Золотые долины

Как и предполагали, все реализовать не удалось.

— Не могло весь сезон фортить, — успокаивал папа бодрым голосом, неспроста употребив и это «фортить». — Брусники, надо признаться, завались. Хорошо, что хоть столько сбыли.

«Сбыли...» — Илья поморщился.

— К тому же конец месяца, да сентябрь на носу — расходы на школу, с отпусков без копейки вернулись... Ничего, засахарим, зимой с руками отрывать будут.

— Я Зою Викторовну встретил, — перебил Илья.

— А, я тоже видела, — мама оживилась, — поздоровалась, но она мимо прошла.

— Не узнала, наверно, — предположил папа.

— Да как не узнала? Глазами прямо столкнулись.

Илья продолжил:

— Так она предложила купить ведро, если останется.

— Ну и прекрасно! — Папа аж по рулю хлопнул. — Завернем.

Через час с небольшим были возле ее дома.

— Давай, брат, твоя клиентка.

Илья принял у папы ведро, подошел к калитке, постучал. Собаки у Зои Викторовны не было, звонка тоже. А так можно было стучаться хоть два часа — могла уйти в огород или сидеть в избе с телевизором. Приоткрыл калитку, заглянул. Зоя Викторовна ковыляла навстречу — видимо, ждала.

— Ну что, осталось? Я ведь говорила.

— И так хорошо продали.

— Ну да, ну да. — В голосе насмешка и неверие.

Внимательно оглядела бруснику, потрогала, выбросила одну, с черноватым боком. Убедилась, что сухая, плотная. Понюхала — бензином или чем там не пахнет. Приняла ведро.

— Сейчас.

Ожидая, Илья оглядывал двор. Чисто, просторно. У потерявших всякий интерес к жизни не так. Значит, Зоя Викторовна не только сидит на лавочке у калитки, но и — как здесь говорят — шевелится. Разве что горка березовых чурок в углу. Спилы потемнели — явно давненько лежат. Кто-то колол дрова и не доколол, а ей самой не осилить. Предложить поколоть? «Предложу».

Прошло минут десять. Обернулся назад. Родители сидели в Филке, общаться со своей бывшей учительницей наверняка желанием не горели.

Зоя Викторовна вернулась, протянула сначала пустое ведро, а потом сложенные пополам сторублевки.

— Спасибо вам, выручили, — первым делом поблагодарил Илья, потом пересчитал деньги; оказалось пять бумажек. — Зоя Викторовна, ведро — восемьсот, а здесь.

— Ну так восемьсот, это в городе. Городская цена.

— При чем здесь городская. Мы насчет этого не говорили.

— И без разговоров ясно.

— Зоя Викторовна. — Илья захлебнулся. — Короче, так не пойдет. Я вам там сказал: ведро — восемьсот рублей. Вы сказали: куплю.

— Но должна быть какая-то льгота для своих, для пенсионеров к тому же. Пенсионеров все готовы. Всю жизнь все соки сосут.

Илью колотило. Он сдерживал себя, пытался понять, что именно его возмутило. Отвлекался этим от того, чтобы не наговорить Зое Викторовне...

Наверное, если б она заранее попросила сбросить сто или даже двести, да пусть триста рублей, он бы, может, согласился. Плюнул и согласился. Но она взяла ягоду, унесла, пересыпала в свою посудину и потом уже сунула ту сумму, какую считает правильной. А он такой ее не считает.

И еще паутина вспомнилась, которая липла к лицу, когда собирал эту бруснику, мошка, лезущая в глаза и нос, холод утренний, мамино лицо, искаженное болью, когда разгибалась, папин затравленно-усталый взгляд, Филка, карабкающаяся по разбитому проселку.

— Восемьсот рублей, Зоя Викторовна.

— Что, торговаться теперь будешь? Научился на базаре?

— Я не торгуюсь. Я сразу сказал, сколько стоит ведро.

— Что случилось? — подошел папа. — Здравствуйте.

— Ну и сынок у вас стал. Вот теперь я понимаю — капитализм у нас надолго. Своего не упустит.

— Восемьсот рублей, — уже как-то рыча повторил Илья; присутствие папы добавило возмущения и обиды, будто папа увидел, как его унижают.

— Восемьсот, да, — отозвался папа, не понимая, в чем дело.

— А она дала пятьсот. И бруснику сначала унесла.

— Пятьсот рублей — тоже деньги. Тем более для нас, пенсионеров. Должна же быть льгота, снисхождение, по крайней мере. Нас и так.

— Или ягоду верните, — перебил Илья, — или восемьсот рублей.

— Да что ж это!

— Вот так это!

— Илья, погоди, — взял его за плечо папа. — Давайте по-нормальному.

— Я и хотела. Но как с такими вот по-нормальному?

— Слушайте, отдайте ягоду. Не нужны ваши деньги. Мошенница.

— О господи! — Зоя Викторовна схватилась за грудь. — Дожила. Господи.

— Илья! — Папа дернул Илью. — Ты что?

— Я? Я ничто. Это она. мошенница просто.

— Илья! — Тут уже голос мамы, испуганно-негодующий, словно услышала от него мат-перемат.

— Это моя ягода, я ее собирал и я назначил цену. А теперь вообще не хочу. Отдайте.

— Дожила-а, — продолжала, задыхаясь, причитать Зоя Викторовна. — Скоро палками начнут колотить. О-о-й- й!..

— Хватит кривляться. Отдайте ягоду!

— Илья, успокойся!

— Мошенница!

— Го-осподи, да за что же это. Я ведь могла всему базару сказать, откуда вы возите. Вам бы сразу там. И вот благодарность.

— Говорите! Давайте!

Папа оттащил Илью к машине. Илья увидел в одной своей руке пустое ведро, в другой деньги. Запоздало швырнул их в сторону Зои Викторовны. Крикнул еще раз:

— Вы мошенница! — и получил от папы легкий, но ошеломивший тычок в ухо: папа его никогда не бил.

... Возвращались домой молча. Илья смотрел на заборы, дома, изгороди палисадников, и все казалось ему таким старым, убогим, трухлявым, что он удивлялся, почему людей не переселят отсюда, не снесут уродство бульдозером. Пусть вернется тайга, затянет труху, переработает отраву. И через сто лет ничего не будет напоминать о людском присутствии, дрязгах, грязи всей этой.

Остановились перед своими воротами. Илья полез из машины открыть их, папа удержал:

— Так, у нас все хорошо. Ясно? Настя не должна ничего видеть. У нас все хорошо. А старуха пусть подавится.

— Саша! — остановила мама.

— Не надо. Сын прав. И больше она никакой помощи от нас не увидит. А сейчас — успокоились. У нас все отлично. Илья, ты слышишь?

Илья кивнул и вдруг понял — сейчас самый подходящий момент сказать то, о чем думал два месяца. Да не два, а больше, с самого поступления. И сцена с Зоей Викторовной, она наверняка ведь неспроста случилась. Может, как раз для того так устроилось, чтобы возник этот момент.

И Илья сказал:

— Давайте я академ возьму. Не могу больше. Все мы не можем. Я вижу. Неправильно это.

— Что? — Короткий выдох мамы.

— Что? — Папино, как со сна.

— Я решил уйти в академический отпуск. До того, как что-то наладится. изменится, в общем. Схожу в армию. Колька сходил — жив-здоров. Или работу найду. После армии легче устроиться. Заработаю, доучусь.

— Что?! — Теперь мама спросила с недоумением, которое вот-вот готово было стать злостью.

— Мама, я вам очень благодарен. Я вижу, как вы рветесь из последних сил. И я.

— Та-ак. — Папа с силой потер ладонями виски, уши. — Вот это заявление!

— Папа, ты должен понять.

— Да я понимаю. Понимаю, что ты нас с мамой. и с Настей. ты нас так оскорбил сейчас. Академ. Эти академы на всю жизнь растягиваются. Сколько ребят сгинуло просто. И где ты заработаешь? Где?

— Ну, или здесь буду. С вами буду.

— Что будешь?

— Жить, работать.

— Кем?

— На огороде.

— О-о! — И папа засмеялся, но отрывисто и сухо. Не смех, а кашель.

Мама встряхнулась и сказала неожиданно спокойно:

— Это из-за Зои Викторовны ты сейчас. Целый день на рынке, дорога, потом вот это. Стресс. Ты остынешь и забудешь эту свою идею нелепую. Правда?

Илья сморщился, захотелось зарыдать. Как в детстве, когда обижали.

— Мама...

— Илья, закрыли тему. За-кры-ли.

И он услышал теперь, что это не спокойствие в ее голосе, а что-то страшное. Если настаивать, то мама. Что вот сейчас грань для нее. Еще одно не то слово, и она совершит.

— Закрыли, — сказал он и вылез из Филки.

А Настя встретила новостью:

— Знаете, что в интернете прочитала? Образовательный кредит возобновили!

— Да ты что?.. Правда?.. Илья, ты слышишь?.. Надо условия как следует изучить. Илья?

— Да, да, слышу. Отлично.

Три года впереди мгновенно посветлели, стали осязаемей, прочней. Конечно, продолжатся ползанья на Филке по Золотым долинам, поездки на рынок, экономия каждого рубля. Или не продолжатся? Для него, по крайней мере. Но не с таким надрывом, наверно. Деньги за учебу будут платить другие. Банк, государство?.. Сейчас это не важно. Главное — будут платить. И он может не приезжать сюда. Устраиваться на лето куда-нибудь в «КФС» или в «Яндекс-еду». На жратву хватит. И во время учебного года тоже.

Не приезжать. И про Валю забыть. Не забыть, а оставить здесь. В Кобальте, который с каждым мгновением все сильнее превращался в прошлое — вот он вокруг, но уже почти нереальный.

А Вале он ничем не обязан. И хорошо, что у них ничего не было.

Да, не приезжать. Звонить, благодарить, но не возвращаться. Сепарация.

Деньги потом придется вернуть. Возвращать. Но потом. Именно — потом. Надо еще дожить до этого «потом».