Помоги проекту - поделись книгой:
Папа несколько раз рассказывал, как в пятнадцать лет гонял на концерт группы «Зоопарк». Узнал случайно — тогда интернета и в помине не было — от вернувшегося из поездки одноклассника Лехи, что в столице соседней республики будет выступать «Зоопарк». А это почти пятьсот километров от их Кобальтогорска. Стал просить родителей, чтоб отпустили, дали денег на билеты. Родители не разрешили, хотя были каникулы. Бабушка, скорее всего, дед-то был добрей. И папа убежал. Взял скопленные рубли и поехал. «На попутках», — говорил как-то мечтательно. Илья уточнял: «Это автостопом?» — «Да. Правда, мы тогда этого слова не знали. На попутках. Один раз вот так вот сорвался. Получил, конечно, по мозгам, но.» Папа вздыхал, и ясно становилось, что эта поездка наверняка лучшее, что случилось в его жизни.
«Концерт в драмтеатре назначили. Большо-ой театр. На билеты нам с Лехой Бахаревым тика в тику хватило. Ни где ночевать потом, ни что есть, ни как обратно полтыщи кэмэ — даже думать не хотелось. Зал полный, но много пожилых, взрослых. Мало кто знал, что это за группа такая, думали, вроде Юрия Антонова — пришли вечер культурно провести. А тут на сцену выходит человек и говорит: „Пока ребята готовятся, я расскажу о нашем коллективе, о музыкальных новостях Ленинграда”. И, представляешь, достает сигарету и закуривает! Тогда с курением еще не так строго было, но все равно — чтобы взять и в театре закурить. Не в спектакле, а просто так. И тут кто-то из первых рядов: „Дайте и мне”. И через пять минут ползала дымит. Потом вышли музыканты и дали „Буги-вуги”. Я эту песню слышал уже — ее даже по телевизору крутили, и группа „Секрет” пела. Очень популярная была. Потом у музыкантов что-то сломалось, и Майк стал петь один, под гитару. Вот это были песни. Наждаком по сердцу. „Как хочется быть кем-то — миллионером, рок-звездой, святым, пророком, сумасшедшим или хотя бы самим собой... Самим собой? Это сложно.” Если бы не сломалось, наверняка бы не спел — продолжали бы быстрое гнать. А потом, когда наладили, Майк говорит: „Сейчас мы проведем эксперимент”. И под песню „Пригородный блюз” из пола прямо фонтаны огня. Ну, эта — пиротехника, файер-шоу. Я никогда на нормальных концертах не был и не видел нигде — видеосалон у нас позже открылся. И тут — такое. Просто фантастика какая- то. Минут сорок они отыграли, но так — без пауз почти, без этих разговоров между собой, со зрителями. Поток энергии сплошной. Да, получил я потом от мамы, да и отец, гм, не одобрил. Но не жалею, что съездил, не жалею. А потом в городе пластинку купил — „Белая полоса”. Песня там есть такая, „Отель под названием ‘Брак‘”. Очень страшная песня».
Илья быстро нашел в коробке эту пластинку. Подержал в руке. Проигрыватель в комнате стоял на видном месте — на этажерке. Но иголка давно была испорчена, новую же приобрести все оказывалось недосуг, да и где их сейчас продавали?..
Положив диск на стол, Илья вошел в интернет в телефоне, набрал название песни, нажал «Слушать». Спохватился, вставил наушники — не хватало всех перебудить.
Резкие, каждый как точка, аккорды, а следом — голос, усталый и брезгливый:
Здесь бегают дети и мешают спать.
Здесь некогда подумать, здесь нечего читать —
Зде-есь, в этом отеле под названием «Брак».
Он не слушал эту песню много лет, но оказалось, что помнит наизусть. Даже не стал дослушивать — она продолжала звучать внутри.
Но порой здесь все не так уж плохо — о, нет! —
Когда постираны рубашки и готов обед.
И так можно жить много-много лет... О, не-ет!
Да, страшная. Но почему папа о ней вспоминал каждый раз? Наверное, не давала покоя — очень страшная, потому что точная.
Проблемы бесспорны, но споры — беспроблемны.
Здесь всегда молчат, для разговоров нету темы...
Папин друг Леха Бахарев после школы уехал в Питер. Он отлично играл на гитаре, мечтал стать рок- музыкантом. И стал. Малоизвестным, этакой рабочей лошадкой, песчинкой. Рано умер. Но хоть отчасти воплотил свою мечту. Реализовал. Или был где-то неподалеку от этой реализации. А папа. Подчинился воле родителей и пошел в политех. Поступил в восемьдесят девятом, когда, говорят, еще было относительно нормально, а закончил, когда все развалилось, их комбинат, где ему предстояло работать, раскурочили. Стал вместе с родителями жить тем, что давала земля, их Золотые долины. В девяносто шестом женился, в девяносто девятом родился он, Илья, через пять лет Настя.
С мамой они никогда на его памяти не ругались, кажется, любили друг друга. Но это была такая любовь — тихая, без огня, какая-то. Любовь от безысходности, что ли.
Илья испугался этой мысли, стал отгонять, закрывать другими мыслями. А перед глазами возникла картинка из позапрошлого лета: папа сидит на пустом ведре рядом со входом на рынок — места за прилавками не нашлось, и он решил устроиться здесь, хотя в любой момент могли прийти менты или работники рынка и докопаться. Полил дождь, и Илья, возвращавшийся из магазина с крупой, сахаром в сумке, увидел папу под зонтиком. Вернее, зонтиком были укрыты товары — ягода, пучки, кисти, а на папу его уже не хватило. Волосы висели сосульками, вода текла по лицу, но папа словно не замечал ее — смотрел куда-то в одну точку. Бесконечно уныло так смотрел. Или невидяще, как слепой. Что он там видел?..
В середине августа навалилась самая страшная жара — без солнца. Мир превратился в теплицу, и деваться из этой теплицы было некуда.
Сбор ягоды — а подоспела лесная малина, пошла смородина, голубика — решили на несколько дней отложить. Нужно было нарвать ковыля для кистей, пока не пожелтел. Желтые кисти ценились меньше зеленых.
Папа выкатил Филку из гаража, и Илья неожиданно — ведь почти каждое утро наблюдал за этим действом — отметил, какая грустная, измученная у нее морда. Бампер обвис, словно стариковская челюсть, а круглые фары помутнели, как глаза у больного. Он подошел и погладил машину: «Потерпи, бедолажка, потерпи...»
Но что мог обещать? До чего потерпеть? Разве что до морозов? Там наступят несколько месяцев отдыха, хотя старение не остановится. Еще два-три года, и она наверняка развалится. Кузов, несмотря на борьбу с ржавчиной, понизу рыжеватый, истончившийся; каждая деталь поскрипывает, болтается. И папины ремонты не помогают. А механики на СТО — папа показывал им Филку в один из недавних приездов в город — только руками развели: медицина здесь бессильна.
Стоит все-таки купить новую машину. Вернее, не новую, а поновей, но тогда придется вырывать из скопленных денег приличную сумму. Да, считай, почти все заработанное уйдет на какую-нибудь древнюю, но еще бодрую «тойоту». И где гарантия, что она не рассыплется быстрее Филки.
Ковылем запастись нужно обязательно. Кисти покупали хоть и не помногу, но стабильно. В каждый приезд по одной-две, а весной, когда по традиции делали в квартирах ремонт, они приносили ощутимый доход.
Места давно разведаны, выбраны. Ковыль, наверное, из-за того, что рвали из года в год, рос на них чище, был крепче. Жесткие шероховатые проволочки торчали из земли, и если потянешь их, ухватив некрепко, разрежут кожу до мяса.
Да, рвать ковыль было искусством. Подходишь к очередной кочке, загребаешь одной рукой проволочки, пропуская по нескольку меж пальцев, а весь пучок крепко сжав в кулаке, и дергаешь. И бросаешь пучок травы на плечо другой руки, прижимаешь предплечьем. Держишь, как ребенка и одновременно наклоняешься к следующей кочке. Пропускаешь, сжимаешь, дергаешь. Бросаешь пучок к предыдущему.
Желательно не вырывать стебли с семенами-перьями — их потом придется выбирать — в кисти они не идут — и на это уходит много времени.
Как какие-то первобытные люди, папа, мама и Илья двигаются по степи и рвут, рвут, рвут этот ковыль. Когда набирается целый сноп, аккуратно кладут на землю. Начинают новый. Через несколько дней правая рука становится гладкой, отполированной — шершавые нити срезают мозоли.
Собранный ковыль раскладывают на полках в сарае. Чем меньше света, тем лучше — от солнца ковыль желтеет, а в темноте сохраняет приятный матово-зеленый цвет.
Полки специальные — широкие, со щелями, чтобы была вентиляция. Траве — хотя ковыль сложно называть травой, такой он жесткий, действительно, больше напоминающий проволоку или тугую веревку — надо подсохнуть, но не сильно. Пересохнет и станет ломаться во время вязки кистей.
Вяжет папа. У него есть широкий монтажный ремень, к которому прикреплен тросик с дощечкой-стременем на конце. Папа берет порцию очищенного Ильей или сестрой ковыля, стучит беловатыми основаниями по доске, выравнивает. Потом оборачивает тросик недалеко от верхушек, тянет ногу в стремени, сдавливает травины- проволочки. И связывает бечевкой. Следом выворачивает ковыль — вот здесь нужно, чтобы он не ломался — получается шишка с отверстием по центру. Это напоминает женскую прическу. В отверстие перед побелкой вставят черенок.
Вокруг шишки ковыль вновь захлестывает тросик. Папа тянет ногу — образуется углубление для бечевки. Крепкие узлы, тросик ослабляется, кисть почти готова. Нужно топором выровнять конец — лучше с одного раза, чтобы получилось без ступенек. Ведь при побелке ковыль должен ползти по стене или потолку ровно, иначе получатся разводы, мадежи.
Теперь кистей заготавливают не очень много — спрос не тот, что в советское время. Но все равно находятся, не переводятся, слава богу, те, кто предпочитает белить ими, а не при помощи всяких пульверизаторов и валиков...
Наверное, из-за жары рвать ковыль в этом году было особенно тяжело. А может, из-за настроения. Обливаешься едким потом, отмахиваешься головой, как лошадь, от слепней, мошки, срываешь пучок за пучком, и после пятишести говоришь себе мысленно: «Сто рублей». И что эти сто рублей?.. Да ведь сколько еще работы впереди, сколько километров на полуживой Филке до рынка, и там — то ли купят, то ли не купят. Им чаще всего везет, а ведь можно и бензин не окупить.
Возвращались домой выжатыми, измочаленными. Из последних сил раскладывали ковыль, запихивали в себя еду, кое-как умывались и падали на кровати. Ночью на улице свежело, и жара лезла в дома. В них становилось невыносимо даже несмотря на открытые окна.
Пальцы правой руки сгибались с болью, какими-то щелчками, спину ломило, в голове гудело. А утром нужно снова садиться в машину и ехать. А как иначе? Никто и эти несчастные сто рублей не возьмет и не принесет.
Как бы ни уставали, на обратном пути с ковыля по нескольку раз останавливались в лесу. Смотрели грибы. Не просто из любопытства или чтоб набрать себе на жареху или в суп. Грибы тоже были существенной долей заработка. Если урождались.
В их области с лесами было неважно — из города, расположенного хоть и на берегу реки, до ближайшего соснового бора километров сорок, до тайги — под семьдесят. Так просто, взяв ведро, не отправишься. Да и многие другие поселения, в отличие от их Кобальтогорска, находились в степи, в безлесых горах.
А грибы люди любили. Покупали и свежие, и соленые, маринованные. И если ценам, например, на укроп или огурцы удивлялись, могли и возмутиться, пробовали торговаться, то с грибами было проще — деньги выкладывали без разговоров и гримас: лакомство не стоит дешево.
Обычно первая волна маслят высыпала на исходе июня, потом же почти на месяц наступало затишье. Встречались редкие обабки, одиночные рыжики, попадались свинухи, сыроежки, моховики, которые мало кто брал. А с первых чисел августа начиналась настоящая грибная страда. Опять же — если погода способствовала.
В этом году июль и начало августа были относительно прохладные, почти без дождей. Этому радовались — жары нет, и огород не надо каждый день поливать, дожди мешают собирать ягоду, сено гноят, таежные проселки делают непроезжими. Потом стала давить жара, выпаривающая из всего живого и неживого влагу. Грибницы ссохлись, замерли.
И наконец наступил период дождей. Точнее, гроз.
Тучи медленно заваливали небо своими серыми телами, ветер там, наверху, сбивал их в тяжелую, плотную массу. И из серой эта масса превращалась в коричневато-зеленое, заполнившее все небо от горизонта до горизонта поле.
Это было редкое и грандиозное зрелище. Обычно гроза откуда-то приходила, а тут рождалась над головой. Там клубилось, кипело, тяжко ворочалось.
Впрочем, наблюдали немногие — большинство металось по дворам и огородам, накрывало посадки чем только можно. Боялись града.
И вот наступала тишина. Все смолкало, и становилось жутко. Оказывается, в мире столько звуков, на которые не обращаешь внимания. Кто-то вечно жужжит, пищит, лает, квохчет. А тут — обрывалось, словно нажимали кнопку «стоп». Тихо. И ты сам оторопело замираешь. Стоишь и не можешь сдвинуться с места. Лишь прислушиваешься и ждешь.
Но это продолжалось минуту. Вот, еще в застывшем, мертвом воздухе, начинали шипеть листья берез и осин, а еще через несколько секунд возникал ветер. Здесь, под родившейся тучей, он был беспорядочный, какой-то кружащийся. Наверное, так появляются вихри, смерчи, торнадо.
Ветер поднимает с земли обрывки бумаги, сухую траву, пакеты и окурки и несет вверх, словно кормит тучу. Собирает с земли мусор, отправляет его на небо. Отправляет туда и жару — резко становится почти по-зимнему
холодно...
Со звоном и оттяжкой, будто свалили с высокого кузова длинные свежие доски, рвет уши гром. Режет чернозеленое небо молния. И снова гром, и снова молния. Над самым поселком, над головами непопрятавшихся людей. Но вот самые смелые бегут в укрытия. Не от града или дождя, а от молний.
Смотрят из окон, из-под навесов туда, куда жалят изломанные белые стрелы и шепчут:
— Господи, сухая гроза... Господи, господи...
Вспышек и дыма нет. Слава богу. Тайга подступает близко к поселку — начнется пожар, может захлестнуть и их.
Туча, как огромный корабль пришельцев, сдвигается, начинает медленно ползти, продолжая кипеть, грохотать, пускать молнии. На краю неба появляется узенькая голубая полоска. Она растет, расширяется. Вырывается на свободу солнце, и через полчаса словно ничего не было — ни долгих часов рождения тучи, ни многих дней марева, укутавшего эти места тепличной жарой. И возвращаются жужжание, стрекотание, лай, писки. Победно кукарекают по поселку петухи.
Пожившие люди знают: вёдро ненадолго. Туча ушла, но скоро она прохудится, ее разорвут ветры на много частей, и эти части будут метаться по небу, поливая землю ливнями или посыпая градом, а потом остатки расползутся хмарью и истекут мелкими, долгими, тоскливыми дождями. После них падут туманы, рассветы станут зябкие, неуютные. И полезут грибы.
12
Снова солнце, но оно другое — оно сушит, а не печет. Воздух изменился, и даже не знающие стихотворение целиком, не помнящие, кто автор, часто вспоминают строчку: «Весь день стоит как бы хрустальный».
Да, что-то каждый год меняется в природе под конец августа. Необъяснимо, но так, что понимаешь — лето кончилось. Лето кончилось, а осень еще не наступила. Или наступила та, которую Тютчев назвал «первоначальной». Первоначальная осень.
Мозг заставляет спешить — ведь надо еще так много успеть до холодов, до снега, душа же требует остановиться или хотя бы замедлиться, не копошиться. Посидеть, посозерцать, подумать. И этот как бы хрусталь удерживает от суеты.
Все устало, все хочет покоя и дремы. Или умирания. Перезревшие травы клонятся к земле, начинают сохнуть, открывают свои коробочки с семенами; мухи так настырно лезут к людям, будто хотят, чтоб их скорее прихлопнули; комары пищат над ухом, но уже почти не кусают — вода становится холодной, потомство вывести вряд ли успеется.
Погудины уже далеко не каждый день отправлялись собирать грибы и ягоды или в город на продажу, хотя денег на оплату осеннего семестра еще не заработали. Оставалось тысяч десять плюс Илье на житье... Надеялись на бабушку.
Два месяца изматывающего труда, примерно тридцать поездок в лес и около тридцати на рынок — и все равно не хватает.
Конечно, немалая часть денег ушла на бензин, на еду, кое-что покупали из одежды, зерно курам. Но так или иначе результат ничтожный, оскорбительный какой-то. И Илья хотел, чтобы бабушка взяла и не дала эти несчастные бумажки. И тогда бы он с полным правом сказал: «Давайте я возьму академ. Переждем. Может, наладится. И потом продолжу. В армию схожу — Колька сходил, и ничего».
С Колькой встретились за эти два месяца считаные разы. Да и то случайно, кроме первого раза. Поговорить толком не получалось — не вязались разговоры. Посидеть, сходить куда-нибудь не было времени и желания. Стояли друг напротив друга, пока Колька выкуривал сигарету, вяло перебрасывались вымученными фразами о погоде, о делах; о Колькиной идее стать контрактником речь не заводилась.
Так же изредка встречаются на улице и не знают, о чем говорить, их отцы, которые уже не помнят, что можно сходить в Дом культуры на дискотеку, выпить в кафешке, что есть, в конце концов, другие женщины, кроме их жен. Не изменять, конечно, но позаигрывать, покрасоваться... А у Кольки с Ильей не только жен нет, но и настоящих подруг. До этого лета Илья был уверен, что его подруга и будущая жена Валя. И может, если бы она взяла и пришла, потребовала ответить, кто они друг для друга, он был сжал ее в объятиях и сказал: мы муж и жена. И повез бы ее в ЗАГС.
Понимал, не Вале нужно делать этот шаг, не женщины его должны делать. Но он не мог. Прошлым летом был почти готов, и зимой, и нынче, в первый вечер как приехал, а вот сейчас уже нет. Валя медленно удалялась, растворялась. И все отчетливей проступали одногрупницы, девушки с других потоков и курсов. Он хотел бросить универ и в то же время все чаще вспоминал о нем. Вернее, о том мире, в каком прожил два года, о тамошних людях.
Огород увядал. Листья огурцов превращались из зеленых лопухов в ломкий папирус, капуста побелела, вилк
Как-то, проходя мимо Колькиного дома, Илья увидел в щель забора: вся семья окружила огромную кучу картошки во дворе. Сортируют, какую в зиму, какую на осень, какую скотине. Стукают клубни о ведра, а люди молчат. Что говорить? — привычное занятие, ежегодное дело, почти обряд. Вспомнились слова Кольки: посадить, чтобы тяпать, потом выкопать и есть, чтобы весной посадить и снова тяпать, чтобы есть. И так тоскливо стало, жалко и Кольку, и семью его, и свою семью, и себя.
Последний раз с урожаем Золотых долин поехали на рынок в воскресенье двадцать пятого. Конечно, родители будут ездить еще, но для Ильи сезон кончался. Завтра-послезавтра сборы, заодно последние дела по хозяйству, а в среду утренним автобусом (или с родителями, если они наберут товара) он отправится в город, там пересадка, весь день путь до ближайшей железнодорожной станции. Дальше — сутки в поезде. И пять месяцев не здесь.
Билет на поезд уже куплен, хотя Илья до последнего тянул, все собираясь завести и откладывая разговор. В итоге решил, что не надо, нельзя заикаться о том, чтобы остановить учебу. Решил: «Окончу три курса и скажу. Будет неполное высшее, это уже что-то. После третьего легче восстановиться. А как сейчас? Действительно, это их убьет. Мама и так какие-то таблетки постоянно глотает.»
Накануне два дня собирали бруснику. Ездили с ночевкой, в дальние лога. Ягода там поспевала позже, чем на вырубках и палах, но была раза в два-три крупнее. Некоторая с горошину. Так что пришлось бродить, искать пятачки с редким лесом, куда достает солнце.
Бруснику Илья собирать любил. Не руками — руками замучаешься, — а гребком, великим изобретением человечества. Гребок, набирушка, грабилка. Это такой совок с деревянным или жестяным, а теперь и пластмассовым — Илья видел в магазинах — контейнером и десятком стальных зубцов на концах. Поддеваешь кустик брусники и сдергиваешь ягоды в контейнер. Листья у брусники еще крепкие, их попадает внутрь мало. Но есть. Так что потом нужно откатывать вручную или провеивать при помощи фена.
Ночевали в машине. Тесноту не успели почувствовать, уснули под верблюжьими одеялами почти сразу. Утром было холодновато, развели костер, пока вскипал чайник, сидели в заведенной Филке. Выбралось солнце, и сразу потеплело. Разбрелись с ведрами и гребками до обеда.
За два дня набрали целый багажник. Еще и грибов нахватали.
Брусника хороша тем, что можно не спешить с продажей и заготовкой на зиму. Да и заготовки она особой не требует. Варенье из нее в их краях почти не делают, а просто пересыпают сахаром. Потом до весны используют то в пироги, то для морса, то просто так едят.
Повезли почти всю — несколько ящиков. Не надеялись, что раскупят — брусники наверняка сейчас навалом, — но вдруг. У них-то вон какая крупная.
Снова распределились по разным частям рынка. Не без труда Илье удалось найти место. Его, правда, загораживала целая стена из разных приправ, сухих супов, черемуховой муки, специй. Чтоб обратить на себя внимание, пришлось поставить ведро с ягодой на землю перед прилавком, прикрепить к нему бумажку с крупной, написанной красным маркером рекламкой: «Брусника таежная. Дешево!»
Не очень-то помогало. Некоторые доходили, как-то сонно смотрели на ведро, на ящики, на литровые, двухлитровые банки с ягодой. Разворачивались и брели обратно. Хотелось надеяться, к ведрам и ящикам папы или мамы. Вот сравнили, оценили и купят у кого-нибудь из них...
За полдня Илья наторговал всего на триста пятьдесят рублей. За это время съел сосиску в тесте, пирожок с ревенем, выпил стакан кофе — купил у разносчицы, — потратил сто десять. Настроение было не очень. И потому обрадовался знакомому лицу — сначала именно ему обрадовался, словно засветившемуся теплым огоньком среди чужих, незнакомых. Потом уже сообразил, что это Зоя Викторовна, учительница-пенсионерка.
Заулыбался, даже махнул рукой. Не зовя, а так. Приветствуя, наверно.
Зоя Викторовна заметила, кивнула. Медленно, опираясь на палочку, подошла.
— Что, по торговой линии пошел?
— Да нет. — Илье стало неловко от ее тона. — На учебу зарабатываю.
— А-а, ну да, ну да. Теперь же все платники.
— Не все. Баллов не хватило, а мест бюджетных мало.
Зоя Викторовна покачала головой. Смотрела на Илью пристально и осуждающе.
— А не боишься? — спросила тихо.
— Что не боюсь?
— Ну это, продавать? Нельзя ведь. Зараженное.
— Нигде не встречал, что нельзя. А я не говорю, откуда.
— Ну да, ну да. И почем ведро?
— Восемьсот рублей.
— Это десять литров оно? М-м, не для каждого, не для каждого.
— Но ведь собрать ее надо, — Илья стал оправдываться, — а это труд, вы ведь знаете.
— Я? Я не знаю. Когда силы были — я тетрадки проверяла, к урокам готовилась, здоровье теряла, нервы. И в итоге что? Хожу вот как. каждый шаг считаю. А ученики по рынкам стоят. И на родителей твоих полюбовалась. Они вон тоже. И для чего учила? А, — вздох, перешедший в стон, — толку-то объяснять. Не поймете.
— А что делать?
— Да ничего. Торгуйте... Не продашь — ко мне вечером зайдите, куплю ведерко. Что уж.
Зоя Викторовна поковыляла дальше.
— Спасибо. — Вместо копящегося раздражения Илью окатило благодарностью. — Может, вас довезти? Мы часов в пять примерно поедем.
— Да нет, не надо. Есть кому.
Поделиться книгой: