после этого — избыточны.

Есть, понятно, и косвенные аргументы, но разве они нужны? Аргументы Карабутенко, наподобие совпадения рифмы в первой же строфе «лампы-эстампы» переводов Ламбле 1929 года и Цветаевой 1940 года («Плавание»), ни малейшей критики не выдерживают: оригинал сам «диктует» рифмы, а тут еще и рифменная пара просто взята у Бодлера. Еще одним важнейшим доказательством своей теории считает И. Карабутенко тот факт, что ни о каком Адриане Ламбле лично ему, И. Карабутенко, ничего не известно Об этом уже сказано, и нечего повторяться. Это, в конце-то концов, аргумент неопровержимый, господа!

А. Саакянц, ответившая на сочинение Карабутенко в № 6 «Вопросов литературы» за 1986 год (тираж, увы — лишь 15 тысяч экземпляров) убедительно доказала, основываясь на тех же цитатах из перевода Ламбле, а главным образом — на фактах биографии Цветаевой, что вся сенсация — мыльный пузырь (впрочем, Н. Попова в № 8 «Нового мира» за тот же год пламенно поддержала Карабутенко). Но…

А. Саакянц справедливо посмеялась над тем, что Карабутенко назвал принадлежащую ему книгу уникальной. Однако не зря ей пришлось пользоваться в своей статье лишь теми цитатами, которые милостиво привел в своем творении Карабутенко, цитировавший — видимо, на свой вкус — строки пободлеристей. Отчего-то она оставила без внимания поистине комичные совпадения текста Ламбле с неоконченным переводом В. Левика, выполненным в 60-е — 70-е годы (почему тогда Левик — не Ламбле?..) Ответ прост: специалисту по русской поэзии (не только одной А. Саакянц) традиционно, никогда нет ни малейшего дела до истории русского поэтического перевода.

Я не так высоко ценю книги своей библиотеки, как И. Карабутенко, уникальными их не считаю. «Цветы зла» в переводе Адриана Адриановича Ламбле, выходца из Швейцарии, окончившего Санкт-Петербургский университет, много лет стоят у меня на полке. Сам Ламбле после революции жил в Париже, затем в Пекине и Шанхае, там заболел душевной болезнью, был взят под опеку швейцарским консульством, вывезен в родные Альпы, где и умер около 1950 года. Еще в 1970 и 1971 годах на состоявшихся в Центральном Доме литераторов в Москве обсуждениях книги Бодлера, вышедшей в «Литературных памятниках», я выражал сожаление, что составители ни в какой степени не использовали ни перевод Ламбле, ни рукопись полного перевода Шершеневича, ни целый ряд известных мне отдельных переводов. «А что, мы много хорошего упустили?» — спросил меня тогда Н. И. Балашов. Не желая обидеть ученого, я ответил: «Не очень…»; готов повторить это и теперь. Научная добросовестность и поэзия не всегда идут по одному пути. На то, чтобы выяснить, кем же все-таки был Адриан Ламбле, у нас, у Валерия Вотрина и у меня — ушло более тридцати пяти лет. Придется привести две цитаты.

Первая — из вышедшей в Амстердаме книги мемуаров Валерия Перелешина (1913–1992), уже давно именуемого «лучшим русским поэтом Южного Полушария» — в Рио-де-Жанеро он прожил последние сорок лет жизни. Дата под авторизованной рукописью, хранившейся у меня, недвусмысленно говорит: «1974–1975». Что поделать, типографского станка рукописи пришлось ждать двенадцать лет. Но такие авторизованные копии хранились далеко не только у меня одного. Цитировать же удобнее по нидерландскому изданию 1987 года (с. 124).

«…Знакомство с Адрианом Адриановичем Ламблэ[2], обрусевшем швейцарцем, началось еще раньше, когда он посетил меня в Пекине[3], и подарил мне первые издания Жемчугов, Чужого неба, Костра и Шатра Гумилева, привезенные им из России. Романтические цветы, прибавленные к Жемчугам, были мне дотоле незнакомы, и взволновали меня чрезвычайно. По этому поводу я тогда же написал стихотворение „При получении стихов Гумилева“, которое посвятил Адриану Адриановичу и включил в свой сборник „Жертва“.

Вскоре по приезде в Шанхай я решил отдать визит Адриану Адриановичу. Нашел его очень странным, сильно изменившимся, постаревшим. Говорил он только о том, что он, богатый человек, находится под непосредственной угрозой голода из-за войны. Вскоре я и узнал, что бедный Ламблэ окончательно помешался и взят на попечение швейцарским консульством, Так он и умер — богатым человеком, сошедшим с ума от того, что боялся бедности».

Аргумент на Карабутенко, увы, не подействовал — коль скоро нет такого француза, так стало быть Андриан Ламбле — это Марина Цветаева ныне, и присно, и вовеки веков, и не нужно иных аргументов, кроме того, что выпущенные в Париже в 1929 году — это книга Марины Цветаевой. Хотя опубликованный мною с иными целями в «Литературной учебе» 1986 (№ 11) полный текст всего лишь бодлеровского «Альбатроса» заронил в души поклонников Цветаевой подозрение: а могла Цветаева это написать?…

Через двадцать лет, в 2006 году, когда наш интернетный сайт «Век перевода» достаточно окреп, встал вопрос, что ж, если такого француза не было, может быть, во французской Бельгии или Швейцарии кто-то отыщется? Один из руководителей сайта, поэт, переводчик и прозаик Валерий Вотрин взялся мне помочь.

…И грянул гром. С некоторой отсрочкой, в 2009 году — но грянул неплохо. Без комментариев цитирую статью Вотрина, специально написанную для русской Википедии: отныне все концы сошлись и швы ушли в бессмертие — к столику кафе «Ламблен», где император Адриан, вероятно, по сию пору сидит и пьет свой стакан душистого перно.

Валерий Вотрин неожиданно получил из Швейцарии исчерпывающие данные от семьи Ламбле; с общего согласия привожу их здесь полностью. Предоставил их Марк Ламбле, генеалог, секретарь швейцарской Ассоциации семейства Ламбле, которому наше издательства (как и сайт «Век перевода») безгранично благодарны.

«Адриан Адрианович Ламбле (имя при рождении Адриен Рене Альбер Ламбле, фр. Adrien René Albert Lambelet, 19 апреля 1884, Пезё, кантон Нёвшатель, Швейцария — 10 марта 1955, Нёвшатель, Швейцария) — русский поэт-переводчик швейцарского происхождения, автор наиболее полного из всех имеющихся переводов «Цветов зла» Шарля Бодлера.

Данные о жизни поэта предельно скудны. Большую часть фактов биографии Ламбле удалось разыскать в архивах поэту и историку поэтического перевода Евгению Витковскому. В 1986 году биография Ламбле стала предметом ожесточённых споров между сторонниками гипотезы о том, что под псевдонимом Ламбле скрывалась Марина Цветаева, и теми, кто утверждал, что Ламбле действительно существовал. Точные даты жизни поэта были установлены только в 2009 писателем Валерием Вотриным с помощью швейцарской Ассоциации семейства Ламбле. Однако биография Ламбле по сей день полна пробелов и ждёт своего исследователя.

Адриан Ламбле происходил из семьи уроженцев деревни Ле-Верьер (Les Verrières) кантона Нёвшатель. Отец — землемер; дед, Луи-Констан Ламбле, — известный швейцарский общественный деятель, адвокат.

В Россию Ламбле, возможно, приехал вслед за сестрой отца, учительницей, поселившейся в Нижнем Новгороде в 1913. В 1915 окончил юридический факультет Петроградского университета. После октябрьского переворота покинул страну (видимо, через Владивосток), жил в Париже, где в 1929 опубликовал свой полный перевод «Цветов зла». Перевод был отмечен Георгием Адамовичем.

В начале 1940-х — в Китае: есть свидетельство поэта Валерия Перелешина о двух встречах с Ламбле в Пекине в 1943 и Шанхае в 1944. Имеются также сведения, что жена Ламбле, уроженка Минска Аполлония Кременецкая (р. 1891) (на которой он женился в 1921 в Иокогаме), скончалась в июле 1942 в Шанхае.

Ламбле посвящено стихотворение Перелешина «При получении стихов Гумилёва» из сборника «Жертва» (Харбин, 1944).

После смерти жены Ламбле заболел душевной болезнью, был взят под опёку швейцарским консулом и вывезен на родину. Остаток лет провёл в психиатрической лечебнице. Болезнь его, очевидно, ушла в ремиссию: по меньшей мере одну книгу с немецкого на французский он успел перевести.

Адамович не зря писал: «В работе Адриана Ламбле есть одно большое достоинство: она сделана очень тщательно и, видимо, с большой любовью. <…> … Но в общем можно труд Адриана Ламбле охарактеризовать как удовлетворительный, во всяком случае, «почтенный». Если в этой книге и не чувствовалось особой нужды, то все-таки перелистывать и читать ее приятно. На ней лежит отпечаток общей культурности. Есть в ней слабый, но все-таки еще не окончательно исчезнувший отблеск одного из самых глубоких дарований, которые когда-либо были на земле».

Вот этот четвертый по счету полный перевод и возвращается ныне в полном объеме на вторую родину Адриана Адриановича Ламбле — в Россию.

Е. Витковский

15 октября 2009 года

Москва