Черная кровь ноября

Вышла, спотыкаясь о каждую ступеньку, и пошла куда глаза глядят, не обращая внимания на холодный ветер, назойливых котов и торговцев, и даже на аппетитные запахи от маленьких тележек с кефте, симитами и орехами в меду.

Ходила по улицам, пока в глазах не начало темнеть, а мысли, витавшие где-то высоко над ее головой – не спустились обратно и не встряхнули паникой – самолет!

Сколько времени?!

Во сколько вылет?!

Кристина крутнулась вокруг себя в надежде понять, где она, увидеть рельсы трамвая или хотя бы сувенирную лавку, где говорят по-английски. Но она забрела в какие-то совсем далекие кварталы, где вдоль улиц тянулись лишь беленые стены, из-за которых на улицу выглядывали апельсиновые и лимонные деревья, да лаяли собаки. Ни одного прохожего.

Она вытащила телефон – простой, кнопочный, и роуминг у нее тоже не подключен, так что даже не позвонить никому. Семь часов. А во сколько они прилетели? Почему она не спросила ни у кого во сколько рейс?

Неизвестно сколько километров Кристина прошла в своем забытьи, но мышцы намекали – слишком много, еще и бежать они уже не осилят.

Сердце трепыхалось в груди как бешеное – что делать, если она опоздает на рейс? И почему все повороты улицы заводят ее в еще большие тупики?

Когда в мире немых оград и брехливых собак наконец появился новый звук – рокот мотора, Кристина бросилась буквально под колеса машины и, глотая слова и буквы, путая к чертям все времена, попыталась объясниться с недоумевающим турком за рулем. Что-то такое он в итоге понял, потому что буркнул ей по-русски – «Садись!» и кивнул на место рядом.

Надо было в этот момент подумать о какой-то безопасности, о том, что неизвестно, куда он ее завезет, но в плотном коконе паники было уже не новых страхов.

И все время, пока они ехали – все-таки до аэропорта! – Кристина только и делала, что ловила за хвосты носящиеся по кругу мысли и усмиряла их.

Так и знала. Так и знала. Так и знала.

Турок высадил ее у международного терминала,отказался от попыток дать ему фунты, рубли и телефон – больше у Кристины ничего не было – и уехал, просто сделав доброе дело.

А она проскочила, не задержавшись, с колотящимся сердцем и опрокинутым лицом все кордоны, рванула к знакомому залу ожидания, и только на его пороге уже сумела остановиться, разом ослабнув от облегчения.

У гейта, где уже кучковалась очередь, ее ждала Людмила Сергеевна с выражением лица, не предвещающим ничего хорошего.

7. Ирн

– Привет, моя любовь…

Энн понравился, очень понравился голос, который раздался за ее спиной, но у него был слишком странный акцент. Наверняка один из этих восточных мигрантов, которые с детства умеют петь сладкие песни, а потом запихивают своих жен в мешок с прорезями для глаз и побивают камнями за попытку из него вылезти.

Поэтому поворачивалась она с раздражением:

– Мы еще закрыты! – она пришла на работу в маленькую шоколадную лавочку на полчаса пораньше, чтобы без помех выпить чая и стряхнуть вечную усталость от недосыпа. И снова улыбаться посетителям. Хэллоуин закончился, начинается Рождественский Ад, надо быть в пять раз веселее обычного.

Но едва ее взгляд схлестнулся со взглядом пронзительных зеленых глаз, все мысли схлынули, словно кто-то открыл шлюзы плотины. Мигом обмелели и высохли слова на языке, бесследно растворилось раздражение.

Энн подалась вперед, сделала несколько шагов к окликнувшему ее посетителю. Он выглядел… волшебно. Как городской сумасшедший, но как совершенно волшебный городской сумасшедший в венке из листьев и золотом плаще.

– Ты ведь откроешься мне, малышка Энни? – длинные пальцы скользнули по лицу девушки.

Энн с трудом подавила совершенно неуместное желание обнять их губами и пососать. Ей и так стоило бы оттолкнуть его и приказать выйти. И даже вызвать полицию… возможно. Потом. После того, как он перестанет пропускать ее волосы между своими пальцами и смотреть на ее лицо с таким восхищением…

– Что? – он, кажется, что-то спросил? Она забыла. Глаза цвета сочной травы… наверное, линзы. Он, возможно, один из актеров, что ставят сценки здесь на площади в праздники…

– Я говорю, отсоси мне, шлюшка Энни, и я покажу тебе такие волшебные дворцы, каких ты никогда не видела.

Что?!

Энн встряхнулась.

Но пальцы, которые только что были невероятно нежными, сжались, грубо сгребая ее волосы и опуская ее на колени. А другая рука, откинув плащ, под которым ничего не было, раздвинула ее губы. Она попыталась встать, закричать, но ее рот уже был занят.

– Ты хороший материал для гордой эльфийки, шлюшка Энни, – его голос по-прежнему ласкал слух, даже несмотря на то, что он с ней делал. – Если тут у вас все такие, у меня будет удачный день.

Энн почти задыхалась – ей еще не приходилось видеть настолько длинных приборов в своей жизни, хотя эпитет ей был подобран довольно справедливый.

Но когда она в очередной раз закашлялась, ее рот внезапно освободили, рывком за волосы подняли на ноги и зеленоглазый незнакомец вдруг припечатал ее губы жестоким укусом.

И оттолкнул.

Энн отлетела к стеллажам с шоколадными фигурками и сползла на пол.

Рядом с ее лицом улыбался эльф Санты в зеленом колпачке из марципана. Кровь из прокушенной губы капала на блузку, и Энн подставила ладонь. От изнасилования она очухается, а с шелка пятна уже не смыть.

Ирн с насмешкой наблюдал, как расширяются глаза девчонки, когда капающая ей на пальцы алая кровь превращается в золотистую пыльцу и разлетается облаком по лавке от изумленного выдоха. Оседает на шоколадных фигурках, на огромных шоколадных брусьях, завернутых в грубую бумагу, облепляет витрину изнутри, заставляя даже бледный предзимний свет солнца превратиться в июльский.

От неожиданности Энн опускает руку, и кровь течет струйкой по ее подбородку, по шее, ключице, затекает в ложбинку между грудями и уже там оборачивается золотом.

Энн пытается выгрести ее, но пыльца только въедается в ее кожу, расползается по ней, и та начинает слегка зудеть.

– Раздевайся, Энни, – мурлычет насмешливый голос. – Будет много интересного. А я пока навещу твоих соседок.

Колокольчик над дверью звякает, но Энн уже не до того – она пытается смахнуть пыльцу с себя, но та как намагниченная липнет к ней, ползет ниже, забираясь под одежду, и кожа зудит все сильнее.

Она и вправду начинает расстегивать блузку, совершенно наплевав на витрину от пола до потолка – ну и заметят, черт с ними! Когда он совал ей в рот свой член, никто не почесался!

Раздеться – это ошибка, Энн понимает это, когда золотая пыльца растекается по открытой коже почти мгновенно. Но зудит все сильнее, и Энн стягивает бюстгальтер, расстегивает юбку, чтобы почесать живот, а потом еще ниже…

И все кончается тем, что она стоит абсолютно обнаженная и покрытая золотом как девушка Бонда в «Голдфингере» среди шоколада, тоже покрытого золотой пыльцой. И, кажется, девушка Бонда от этого умерла!

Энн не успевает испугаться и подумать, как это будет ощущаться – задохнуться под золотой краской, потому что корка из пыльцы вдруг стягивает ее кожу в одних местах, рассекает в других, пережимает вены и выворачивает руки так, что трещат кости. Хочется кричать, но горло тоже сдавливает корка пыльцы, сжимает все сильнее, и Энн понимает, что, кажется, сейчас умрет.

Ирн возвращается через полчаса – столько времени у него заняло найти еще шестерых.

Он проводит пальцами по тонким острым скулам, по тонким острым ключицам, по тонким острым косточкам на бедрах очень-очень тонкой, невозможно, невероятно, недостижимо для человека, фигурки.

Энн поднимает остренькое личико и улыбается его ласке. За тонкими губами – треугольные мелкие зубки. Кожа у нее золотая, а за плечами – прозрачные стрекозиные крылышки.

– Ты моя самая красивая, – нежно говорит Ирн, любуясь своей эльфийкой. – Пойдем танцевать.

И колокольчик на двери звякает еще раз.

На полу лавки остается лежать гора отвратительно воняющих внутренностей: желудок, почки, печень и много-много метров кишок.

8. Кристина

– Неблагодарная мразь!

В чем-то Кристина с директриссой согласна.

– Отбившаяся от рук хулиганка!

А в этом нет.

– Эгоистка, нахалка, свинья! У Людмилы Сергеевны из-за тебя был гипертонический криз, вчера скорую вызывали!

Кристина чувствует себя виноватой.

– Школа и фонд могли бы рассчитывать на хотя бы какую-то лояльность, ты так не думаешь? После того, что мы для тебя сделали! После того, как выучили, воспитали – но это мы и обязаны делать по закону, но мы сделали больше! Мы дали тебе шанс, взяли в эту поездку!

Формально Кристина получила ее в награду за победу в городской олимпиаде. Но получила не от города, а от фонда для одаренных детей, так что в принципе тоже в чем-то правда.

– Мы надеялись, что ты научишься чему-то, испытаешь благодарность и принесешь пользу школе! Вместо этого ты черте чем занималась! Сбежала от группы, трахалась там небось с какими-нибудь турками!

Кристина молчала – пока Нинель Владимировна разогревалась, потом пока накручивала себя, и теперь, когда уже вышла на боевые децибелы, – и планировала молчать и дальше, но вот это уже было чересчур!

Она взметнула обиженно-яростный взгляд на сидящую за столом директриссу. Сама Кристина уже полчаса стояла перед ней, ноги отваливались, голова кружилась, но она не жаловалась. Она знала, в принципе, на что шла. И догадывалась, что попадется. Но вот это…

Директрисса и сама поняла, что перешла грань и как-то прикрутила сияние своего нимба.

– В общем, Васильева… Конечно, ни на какие олимпиады тебя никто больше не возьмет.

Неправда. Если не брать Кристину, кто будет их выигрывать? Вик? Или мальчики-мажоры, знающие английский, конечно, великолепно, но в основном ту его версию, которой их научили их американские друзья в летних лагерях. А кто будет отвечать на зубодробительные вопросы по пассивному залогу? Варя? На Варю где сядешь, там и слезешь.

– И о поездках больше не может быть и речи, ты теперь в нашем черном списке, все.

Это тоже бесполезно. Какие поездки, если сейчас надо готовиться к ЕГЭ? Кристина вздохнула. Неприятно. Справедливо. Но как-то без последствий.

– Ну и, конечно, в характеристике в вуз это все будет подробно отражено. И твой моральный облик, и твое поведение, и то, какие у тебя отношения с преподавательским составом. Не думай, Васильева, что легко отделалась.

Кристина и не думает. Но на самом деле, ей и характеристика не нужна. В колледж всех берут. Если бы в прошлом году решили, что будут тянуть ее на золотую медаль – тогда, конечно, все так легко бы не прошло. Но сейчас… Ей только очень стыдно.

– Поможешь подготовить ребятам отчет о поездке, отдашь фотографии, но сама на сцену не лезь, ты свои пятнадцать минут славы в Стамбульском аэропорту уже получила.

Нинель Владимировна отпила из стакана, повозила мышкой по столу, во что-то вгляделась на мониторе. Кристина продолжала ждать. Это еще не означало конца экзекуции, а она хорошо помнила, что бывает, если попытаться уйти раньше.

Кристина аккуратно переступила с ноги на ногу. Ботинки промокли, пока она неслась по ноябрьской грязи с утра в школу, и сейчас в жарко натопленном директорском кабинете неприятно высыхали и сжимались. Где-то в рюкзаке ждали чистые теплые носки и сменка, но ей не дали ни переодеться, ни даже повесить пуховик, сразу под конвоем отправили к директриссе. Сейчас Кристина предпочла бы быть даже на уроке алгебры, который шел без нее где-то там наверху.

– Ну что, Кристина… – Нинель Владимировна вздохнула и потерла виски кончиками пальцев. Вот откуда у Людмилы этот жест! Только у Нинель он смотрелся органичнее, как у аристократки. – Хотела бы я сказать, что все мы были молодыми и совершали ошибки… Но ты должна понять, что у тебя права на ошибку нет…

Голос директриссы стал задушевным, как будто она действительно давала добрый совет, а не готовилась унизить еще сильнее прежнего.

– Тебе надо приложить все усилия, чтобы добиться хоть чего-нибудь. Одного таланта мало, нужны условия для его развития. А у тебя и талант… прямо скажем, небольшой. И если ты хочешь подняться выше своей матери, тебе нужно забыть о гордости и налаживать хорошие отношения с теми, от кого зависят жизненные шансы. Вот тебе мой, считай, материнский совет.

В воздухе повисло логичное: «Уж если твоя мать тебя жизни не научила».

Мама научила Кристину засовывать свое мнение куда подальше, когда от него нет никакой пользы кроме вреда, поэтому она кивнула и не стала больше поднимать глаза от пола.

– Вот и хорошо. Иди в библиотеку, я пришлю остальных, подготовите отчет для завтрашнего выступления перед фондом.

На выходе из кабинета ждал Вик. Прогуливал, разумеется.

– Окунула в дерьмище, попеняла баблом и отправила пахать за наших золотых ребят? – поинтересовался он, пристраиваясь к быстрому шагу Кристины, которая торопилась наконец переодеть ботинки.

– Я с тобой вообще не разговариваю. А в состав золотых ребят ты тоже входишь.

– Крис, да забей. Ты ж сама виновата. Могла бы раньше вернуться, – Вик сел рядом на скамейку и толкнул Кристину в плечо.

– Можешь со мной вообще больше никогда не разговаривать? – взмолилась Кристина, отодвигаясь от него.

– Могу, если скажешь Варьке, что ты мне очень благодарна и вообще я хороший парень.

– Чего? – Кристина оторопела. – Ты опять, что ли? Вик, она только забыла тебя…

– А я передумал, – ухмыльнулся он, перекусывая зубочистку и сплевывая на пол.

9. Ирн

Семь золотых эльфиек кружились под призрачную музыку в большом танцевальном зале под холмом. Сумрачные тени ложились на золотистые крылышки непосильным грузом, тяжелый воздух пустых столетий сопротивлялся словно водяная толща, и эльфийки постоянно сбивались с такта и спотыкались.

Земляной потолок нависал слишком низко, бриллиантовая паутина выцвела и растрепалась, зеркало воды на полу помутнело, и кое-где завелась плесень. Ее не было видно, но сколько эльфийки не взмахивали крылышками, разгоняя по залу аромат цветов, привкус гнилой влаги все равно возвращался.

Ирн полулежал на выбеленной морем коряге в виде двухместного трона – впрочем, ему и одному едва хватило развалиться, задрав босые ноги к потолку. Волосы цвета старого золота свисали до пола, отсутствующий взгляд блуждал по серым корням деревьев, за столетия прокопавшиеся в заброшенные залы. Он, казалось, не смотрел на тонкие золотые фигурки, но стоило эльфийкам замереть, поднимал руку, и музыка становилась чуть громче, принуждая сплетаться пальцы, скользить ступни и поворачиваться тело.

Все было не то.

Ирн развернулся, перевел взгляд на танцующих:

– Может, вам нужны партнеры? – он тряхнул волосами, рассыпая золотую пальцу на пол бывшего бального зала.

Подходящий заброшенный холм нашелся прямо в городе – в Гринвичском парке. Ирн даже не сомневался, что там никого нет, и оказался прав. Похоже было, что во всей Британии нынче не сыскать фейри кроме тех, что сделал он сам.

Он знал, что надо сделать следующим – поискать их в других местах. В других странах, в тайных рощах по всему миру, посмотреть в глаза правителям – не бывало еще такого, чтобы у королей в роду не встретилось фейри и в глубине глаз не мерцали золотые искры. Но сегодня ему хотелось ненадолго вернуться в привычный мир, в котором вечные танцы, вечное вино, недолговечная любовь и серебристый смех.

Со смехом тоже было не очень. Острозубые свежерожденные эльфийки не знали старых танцев, не умели веселиться так, как древние фейри, почему-то шарахались от него и вообще походили на поломанный механизм с куклами-автоматами – резкие движения, заедающая мелодия и облезлая краска на серебряных шестеренках.

Пыльца мигнула золотом и скрылась в мутной воде… но через несколько мгновений из каменного пола выросло шесть черных фигур. Что там за тысячелетия скопилось под магическим зеркалом воды, Ирн не знал, но ему было даже любопытно.

Золотой меч скользнул в руку и одним движением прошелся по всем шестерым, оставив каждому отметину: на плече, на животе, на горле, на колене, на виске и на губах. Остатки крови смертных смочили черный камень, пыльца фейри впиталась в пористую поверхность, и фигуры задрожали, расплываясь, словно Ирн смотрел на них сквозь горячий воздух.

Вороньи перья, осколки стекла и камней, оброненные кольца, жухлая листва, кости рыб и мелких зверей, сгнившие шкуры, уголь и песок – все шло в дело, встраивалось, вплавлялось и искало свое место на высоких черных фигурах, поначалу неуклюжих, но с каждым мгновением все более угловато-резких и ловких.

– Звезды… – негромко позвал Ирн, подняв голову к потолку, и своды холма разошлись, открывая бывший бальный зал ночному небу. Двенадцать звезд сорвались с небосвода и упали на его протянутые ладони. Он встряхнул пальцами – и фигуры открыли сияющие светлые глаза.