Она не хотела быть с ним жестокой. Она видела, он был не такой, как все. Значит, действительно пострадал в детстве из-за любви. Ах, мальчик, скинуть бы действительно пятнадцать лет! Как тогда, в юности, ей не хватало кого-нибудь, похожего на него! Может быть, все могло бы получиться именно с ним. Он вырос бы мужчиной. Не нужен ей был бы тогда ни самовлюбленный делец Алексей Фомин, ни умный, добрый, но охочий до чужих юбок Славик Серов. Ее отец танцевал бы свадьбе. А теперь поезд ушел. Надо выкинуть из головы глупые мысли. Еще не хватало испортить жизнь этому мальчику.

А «мальчик» между тем заявил:

— При чем тут ваш муж? Вы вечно одна. Вы, как льдинка, всегда боитесь упасть и разбиться. Как вот эта белая фарфоровая чашка. Смотрите, я чуть-чуть подтолкну ее, и она разлетится на мелкие куски!

— Поставьте чашку на место!

— Да вас во всем институте, кроме меня, любит еще только один человек, это Ни рыба ни мясо! Но он уже стар, ему семьдесят лет. Вам ведь хорошо и спокойно только с ним! Я давно это вижу!

— Откуда?

— Наблюдал тысячу раз! Когда вы сидите с ним рядом, на совещаниях ли, на банкетах, у вас совсем другое лицо! Как у маленькой девочки, когда она сидит рядом с добрым папой! Я один раз даже видел, что он держал вас за руку! Наталья Васильевна нахмурилась, рассердилась.

— Ну хватит, Женя! Вы болтаете глупости! Со временем вся ваша блажь пройдет, и тогда возвращайтесь работать! Знайте, что я всегда вас возьму. Из всех молодых людей, что здесь работали, вы действительно мой самый лучший, самый талантливый ученик!

Он в исступлении чуть не звезданул стулом об стенку. Но сдержался. Лишь отшвырнул его и быстрыми шагами подошел к Наташе.

— Я хочу, чтобы вы поняли — я уже взрослый! Я окончил институт! И вы больше мне не преподаватель! Вы для меня — женщина! — И с этими словами он быстро наклонился над ней и, обняв ее крепко, припечатал к стулу мальчишеским, напористым поцелуем. И, хлопнув дверью, ушел.

Наталья Васильевна же, деланно похлопав глазами, по любимой привычке усмехнулась и небрежно повела плечом.

— Пора убирать с морды тоску! — сказала она себе. — А то вот попала в глупое положение! — Она тряхиула головой и приняла такой вид, будто читала последний журнал «Immunology». За обложкой этих журналов она всю жизнь прятала свою душу. Но некоторые Женины слова запали ей в память.

А однажды вправду случился вечер, когда ему показалось, что в их отношениях произошел перелом. Этот вечер он называл в своей памяти длинно: «Вечер, когда она после занятий в библиотеке попросила проводить ее домой и мы в парке кормили белок». Была еще одна встреча на юге. Но о той он старался не думать. Она случилась уже потом, когда он был в армии, и была сопряжена с обманом. Обман он давно простил, понял, что по-другому и быть не могло, но весь тот день и последующую за ним ночь помнил плохо. Настолько они были сумбурны и фантастичны. А вот прогулку в парке он помнил отчетливо и по сей день. Больше того, испытывал парком всех своих знакомых девушек. Водил их на то самое место, смотрел, как они себя поведут, прислушивался, не екнет ли его сердце. Но с девушками его сердце молчало, а ум сожалел, что вместо девушек нет с ним рядом его Натальи Васильевны. Не было у его знакомых девушек ни таких манер, ни простоты и изящества в разговоре. Были розовые мордашки, остренькие грудки, кругленькие попки, но похожей на Наталью Васильевну не было. Ну что ж тут было делать, где же ему взять вторую такую?

Он стал приглядываться к тем, что постарше. Он смотрел на женщин возраста Наташи в метро, в магазинах, в театре. Все равно это было не то. Те были еще хуже молоденьких — грубые, безразличные, усталые, озабоченные. Однажды он случайно попал на модную выставку в салоне. Выставлялись антикварные вещи. Но он смотрел не на вещи, на женщин. Их лица не были ни грубыми, ни усталыми. Но Женю поразило, что у них был такой вид, будто их только что купили или, наоборот, выставили на продажу. Это были холеные, красивые, надменные лица. Но на всех было только два выражения: они либо желали денег, либо чувствовали скуку от их избытка. Это было еще хуже, чем в метро. Он ушел с выставки, слонялся по старым московским улицам и вспоминал Наташино лицо, когда она что-нибудь писала, или разговаривала с больными, или смеялась с сотрудниками. Такого заинтересованного, нежного, одухотворенного лица не было ни у кого в мире. Но больше всего он любил наблюдать за ней, когда она работала в библиотеке. Она не пользовалась компьютером, не гуляла по Интернету. Часто она сидела в их институтской библиотеке. Однажды она призналась ему, что еще в молодости, когда испытывала недостижимую любовь к одному человеку, она лечилась от нее в библиотеке.

— И вам помогло? — спросил ее Женя.

— А как же! И вам советую, — засмеялась она.

Он мог бы сделать ей любую ксерокопию, через девочек, работающих в библиотеке, притащить всю литературу, какая только была, в кабинет. Но она не просила. Любила сама работать в зале. Он тогда садился неподалеку, так, чтобы она не заметила, и украдкой наблюдал за ней. Она могла читать какую-нибудь статью и улыбаться. Или бережно, с любовью поглаживать страницы. Терпеливо и аккуратно на протяжении многих лет она составляла библиографию. Эти карточки и сейчас были перед ним, сложенные по разделам в специально сделанных для нее ящиках.

В тот день, который он помнил и называл так длинно, из библиотеки они пошли вместе. Она сама пригласила его проводить ее, у нее была тяжелая сумка с книжками, которые она попросила домой на пару вечеров. Он рассказывал ей всякую чепуху, размахивал руками и чуть не свалился в люк. Она хохотала, а после люка взяла его под руку своей маленькой ручкой в перчатке и сказала, что он не должен так рисковать собой, что он еще может принести пользу науке. А потом они вошли в парк, было еще светло, мягкое осеннее солнце освещало стволы деревьев, а под ногами расстилался золотистый ковер. Он тогда только и вспомнил, что у него есть с собой фотоаппарат. Она встала под дерево и зачем-то раскрыла зонтик. Сказала, что капли, еще державшиеся на ветках после дождя, могут испортить прическу. На самом-то деле зонтик она раскрыла затем, чтобы он выгодно подсветил ее лицо. Зонтик был в цвет осени — желто-оранжевый с синей каймой. Ее лицо будто покрылось золотой пудрой. Он собрал ей букет кленовых листьев, и фотография получилась хоть в «Elle». Он потом сделал их две. Одну, большую, подарил ей на память, и она даже сказала, что поместит ее в рамку и поставит на свой стол в кабинете. А другую он сделал совсем маленькую и всегда носил с собой в записной книжке. Большую фотографию он, кстати, позже никогда у нее не видел, а спросить, где она, стеснялся.

Он помнил, как они медленно брели по дорожкам, потом остановились. По стволу сосны к Наташе спустились две худенькие серые белки. Несмотря на осень, они, видимо, были голодны и ждали подачки. Наташа достала из сумки пестрый пакетик с орешками и насыпала орешки на пенек. Белки, будто ждали специально, стали хватать с мокрого еще среза корм и грызли орешки, придерживая жадно лапками. Потом они быстро скрылись куда-то вверх, по стволам, между ветками.

— Совсем как люди, — заметила Наташа. — Схватят кусок — и бежать!

И тут он опять серьезно и торжественно встал перед ней и сказал сакраментальную фразу:

— Наталья Васильевна, я вас люблю!

Она не смутилась, не засмеялась. Просто сказала:

— Ну и хорошо! — Взяла его под руку и повела дальше, через парк, к ее дому. И он шел как чурбан, не в силах ни остановиться, ни сказать что-нибудь, ни даже просто посмотреть на нее. С каждым ее шагом он знал уже, что скоро эта прогулка закончится и его любовь уйдет от него, скроется за завесой двери и будет принадлежать чужому мужчине.

К чему и говорить, что с любой из девчонок он вел бы себя не так.

У подъезда она помахала рукой и ушла. Назавтра Женя, набравшись решимости, вошел в ее кабинет с намерением поцеловать ее во что бы то ни стало, но она была уже совсем другая. Занятая, строгая, равнодушная. Она ясно дала понять, что продолжения не будет, и он обиделся и ушел. И не приходил в лабораторию целый месяц. А потом его вызвали в военкомат и предложили на два года уйти в армию. Он не долго думая согласился, надеясь тогда, что все забудет — Наталью Васильевну, Москву, институт, всю эту чертову науку, будет простым врачом, как все, будет пить спирт, делать деньги и в конце концов женится на какой-нибудь приволжской девчонке… Он еще не знал, что нельзя изменить натуру. Женя хотел быть как все. Без романтических бредней, без стремления к совершенству. Но у него это не получилось. В чем-то он, видимо, был похож на Наталью Васильевну…

Но это было так давно! Если бы он мог теперь вернуть все назад… Он потерял в армии целых два года! Да он был бы рад просто смотреть на нее из-за угла, почитая за счастье, что изредка она его вообще замечает и обращается к нему за каким-нибудь пустяком. А теперь он чувствовал, что он где-то рядом с догадкой. С той самой догадкой, которая могла бы приблизить его к ней. Наблюдая ее больных, он видел — у нее получались очень интересные результаты. Но, как он понял, она тоже двигалась в своих исследованиях интуитивно, не знала, каким будет следующий шаг, на что она может рассчитывать дальше. Он понимал, что пока она никому не докладывала о своих разработках. Ничего не афишировала, действовала на свой страх и риск. Больных отбирала только тех, кто был согласен рискнуть, кому нечего было терять. Он понял, что и в работе она была одинока. То, что было отработано, уже не приносило ей интереса как ученому, приносило только деньги. Теперь он понимал, что именно он, преданный бесконечно, мог бы принести ей настоящую пользу. Но как, к сожалению, много стерлось из памяти, пока он болтался в приволжских степях! Какой срок в его жизни два года! Вот ведь как все повернулась! Он ничего не забыл, ни на что не обижался и любил ее еще сильнее, особенно после того незабываемого дня, который они вместе провели на море. И теперь он сидел перед грудой бумаг, надеясь на чудо, обожая голос, который даже в ее отсутствие звучал у него в ушах, и саму ауру, чувствующуюся везде, где она хоть один раз бывала. Наташа постоянно жила в Жениной памяти. И сейчас, когда, наверное, она весело танцевала на банкете, он с новыми силами взялся за таблицы с результатами лечения больных и на одном из листков бумаги машинально написал:

«Я люблю вас, Наталья Васильевна!»

И даже не заметив того, что написал, погрузился в работу теперь уже с одной-единственной мыслью: он должен бороться! За нее, за себя, за ее больных.

13

Алексей есть не хотел, но, чтобы поддержать Наташу, тоже выбрал креветки.

Ресторан потихоньку заполнялся людьми. Ему захотелось отгородиться от зала. На специальном столике в углу стояла огромная серо-желтая ваза с какими-то странными ветками, засушенными бутонами цветов, пучками синей травы и бог знает с чем еще. Он пододвинул столик к себе, и они оказались под сенью фантастического сада, скрытые от посторонних глаз толстыми боками керамической вазы.

Принесли креветки, и Алексей заметил, что Наташа посмотрела на них с удовольствием.

— Любишь креветки? — ласково спросил он.

— Моя слабость, — смущенно улыбнулась она и сбрызнула розоватые комочки лимонным соком.

Он вдруг вспомнил, что ему всегда нравился ее голос. Спокойный и нежный, с грудными переливами, теперь он действительно волновал его. И вдруг Наташа неожиданно прошептала ему на ухо, чисто по-детски, как воспитанный, но немножко расшалившийся ребенок:

— А дай твоих попробовать! Вдруг окажется, что они вкуснее!

Он засмеялся и подцепил ей на вилку сразу две креветки.

— Проголодалась?

Она аккуратно, но быстро слизнула кусочек ароматного креветочного мяса, при этом он заметил самый кончик ее высунувшегося на миг языка. Он подумал, что его жена никогда бы так не сделала. В ресторанах она всегда держалась надменно, изображая из себя светскую даму. А Наташа, это сразу было видно, никого из себя не строила, ни на кого не смотрела. В этом, собственно, и заключалось обаяние общения с ней, что, находясь с собеседником, она будто существовала только для него. Он еще протянул ей креветок. Случайно или нарочно ее маленький язычок коснулся его пальца? Алексею показалось, что от руки дальше по всему его телу пошел ток.

«Вот глупость! — подумал он. — Жил без нее столько лет, почти не вспоминал, а теперь вот случайно встретились, и я ее снова хочу, как тогда, в ее маленькой комнатке в городе на Волге!» Или еще раньше, когда они поехали сплавляться на лодке вниз по реке и он почувствовал на своих ногах ее узкие прохладные ступни.

Он вспомнил свои романы. Все девушки (не напрасно Алена ревновала) с ним вместе работали. Все были хорошенькие и внешне разные, но все вместе как-то неуловимо и до странности напоминали Алену. Все быстро приелись. Кроме того, его постоянно раздражала опасность подхватить какую-нибудь болезнь. Все приключения закончились к десятому году его брака. Ни с кем не было ничего нового. Потом он перестал находить особое удовольствие в сексе вообще. Жизнь его стала сложнее, нервотрепка усилилась, и ночи он стал проводить как машина.

Нельзя сказать, что Алена не старалась. Он ценил ее. Она покупала красивое белье, делала прически, обливалась духами. У нее имелось много достоинств. Она была хорошенькая, молодая, хозяйственная, но все-таки ему было с ней скучно. В последнее время, он четко это замечал, она возбуждала его механически, потому что знала — так надо для здоровья и прочной семейной жизни. Самому же ему стало больше нравиться смотреть на машины, чем на женщин. Он мог разглядывать автомобили часами. В каталогах, в салонах, на стоянках, на рынках, просто на улицах. Когда он купил себе первую подержанную иномарку, он балдел от нее больше, чем от женщины! Потом он все время менял машины, а женщин менять перестал, так как уже не видел в этом смысл. И если бы Алена искусственно не возбуждала его, вероятно, у них и не было бы их стандартного секса раз в неделю. Но иногда Алена, взбешенная его равнодушием, выходила из себя и бросалась на него с кулаками.

— Чего же ты хочешь, ведь мы с тобой вместе уже шестнадцать лет. Наша любовь уже по всем законам должна перейти в дружбу! — отшучивался он, но, видя, как темнеют от гнева у нее глаза, быстро добавлял: — Ну, милая, ты ведь знаешь, что никакой другой женщины мне не надо!

Алена успокаивалась на время, что стоило ему немалого труда. Она была ревнива. Иногда она по нескольку дней мешала ему спать по ночам. Часами могли продолжаться вопли и слезы. На следующий день после этих скандалов он ехал на Невский и что-нибудь этакое ей покупал — колечко ли с бриллиантом, выходной туалет или просто духи.

«А уж завтра без подарка точно не обойтись», — подумал Алексей усмехаясь. И опять неожиданно почувствовал острый приступ желания.

— Наташа, — сказал он и взял ее за руку, прислушался к себе. Рука была мягкая, узкая, прохладная. Возбуждение не проходило. У него быстро созрел план. Собственно, такой выход напрашивался сам собой. Он отвезет ее к себе в офис. Там есть все для ночлега — и мягкие диваны в его кабинете, и бар с прекрасным набором легких вин, отличная посуда в шкафу и даже душ в задней комнате. Душ был ему необходим, он очень любил принимать его даже по несколько раз в день. Вероятно, это было оттого, что ему все время казалось, что тело его недостаточно чисто. Ему казалось, что постоянно его преследует какой-то посторонний запах от собственного тела. Он часто нюхал ладони, одежду, пытаясь найти источник этого чужого запаха, но ничего не находил, однако постоянно принимал душ и обрызгивался одеколоном. Он как раз хотел посоветоваться об этом со знакомым врачом. Но сейчас нужно было узнать, починил ли вызванный им механик машину и как обстоят дела в офисе. Он извинился, достал телефон и, чтобы не кричать на весь зал, вышел во внутреннее фойе позвонить.

Наташе не хотелось слышать его разговор, но, повернувшись немного, она могла видеть Алексея через стеклянные двери. Он расхаживал по фойе среди керамических горшков с огромными растениями. Она видела, что разговор он ведет спокойно, по-деловому, но обратила внимание и на то, что он, на минуту перестав следить за собой, распустил до этого сдерживаемое, хорошо намеченное брюшко. Заодно отметила лысину, поросшую редким пухом бывших кудрей, и дважды округлившийся от жирка подбородок. Алексей заметил, что она глядит на него, и слегка махнул ей рукой, мол, все, уже заканчиваю.

«Очевидно, он что-то придумал», — пронеслось у Наташи в голове. Ведь женщины всегда чувствуют, когда они становятся желанны. Но любая его инициатива больше не входила в ее планы. Вот чего уж она не хотела, так это повторения давнишней истории — близких отношений, с его стороны не обязывающих ни к чему. Она уже этого нахлебалась. Наоборот, теперь ее задача заключалось в том, чтобы уйти спокойной и равнодушной. Продемонстрировала себя — и достаточно. Жаль, жену не удалось повидать. Ей было бы о чем тогда поразмышлять на досуге. Догадаться, отчего он все-таки выбрал не ее, Наташу, а другую женщину, и разобраться, хуже или лучше она. Помнится, лет двадцать назад она чуть не со слезами клялась поддерживать все его начинания и быть ему хорошей и верной женой, а теперь хочет только показать ему, как он был не прав, не оценив ее, Наташу, по достоинству. Дурацкая в общем-то идея! Какое ей должно быть теперь дело до него и до его жизни? И если бы не темный человек из снов, так и не стала бы она звонить и мучиться со всем этим. Но сны да еще пренебрежение Серова были истинным поводом, из-за которого, собственно, она и решилась позвонить. К чему обманывать себя, с поломкой машины можно было бы, вероятно, найти и другой выход. Но просто ей хотелось узнать, привлекательна ли она еще как женщина, обладает ли чисто внешними достоинствами, если не сказать чарами, может ли еще кого-нибудь околдовать, хоть, к примеру, старого друга? Воспоминание о нем ее постоянно тяготило. Она не могла быть действительно свободной, пока он не скажет ей то, о чем она думала многие годы. Она не любви дожидалась. Она дожидалась переоценки ценностей. Признания в неправоте. Машинальным движением Наташа раскрыла пудреницу. Ее лицо разгорелось пламенем возбуждения. Честолюбия, но не страсти. И, сознавая это, Наташа вздохнула.

Что за судьба? Завоевывать мужчину не любовью и преданностью, а умением, хитростью, терпением и расчетом. Неужели в мире есть женщины, которым любимые достаются просто так, без усилий, случайно? И действительно ли есть в этом элемент чистой случайности, или все-таки, чтобы удержать мужчину, у всех и всегда присутствует расчет — одному нужна хорошая хозяйка, другой все на свете отдаст за красоту, третий — за темперамент? И если темперамент подделать трудно, то с хозяйством и красотой справиться можно вполне.

Наташа поразмыслила еще.

Да зачем он ей сдался, этот мужчина? А также любой другой? Неужели нельзя быть в жизни просто самой собой? Ну не везет с мужчинами, так и черт с ними! Неужели нельзя без них? И с грустью констатировала: нельзя. Работает инстинкт, а без него теряется смысл законов природы. А против природы не попрешь, себе дороже.

И, сделав этот простой вывод, она будто сбросила тяжелый груз с плеч. Значит, нужно разбираться с этим «темным человеком», выкидывать его из головы, а дальше все пойдет само собой. В конце концов, она еще относительно молода и многое в жизни может перемениться!

Алексей куда-то отправился из фойе, очевидно, в туалет. Она поднесла к губам бокал с минеральной водой, отпила глоток. Вкусная вода! Ясная и холодная, словно ее мысли.

Наташе вспомнился выжженный августом двор ее родного дома в тот год, когда она вышла замуж за Серова. Никогда в жизни она не видела столько арбузов! Они огромными кучами были свалены прямо на тротуарах и продавались чуть не задаром, такой был на них урожай. Иногда хулиганистые мальчишки подбегали к кучам, хватали лежащий с краю арбуз побольше и с визгом и хохотом убегали. Их и не думали догонять. Продавцы только грозили издали им кулаками да лениво ругались. А мальчишки разбивали арбузы прямо об землю и впивались зубами в оголенную сладкую мякоть, и по их измазанным, возбужденным, пыльным мордашкам стекал ароматный и липкий сок. В тот год ей ужасно не везло в жизни. Лаос вспоминался теперь как сказочная страна. Честолюбивые планы остались пока только в мыслях.

Ее высокий покровитель уехал на четыре года в Женеву, и для нее это было так же далеко, как на Марс. Без него ее переезд в Москву был практически неосуществим. Застряла и докторская. У института не было ни желания, ни денег финансировать дорогой проект, а заниматься мелочью Наташа не видела смысла. Ее зажимали. Начальник, завкафедрой, с трудом, еле сдерживаясь, терпел у себя конкурентку. От предчувствия невозможности реализовать задуманное Наташа очень нервничала и была полубольна. Нерадостный это был год в ее жизни.

Родителям теперь было не до нее. То есть все, что отец с мамой делали, было как раз для нее — заботы о внучке, работа на даче, хлопоты по хозяйству. Но им уже было не до Наташиных переживаний по поводу плохо продвигающейся работы, неудачного замужества.

— Не дрейфь, дочка, как-нибудь образуется! — говорил Наташе отец, но утешения звучали поверхностно. Да это было и понятно — главное место в их жизни теперь занимала Катя. И если бы не приняли они на себя заботы о внучке не только без упрека, а с удовольствием, Наташе было бы очень стыдно, что она их так загрузила. Она, конечно, гораздо больше времени проводила бы тогда с Катей, но, естественно, работать на полную катушку в таком случае не смогла. И ничего бы не добилась. Поэтому родителям Наташа была очень благодарна. И в Лаос, между прочим, они ее тоже отпустили без звука. «Конечно, поезжай, доченька, — сказала тогда мама. — За Катюшку не беспокойся, поднимем, научим читать, подготовим в школу».

И выполнили свое обещание в тоже довольно непростые, особенно для периферийных городов, времена. Когда Наташа через год пребывания в Лаосе получила письмо с фотографиями, она расплакалась. С глянцевых листов на нее смотрела обаятельная, совсем взрослая девочка с агатовыми глазами и ямочками на щеках. Первоклассница. Ее дочь.

«Боже мой, — думала тогда Наташа, вытирая слезы. — Пока я буду здесь, дочь вырастет без меня!» Но единственным утешением Наташиным мыслям было то, что она сознавала: отец и мама были всегда, сколько она теперь помнила, вдвоем, вместе выполняли любую работу и отдыхали тоже вместе. То есть, как говорила Наташа, они жили жизнью прекрасной лебединой пары, никогда не ревнуя друг друга, никогда не ругаясь.

Но сразу после этих прекрасных, добрых мыслей в голову лезла другая — Злая, навязчивая — мысль. И как ее ни гнала Наташа, она возвращалась к ней снова и снова: «Они всегда вместе, но я-то одна! Почему, ну почему очень часто в семьях, где есть замечательные отцы, дочери не могут создать свою полноценную семью? Не потому ли, что всех мужчин, попадающихся им на жизненной дороге, они непременно сравнивают с папочкой?»

Однажды Наташа подумала: а хотела бы она жить с отцом на даче вместо мамы? Заниматься простыми делами, выращивать кабачки и астры, ездить на завод на работу и с нетерпением ждать конца недели, чтобы снова очутиться в зеленом раю?

Она даже засмеялась. Конечно же, нет! Мама и папа уже одно целое, они неразделимы! Вот где бы ей, Наташе, найти своего такого мужчину, она бы все тогда ему отдала!

А поскольку Наташа понимала, что такие браки, как у ее родителей, без сомнения, большая редкость и многим смертным недоступны, она и не надеялась уже найти себе спутника подобного отцу.

И она стала медленно погибать, находясь в плену обстоятельств, высасывающих ее силы и волю, будто паук высасывает муху. Сюда же до кучи пришлись и неприятности на работе в виде кордонов, препятствующих ее дальнейшим научным исследованиям, и подсиделки коллег-сотрудников, но самым главным все-таки было то, что не было в ее жизни такого мужчины, от которого она могла бы ждать пускай не материальной, но хотя бы моральной поддержки. Нужна была помощь извне.

В таком состоянии, совершенно, кстати, неожиданно для нее, ее и нашел Алексей Фомин. Его звонок раздался день в день через год после ее возвращения из Лаоса. Она пригласила его прийти вечером в гости. Ей было неловко, но она попросила отца и мать взять внучку и переночевать на даче.

— А кто придет-то? — спросили они, не привыкшие к таким просьбам дочери.

— Алеша Фомин, — сказала она таким голосом, будто время действия происходящего опять вернулось на несколько лет назад и хорошо знакомый им Алексей был, как и прежде, в их доме частый гость. Отец и мама переглянулись со значением и согласились. Мама даже успела испечь творожное печенье к чаю. Наташа видела, что мама неожиданно разволновалась. Ее волнение — передалось почему-то и ей.

Благодушный и пахнущий дорогим одеколоном ее старый приятель, как теперь у него повелось, довольно поздно появился в дверях ее квартиры с бутылкой шампанского и букетом цветов. Пройдя в комнату, он сел все в то же кресло, стоявшее на прежнем месте, осмотрелся. И через некоторое время после того, как он переступил порог, Наташа в его обращении к ней заметила неприятные покровительственные нотки. Он рассказывал ей о своих успехах в бизнесе и был очень вальяжен. Небрежно подливал ей шампанское. Развернул из шуршащей бумаги подарок — духи «Нина Риччи». Название звучало для нее фантастически. В те годы заведующие секциями в престижных магазинах душились «Клима», продавщицы за овощными прилавками благоухали «Сигнатюром», а советской интеллигенции доставались холодные ароматы Прибалтики, не лишенные, впрочем, определенного шарма. Наташа, во всяком случае, имела на своем скромном туалетном столике желтый флакончик «Дзинтарс».

С того прохладного утра, когда он молча вышел из ее квартиры последний раз, минуло аж четыре года. И вот он снова как ни в чем не бывало спокойно сидит в ее кресле в углу и рассказывает о своей жене, о ребенке, о Питере, и она, как всегда, с неизменной улыбкой слушает его, и кивает, и вставляет остроумные замечания, и пытается скрыть грусть в агатовых глазах. Машинально сплетая изящное кружево ответных слов, она думала о себе.

Что она и что он? Ей уже порядочно лет, а она все еще живет с родителями в своей маленькой комнатушке и фактически вместе с маленькой дочкой сидит на шее у отца. Дочка уже ходит в школу. Не сбылись ее планы переехать в Москву. Мать постарела и с трудом дорабатывает до пенсии. А она сама разрывается между научной лабораторией, рынком, лекционным залом, школьными уроками и очередями в магазинах за самым необходимым. И постоянно страдает от нехватки средств и невозможности пробиться в науке. А он, богатенький петербургский делец, приехал развлечься с никчемной, несостоявшейся провинциалкой. Ей стало противно и стыдно за ее мечты о том, как он будет большим ученым, конструктором, руководителем крупного конструкторского бюро, о том, что она тоже совершит мировое открытие…

Он взял со стола ее практикум, изданный на французском языке. Попробовал прочитать заголовок. И она увидела огонек удивления, мельком блеснувший в его глазах. Она разозлилась от постигшей ее явной несправедливости. Она вспомнила обожание в глазах ее маленьких, но очень старательных студентов, которые называли ее «молодая мадам», для которых она была вестником мира науки, единого для Запада и Востока. Она была не просто преподавателем, но кумиром — неравнодушная только к науке, оставляющая за бортом жизни погоню за тряпками и любовью, способная обсуждать шальные, быть может, проекты, но твердо верящая, что на свете есть только один бог, и бог этот — знание.

Она взяла себя в руки. Если теперь, в этот вечер она позволит его сытенькой благодушности подавить ее интеллект, она обесчестит всю свою жизнь. А он как раз вынул из кармана пластинку.

— Привез для тебя новую серию, ты любила когда-то оркестр Поля Мориа.

— Да, я любила. — Она повертела пластинку в руках. «Хабанера», «Венгерская рапсодия». А что на другой стороне? «Весенняя песня» Грига, «Адажио» Джиозотто… Фамилия Джио-зотто попалась ей в первый раз. — Поставим «Адажио».

Что он действительно любил — слушать ее голос и то, как она выражалась. Никто из его окружения так просто бы не сказал. Раздались бы какие-то смешки, замечания, реплики, пытающиеся привлечь внимание. А она сказала трогательно и просто: «Поставим „Адажио“», — и он с удовольствием улыбнулся ей в ответ.

Под музыку она начала рассказывать ему о Лаосе. О мокрых лианах после дождя, о пестром базаре, о жизни в посольстве, об осторожности и трусости людей, о смешных мелочах жизни и, как-то особенно нежно, о своей там работе. Потихоньку она развернула перед ним полный спектр тех проблем, над которыми бьются лучшие иммунологические умы. Так, ненавязчиво, под музыку, она прочитала ему целую лекцию о современных проблемах науки. Он слушал ее внимательно, но с улыбкой. Он знал, что она умела зажечь. Ему даже стало немного жаль, что вот она, женщина, занимается такими интересными вещами, а он перепродает старые иномарки и новые «Жигули» и испытывает радость, когда удается выгодно продать пригнанную из Финляндии кучу ржавого металлолома. Но, как следует оглядев ее бедную комнату, старые шторы, тонкий слой пыли, предательски лежащий на зеркале, он опомнился и решил, что с такой женщиной, как Наташа, ему вовсе не по дороге. Он подумал, что бы сказала она, если б увидела его с трудом добытую югославскую стенку, немецкую хрустальную люстру и хорошенькую молодую жену?

Наташа замолчала. Пока она рассказывала, он, как всегда, успел исчертить несколько листков забавными рожицами.

Еще несколько лет этаких трепыханий, думал он про нее, и без денежных инвестиций ее бешеный пыл увянет. Никому скоро ее наука не будет нужна. Финансирование все сокращается и, похоже, через несколько лет прекратится совсем. Что тогда она запоет и кому будет нужна со своими теориями? Безусловно, он прав, что так рьяно делает деньги. Вот сейчас строит дачу. Конечно, мещанство, но так хочется жить широко и комфортно! Надо быть реалистом. Он выпил шампанского. Конечно, она заслуживает уважения. Не каждая женщина, да и мужчина, может подняться над пошлой действительностью .

Ему захотелось подойти к ней, обнять и хоть таким образом приобщиться к своим юношеским честолюбивым мечтам что-нибудь этакое открыть или что-то построить. А она застыла как во сне, сидя за своей все той же, когда-то шикарной, а теперь уже старой, разбитой пишущей машинкой, и плечи ее были устало опущены. Он поднялся с кресла и обнял ее сзади. Интерес, желание, но не любовь, вызвали это легкое прикосновение. Она отвела его руку и встала. Глаза ее стали пусты, и он заметил, что нежность из них куда-то пропала.

— Уже шесть утра, — сказала она устало, — как тогда… А он и не вспомнил, когда это было — «тогда»… Забыл. Он попытался обнять ее крепче.

— Я не хочу. Уходи. — Он не услышал сомнений в коротких словах.

Как, его выгоняют? Его?! Он повернулся и вышел.

Ах сколько воли она собрала, чтобы так ему ответить! Но она не подстилка. Зачем он, добропорядочный и благополучный семьянин, в каждый свой приезд считает долгом отметиться у нее? Приобщиться к интеллектуальной жизни, а заодно и к ее постели? Еще неизвестно, что он и думает-то о ней. Если он ее хоть немного любит, неужели не видит, насколько ей плохо? Ведь она буквально погибает как личность. Еще годик-другой, и жизнь действительно сломает ее. Без денег, без научной поддержки, окруженная недоброжелателями, которые считают ее выскочкой, ей не выжить. А другая жизнь для нее не годится. И если Наташа дорога ему, он давно должен был принять какое-нибудь решение. Либо да, либо нет. Ведь видно, что ее отношение к нему остается в силе. Десять лет назад она просила его жениться на ней. Достаточно времени, чтобы понять и выбрать, с кем нужно рядом идти по жизни. Конечно, она тоже совершила ошибку с замужеством, но ведь Алексей первый ее отверг, а теперь ясно, что он был не вполне счастлив в семейной жизни. Довольные жизнью мужчины не ищут общества одной и той же женщины из года в год. Значит, тоже не все в порядке в городе на Неве. Бывают же случаи, люди соединяются через много лет, осознав, что довольно делать ошибки. Но Алексей не таков. Он стал слишком примитивен. Зациклился на материальных ценностях. Наверное, он всегда был таким, она просто не замечала. И поэтому для него в порядке вещей поступать с ней в духе завоевателя. Да, он ведет себя просто как эгоист.

Наташа стояла перед захлопнутой дверью и дрожала от возбуждения и прохлады. Она ругала себя за слабость. Ей пора перестать быть неопытной и глупой. Надеяться больше не на что. Он ушел навсегда, и их пути разошлись. Пора перестать относиться к нему как к близкому человеку. Он не любит ее, это ясно. И правильно она сделала, что отказалась от близости. Ей не нужны равнодушные ласки без всякой ответственности. Он должен был бы давно уж понять, что ей нужно только безоговорочное «с тобой навсегда».

Но несмотря на все свои правильные мысли, Наташа заревела прямо под дверью, как брошенная семиклассница. Ничего не поделать! Упущены годы. У нее дочь, у него сын. Он не будет ломать свой налаженный быт. И какая бы дура ни была его жена, вероятно, для него она лучше, чем Наташа. Она вытерла тыльной стороной руки слезы, вернулась в комнату и легла, свернувшись в постели комочком. До восьми оставалось еще полтора часа. Она не заснула, но, согревшись, встала с твердой душой и пошла на работу.

Через неделю наступило первое сентября. В этот день начинался учебный год и в школе, и в институте. Студентов больше не посылали собирать урожай. На вводную лекцию, первую в учебном году, по традиции собирались все преподаватели кафедры. Профессор сиял белоснежным крахмальным халатом и благодушной улыбкой. Ее коллеги сидели в первом ряду. Она опоздала, потому что попросила разрешения отвести дочку в школу. Второй класс — не первый, все прошло относительно спокойно, но море качающихся бантов, серебряный перезвон колокольчика в руках крошки с тревожным взглядом неожиданно умилили ее чуть не до слез. Ее девочка была покладиста и умна. Учительница ласково обняла ее по дороге в класс, и Наташа, успокоенная, помчалась на работу, на лекцию.

«Счастье в дочке. Все остальное — химеры. Выращу, выдам замуж, а сама с мамой и папой буду выращивать в огороде редиску и производить, как другие, по одной крошечной статье в год ради галочки и печатать на плохой бумаге отвратительным шрифтом в институтском сборнике».

С этими мыслями она, запыхавшись, миновала последний лестничный пролет и вывернула в коридор кафедры.

— Наташа, тебя спрашивает какой-то мужчина. — Попавшийся навстречу коллега ткнул двумя пальцами в сторону окна. Наташа, удивленная, повернулась и увидела, что в коридоре на подоконнике, худой и загорелый, сидит Вячеслав Сергеевич Серов собственной персоной с большой коробкой московских конфет и куклой в руках.

— С приездом! — сказала ему Наташа, но по глазам было видно, что его она никак не ожидала здесь встретить. — Вы что-то рано вернулись! По-моему, вы должны были остаться в Лаосе еще на один год.

Вячеслав Сергеевич помнил элегантную женщину в сером платье, с высокой прической, заколотой изысканным гребнем, а увидел перед собой зареванную девчонку с заплетенной сзади косой, в самовязаном свитере и джинсах, с перекинутой через плечо матерчатой сумкой. Та, что стояла сейчас перед ним, не имела ничего общего с далекой лаосской красавицей, тем не менее Славик Серов подумал, что приехал не зря. Та женщина была привлекательна, но отчужденно-далека. Эта, теперешняя, была вовсе не элегантна и явно нуждалась в ласке.

— Да-а, — протянул он насмешливо, глядя прямо в глаза этой неожиданно новой Наталье Нечаевой, — не блестяще, оказывается, идут дела у молодых и отважных ученых!

Наташа в ответ только махнула рукой. Ей вспомнились ее разговоры с Серовым, несбывшиеся честолюбивые планы, напоминавшие теперь хвастовство, и беспомощные слезы прямо-таки фонтаном брызнули из глаз.

— Каждый раз мы встречаемся с вами в потоках дождя! — Вячеслав Сергеевич спрыгнул с подоконника, притянул ее нежно к себе и стал вытирать платком мокрые щеки. — Прекратите реветь! Не все же время почивать на лаврах молодым ученым! Приходится и с трудностями бороться!

— Ох, простите меня! — Наташа и сама была не рада, что разревелась. Просто тут, в этот момент, свелось к одному все: и последняя встреча с Алешей Фоминым, и то, что задерживали зарплату, и то, что выглядела она сейчас совсем не так, как в Лаосе… — Не будем о грустном! Вы-то сами тут как оказались?

— Ну, я в Союзе уже давно. Меня ведь, как вы и предсказывали, быстро из-за границы вытурили за поведение, недостойное советского человека.

У Наташи высохли слезы.

— Вы все-таки что-то натворили?

— Да, деточка, пустяки. Переспал несколько раз с местными проститутками, выпил чуть больше, чем нужно, их отвратительной водки, рассказал несколько анекдотов — этого оказалось достаточно, чтобы туда, куда надо, пришла соответствующая телега.