История России. Владимирский период. Середина XII – начало XIV века

Действительно, ятвяги напали на русских у ворот Привищ; но стрелками были отражены и вогнаны в самое село. Даниил и Лев ударили на них с криком: «Беги, беги!» Ятвяги подались еще назад, но посреди веси остановились и снова начали битву. Между тем русские оружники, то есть тяжеловооруженная пехота, не являются; чтобы не дать времени опомниться, Даниил и Лев с одними конниками и стрелками опять стремительно ударили на ятвягов. Те, не выдержав, смешались и побежали из веси чрез другие ворота; некоторые повернулись было опять назад, но столкнулись с бегущими; произошла давка; попали на какой-то скользкий лед и падали друг на друга. При этом один из русских воинов взял из-за пояса рогатицу и так ловко бросил ее в князя ятвягов, что тот упал мертвым с коня. Когда дворский подошел со своим полком, Даниил встретил его гневными словами; но оказалось, что виноват был гонец, исказивший приказание. Подошли Василько с Семовитом, и войско расположилось на ночь в Привищах. Забрав большой полон и все имущество жителей, которое можно было захватить, село зажгли и пошли далее; пожгли жилища ятвяжских родов Тайсевичей, Бурялей, Раймочей, села князей Комата и Дора. Попадавшихся жителей брали в плен; а корм, который воины и кони их не могли потравить, обыкновенно сжигали. Летописец говорит, что, прежде храбрые, ятвяги теперь были объяты страхом, и старейшины их начали приходить с изъявлением покорности. Первым явился некто Юндил и сказал Даниилу: «Добрую дружину держишь, и велики полки твои». Потом приходили другие, давали заложников и просили мира, умоляя пощадить, не избивать пленников. Нелегко было укротить это хищное, дикое племя; вероятно, обещания покорности и дани плохо исполнялись, когда проходила опасность. Но король Галицкий действовал настойчиво. Отдохнув немного, он стал собираться в новый поход; чтобы упрочить покорность ятвягов, необходимо было поставить у них укрепленные места с русскими гарнизонами. Услыхав об этих сборах, ятвяжские старейшины прислали в заложники детей своих и послов с дарами, причем обещали королю рубить для него города в своей земле. Даниил отправил к ним для сбора дани боярина Константина по прозванию Положишило, конечно, с военным отрядом. Константин действительно собрал дань черными куницами, белками и серебром. Часть из этой дани король подарил Сигневу, боярину Болеслава Стыдливого, начальнику вспомогательной польской дружины. По словам летописца, король сделал это с тем намерением, чтобы вся земля ляшская узнала, что ятвяги платят ему дань. Вероятно, однако, что часть дани уступлена была ляхам, дабы наградить союзников за помощь и не возбуждать их зависти; ибо тот же летописец по поводу предыдущего похода заметил, что ляхи уже начинали питать неудовольствие, так как ятвяги покорялись исключительно одному Даниилу[48].

В 1264 году окончилась многотрудная жизнь галицкого короля Даниила — жизнь, исполненная великих превратностей и постоянной бранной тревоги. Это был после Мономаха самый блестящий представитель рыцарственного поколения южнорусских князей, со всеми их доблестями и недостатками. Неутомимый, закаленный в терпении вследствие бурной, тревожной юности, беззаветно храбрый, всегда готовый сесть на коня и смело идти навстречу врагу или сопернику, он, однако, в случае необоримого препятствия умел подчиниться ему или уйти от опасности; но по миновании ее снова являлся на своем месте, с полным сознанием своего высокого достоинства и с новой энергией, с прежней настойчивостью принимался за достижение своих заветных целей. Сердечная доброта и благородство не мешали ему обнаруживать иногда строгость и даже быть суровым, где требовали того обстоятельства или где это было общею чертой современных нравов. Как политик Даниил представляет смешанные черты хитрости и простодушия, проницательности и недальновидности. Обыкновенно политическую деятельность его сравнивают с деятельностью его знаменитого современника Александра Невского, который является представителем поколения северо-восточных князей, отдавая предпочтение политике последнего; основанием для такого предпочтения служат последствия их деятельности: с одной стороны, укрепление и возрастание Руси Северо-Восточной, с другой — разложение и падение Юго-Западной. Но обстоятельства и почва неотвратимо обусловливают деятельность каждого исторического лица, и никакой гений не в состоянии создать что-нибудь прочное, если он идет против исторического течения. Такие элементы политического разложения, как крамольные бояре, строптивые, удельные князья, со всех четырех сторон враждебные соседи, не отделенные никакими естественными границами, а главное, такое подвижное, привыкшее ко всяким политическим переменам население, представляли необоримую трудность создать прочный государственный порядок в Юго-Западной Руси. Но Даниил сумел вполне осуществить тот идеал великого князя, который перешел к нему в наследие от его предков, древних киевских князей, и который так живо был начертан Владимиром Мономахом в его известном поучении. Благодаря своей настойчивости и энергии, Даниил постепенно укротил и бояр, и удельных князей, и в последнее время жизни является деятельным главой всей Юго-Западной Руси; младшие князья следуют за ним и повинуются ему. Близкие связи с западными европейскими государями не могли еще в то время повлиять на изменение древнерусских политических идеалов, ибо Запад тогда находился в периоде полного развития феодализма, а на Руси процветал порядок удельный, то есть семейный раздел земли. При том и в такой родственной славянской земле, как Польша, этот удельный порядок также господствовал. Следовательно, Даниилу не могла прийти в голову и самая мысль об его изменении. И мы видим, что он по старому обычаю каждого из своих сыновей старается наделить особым уделом, хотя и держит их в полном своем послушании. Справедливость требует поставить на вид, что если Даниил распоряжался силами не одной Галицкой земли, но и Волынской, то этим единением он обязан был неизменной преданности своего брата Василька, который всю свою жизнь при всяких обстоятельствах оставался послушным и преданным его подручником.

Древняя Русь почти не представляет другого примера такого продолжительного и ничем не рушимого единения. Благодаря особенно их постоянному согласию должны были смиряться перед братьями Романовичами и служить их подручниками довольно многочисленные удельные владетели Волыни и Полесья, каковы князья Луцкие, Пинские, Бельзские, Свислочские и другие.

Но это сплочение Юго-Западной Руси в одно политическое тело только и могло держаться такой сильной волей и такой даровитостью, которыми обладал Даниил. После него разложение ее выступило снова на историческую сцену; однако блеск, сообщенный ей эпохой Даниила, отражался на ней в течение еще целого столетия. Он оставил ей в наследство не одну свою политическую и военную славу, но и значительно по тому времени развитую гражданственность. Известно, что, несмотря на татарское разорение, ему удалось скоро залечить нанесенные раны привлечением жителей из других краев, построением и укреплением городов, покровительством промышленности. В Галиции и на Волыни искали убежища многие жители, бежавшие от татар из Киевской и Черниговской земли. Даниил привлек также многих переселенцев из Германии и Польши. К сожалению, вместе с этими переселенцами он поселил в своих городах многие жидовские колонии. Торговля и промышленность действительно ожили; но разноплеменный состав населения, в свою очередь, явился одним из элементов политической слабости, когда приходилось отстаивать независимость Западной Руси от ее соседей…

* * *

Между тем как с одной стороны пруссаки и латыши все более и более порабощались оружием двух немецких орденов — тевтонов и меченосцев, а с другой ятвяги падали под ударами польских и волынских дружин, два остальных литовских племени, жмудь и собственно литва, начали выходить из своего раздробления на мелкие княжения и общины и собираться в один народ, живущий государственной жизнью. Первые шаги к политическому объединению и развитию самостоятельного государственного быта совершились, однако, не в глубине литовских лесов, а на русско-литовской украйне, в стране, где были русские города и смешанное население из кривичей, дреговичей и литвы, в области верхнего Немана с его левым притоком Шарою. Эта область, известная также под именем Черной Руси, составляла уделы отчасти полоцких, отчасти пинских и волынских князей, каковы Новгородок (прозванный потом Литовским), Слоним, Волковыйск, Городно. Усилению Литвы на этой украйне, как известно, более всего способствовала слабость Полоцко-Кривской земли. Князья Полоцкие, искавшие союзников во время борьбы за уделы и в войнах с другими русскими князьями, сами призывали литовских вождей, роднились с ними и вступали в тесные связи; чем проложили пути к последующему возвышению Литвы за счет Кривской Руси. То силой оружия, то родственными связями с русскими князьями и принятием православия соседние литовские вожди водворялись в русских областях и, подчиняясь русской гражданственности, начинали новое смешанное поколение литовско-русских князей. Но более всего помог возвышению Литвы, за счет соседних с нею русских областей, постигший последних татарский погром. Тогда усилились литовские набеги; не ограничиваясь добычей и пленными, многочисленные литовские вожди устремились в разоренные земли и начали захватывать их в свои руки. Остатки жителей, вероятно, тем менее оказывали сопротивления, что им приходилось выбирать между литовским владычеством и более варварским татарским игом. Источники не объясняют нам в точности, каким образом совершился переход почти всей полоцкой земли под литовское владычество. Известно только, что после Батыева нашествия не одна помянутая Принеманская, или Черная, Русь встречается в составе литовских владений; вскоре мы видим литовских князей в самом Полоцке. Последний известный нам полоцко-русский князь был Брячислав. Летописи упоминают о нем по поводу брака его дочери с Александром Невским (1239).

В это время на литовско-русской украйне является замечательный человек, положивший начало политическому объединению Литвы и соседней с нею Руси. То был Миндовг, в значительной степени обладавший теми политическими качествами, которыми обыкновенно отличаются основатели государственной силы.

Легенды и генеалогические измышления позднейших книжников затемнили историю о первоначальном возвышении Миндовга и его семьи над всеми другими владельческими литовскими родами. Мы находим его уже во главе сильного литовско-русского княжества, обнимавшего Литовскую область на реке Вилии с стольным градом Керновом и Черную Русь с ее средоточием — Новгородком. Он ловко пользуется силами своих русских областей, чтобы расширить свое владычество в собственной Литве, то есть приводит в зависимость мелких литовских князьков; в свою очередь, силы литовские употреблялись им на то, чтобы подчинять соседние русские волости, особенно Кривскую землю. В стольном Полоцке является князем его племянник и подручник Товтивил. Смутное время, наступившее после Батыева нашествия, конечно, немало способствовало его успехам; тем не менее требовалось много находчивости и умения пользоваться обстоятельствами, чтобы создать новое государство посреди многочисленных литовских владетелей, бесспорно не желавших потерять свою самостоятельность, и посреди сильных враждебных соседей, каковы два немецких ордена, князья Мазовецкие и особенно Галицко-Волынские. Миндовг понимал главную опасность, грозившую ему со стороны такого соседа, как Даниил Романович, и потому старался жить в дружбе с последним, и даже посылал ему иногда на помощь свое войско. Даниил и Василько, как только оправились после татарского погрома, деятельно обратили свое оружие против некоторых соседних литовских племен, которые набегами своими беспокоили их владения. Одновременно с победоносной борьбой против ятвягов они, в особенности Василько, не раз наносили поражение разным литовским шайкам. Братья, как видно, зорко следили за положением дел на своих северных пределах и до некоторой степени понимали возникавшую с этой стороны опасность для Волынской Руси. Даниил не преминул воспользоваться первым удобным случаем вмешаться в дела литовские и полоцкие, чтобы отнять у Миндовга Принеманскую, или Черную, Русь и вообще разрушить созданную им государственную силу.

Не только многие княжеские роды в Литве из личных видов пытались мешать объединительным стремлениям Миндовга, но и в собственном своем роде он находил князей, не желавших безусловно подчиняться его воле; а потому со свойственной ему жестокостью и неразборчивостью принялся истреблять их всеми возможными средствами. Однажды Миндовг послал воевать Смоленскую землю брата своего Выкинта и двух племянников, Едивида и Товтивила. Последний княжил в Полоцке, а первые двое, по-видимому, были князьями на Жмуди. «Пусть кто что завоюет, тот и возьмет себе», — сказал Миндовг; а в то же время послал с ними двоих воинов с приказанием при удобном случае убить этих родственников. Но родственники проведали об умысле и бежали во Владимир под защиту Даниила и Василька; Даниил был женат (во втором браке) на сестре Товтивила и Едивида. Он не только оказал им покровительство, но и поспешил воспользоваться ими, чтобы нанести решительный удар могуществу Миндовга. Братья Романовичи попытались составить против него большой союз, в который должны были войти не только почти все его соседи, но и часть Литвы. Они в изобилии снабдили Выкинта серебром и отправили его поднимать на Миндовга ятвягов и жмудь. В то же время Даниилово посольство отправилось в Ригу склонять к союзу с Выкинтом ливонских немцев, с которыми галицкий король находился в дружеских сношениях. Немцы, имевшие прежде войну с жмудским князем, велели сказать Даниилу: «Многих наших братьев погубил Выкинт, но ради тебя заключаем с ним союз». Они понимали, конечно, что Миндовг, успевший уже показать свою силу в войне с орденом, гораздо опаснее Выкинта, и обещали свою помощь. Еще прежде Даниил и Василько послали звать своих союзников, польских князей, и велели им сказать: «Время вооружиться христианам на поганых; благо они сами воюют между собой». Ляхи также обещали приступить к союзу. Даниил и Василько начали военные действия и побрали некоторые города Черной Руси. Товтивил явился в Риге и там принял католическую веру, дабы войти в тесный союз с немцами. Немцы также начали военные действия против Миндовга. Между тем Выкинт поднял часть ятвягов и жмуди.

Положение Миндовга сделалось критическим. Но в этих трудных обстоятельствах он обнаружил свою находчивость. Как ловкий политик, он постарался разъединить своих врагов. Прежде всего отстали от союза ляхи и вопреки обещанию не приняли никакого участия в войне. Далее, зная соперничество между рижским архиепископом и Ливонским орденом, Миндовг вошел в тайные сношения с наместником тевтонского гроссмейстера, или магистром Ливонского ордена, Андреем фон Стирландом, задарил его золотом, серебром, конями и прочим; обещал прислать еще более, если тот убьет или прогонит Товтивила. Магистр велел сказать, что для Миндовга существует одно средство избавиться от беды: это принять католическую религию. Литовский князь изъявил к тому готовность и пригласил Андрея к себе на свидание. Последний приехал в сопровождении многих орденских братьев. Князь принял гостей с большим почетом и угощал их весьма усердно. Тут был заключен мир с орденом, причем Миндовг не только дал обещание креститься, но и уступить ордену некоторые земли; а магистр посулил выхлопотать у папы для него королевскую корону. Посол от Ливонского ордена отправился в Рим вместе с литовским послом и привез ответные грамоты, в которых папа выражал свое удовольствие. Иннокентий IV принял Миндовга под покровительство святого Петра и поручил епископу Кульмскому исполнить обряд крещения и коронования. Магистр вновь отправился к Миндовгу, сопровождаемый блестящей рыцарской свитой, а также и епископ Кульмский со священниками. В стольном городе Черной Руси, Новгородке, Миндовг и его жена Марта были торжественно крещены; часть литовской дружины по примеру своего князя также приняла крещение. Затем епископ Кульмский венчал литовского князя королевской короной. Это происходило в 1251 году.

Таким образом, объединитель Литвы не только избавился от опасности со стороны немцев, но благодаря покровительству папы получил от них помощь против своих остальных врагов. Он щедро вознаградил своих союзников грамотами, в силу которых уступил ордену разные округи Литвы и Жмуди; но, кажется, он дарил немцам те земли, которые, в сущности, не только ему не принадлежали, а, напротив, были с ним во вражде.

Товтивил вследствие союза Миндовга с орденом должен был бежать из Риги к дяде своему Выкинту на Жмудь. Он собрал войско из ятвягов и жмудинов; получил помощь от Даниила Романовича и продолжал войну с Миндовгом. Когда перевес оказался на стороне последнего, Даниил и Василько, по просьбе Товтивила, вновь лично напали на соседние Чернорусские области Миндовга со своими дружинами, наемными половцами и подручными пинскими князьями и начали теснить литовского короля. Миндовг опять нашел средство выпутаться из трудных обстоятельств. Во-первых, дарами и обещаниями он отклонил ятвяжских и жмудских старшин от Товтивила, так что последний должен был спасаться от них бегством к Даниилу. Во-вторых, он умел поладить с пинскими князьями, которые были недовольны своей зависимостью от волынского князя, и они плохо стали помогать Романовичам в этой войне. В-третьих, Миндовг обратился к самому Даниилу с просьбой не только о мире, но и родственном союзе, на весьма выгодных для галицкого короля условиях. После личных переговоров союз этот действительно состоялся при посредстве Миндовгова сына Войшелга. Этому Войшелгу отец предоставил в удел часть области Новгородской с городами Слоним и Волковыйск. Сын во время своего княжения здесь отличился необыкновенной жестокостью; русский летописец говорил, будто Войшелг был печален в тот день, когда никого не убил. Но вдруг этот свирепый язычник обратился в христианство, крестился по православному обряду и совершенно изменил свое поведение. Он-то и явился ревностным посредником при заключении мира и родственного союза между своим отцом и галицко-владимирскими князьями на следующих условиях: младший из сыновей Даниила, Шварн, женился на дочери Миндовга; старшему сыну его Роману (претенденту на Австрийское герцогство) Миндовг отдал Новгородок, а Войшелг уступил свои города Слоним и Волковыйск. Таким образом, большая часть Черной Руси переходила в род галицкого князя. Мало того, по требованию последнего Товтивилу возвращен полоцкий стол. Сам Войшелг после того удалился в один русский монастырь (Полонинский) и там принял пострижение от игумена Григория, который пользовался славой святого мужа. Движимый ревностью к новой вере, Войшелг с благословения Григория отправился паломником на Афон; но смуты и войны, происходившие тогда на Балканском полуострове, помешали ему исполнить свое желание. Он воротился и основал собственный монастырь на реке Немане недалеко от Новгородка.

Даниил тем охотнее помирился с Миндовгом, что их сближала общая опасность от татар. Галицкий князь, конечно, надеялся привлечь Литву к участию в задуманной им борьбе с варварами. И действительно, пока Даниил имел дело с Куремсой, Миндовг оказывал галицкому королю некоторую помощь. Но преемник Куремсы Бурундай сумел разъединить союзников, заставив волынского князя помогать себе во время нашествия на владения Миндовга. Кажется, еще прежде того коварный Миндовг уже лишил Романа Данииловича новгородского удела. После нашествия Бурундая Литва возобновила свои набеги на Волынскую землю; тогда-то Василько одержал упомянутую выше победу при Невеле над воеводой Миндовга.

Около того же времени Миндовг разорвал связи с другими своими союзниками, немцами. Пока они были ему опасны или нужны, он ловко прикидывался их другом и усердным католиком; но, сознавая стремление Тевтонского и Ливонского ордена к постепенному порабощению всего литовского народа, хитрый литвин ждал только случая нанести удар и воротить литовские и жмудские области. Прежде жители этих областей, возбуждаемые своими мелкими державцами, сами боролись против единовластия Миндовга; но когда они испытали насильственное обращение в христианство, отнятие земель у туземных державцев и раздачу их духовенству и немецким рыцарям, вместе с десятиной и другими поборами, то скоро возненавидели владычество ордена и стали обращать свои взоры и надежды на великого князя Литовского. Начались народные волнения, которыми Миндовг не преминул воспользоваться. Под его тайным руководством произошли движения в прусских и литовских краях, зависимых от ордена. Однажды толпа литовцев вторглась в Курляндию и начала разорять орденские владения. Отряд рыцарей напал на нее при реке Дурбе, но потерпел совершенное поражение вследствие измены куронов, которые ударили в тыл немцам. По словам орденского летописца (Дюисбурга), рыцари в этот день мужеством своим уподоблялись Маккавеям, но не могли устоять против напиравших со всех сторон врагов. Не менее полутораста орденских братьев и сам магистр Ливонского ордена Бургард фон Хорнхузен легли на месте (1260). Это событие послужило сигналом к восстаниям жмуди, куронов, жемгалы и особенно пруссов. Они принялись разрушать немецкие замки, истреблять латинских священников и изгонять немцев из своей земли и звали на помощь своих братьев литовцев.

Тогда Миндовг решился выступить открыто. И прежде он был христианином только по имени, втайне же продолжал приносить жертвы старым богам и соблюдать все прежние суеверия, а теперь отрекся от христианства и явно воротился к язычеству, вопреки просьбам своей жены. И в этом случае он действовал как политик, ибо видел упорство, с которым литовцы держались старой религии, а также их нелюбовь к нему за принятие христианства. Миндовг сам пошел на помощь восставшим пруссам; а другое войско послал на польских князей, которые находились тогда в союзе с немцами против литовских и прусских язычников. Это войско сильно опустошило Мазовию и вывело оттуда множество пленных; в числе их находился и Конрад, сын мазовецкого князя Семовита, который погиб в этой войне. Между тем и немецкий орден потерпел еще несколько поражений от Миндовга. После одной большой победы литвины и пруссы в благодарность за нее решили принести человеческую жертву своим богам; бросили жребий между пленными, и он упал на одного рыцаря, который и был сожжен живым на коне в полном вооружении. Таким образом Литва, собравшаяся вокруг Миндовга как своего великого князя, не только освободила от немецкой зависимости Жмудь, некоторые части Куронии и Пруссии, но и потрясла самое владычество соединенного Прусско-Ливонского ордена. Только неудачный поход Миндовга в Ливонию, когда новгородцы, вопреки условию, не пришли к нему вовремя на помощь, и внезапная его смерть избавили немцев от дальнейшей опасности; а наступившие затем неустройства в литовско-русских землях дали им время оправиться и упрочить свое владычество.

Истреблением и изгнанием удельных литовских князей Миндовг уже явно стремился к единовластию и самодержавию; даже близкие его родственники постоянно дрожали за свою безопасность и с нетерпением желали от него избавиться. Миндовг сам накликал на себя гибель следующим неосторожным поступком. У него умерла жена, и он послал звать на похоронные обряды ее сестру, бывшую за Довмонтом, удельным князем Налыцанским. Когда та приехала, великий князь насильно удержал ее, объявив, будто покойная завещала ему взять ее сестру себе в жены, так как она будет ласковее до ее детей, чем какая-нибудь другая женщина. Довмонт горячо вознегодовал на такое оскорбление, но до времени затаил свою жажду мести. Тайно он вступил в заговор с племянником Миндовга Тройнатом, или Тренятою, как его называет Волынская летопись; последний княжил на Жмуди. К этому заговору, по-видимому, приступил и другой племянник, Товтивил Полоцкий. В следующем, 1263 году Миндовг послал свое войско за Днепр на Романа Брянского, с которым у него были споры за некоторые полоцкие и смоленские земли. В походе должен был участвовать и Довмонт Налыцанский. Но он вдруг объявил другим вождям, что гадатели не велят ему идти; воротился с похода; с дружиной своей и другими заговорщиками внезапно напал на жилище Миндовга и убил его вместе с двумя его младшими сыновьями. Старший сын убитого инок Войшелг, получив известие о сем и опасаясь той же участи, убежал из своего монастыря в Пинск. Поход литовского войска за Днепр оказался неудачен. Роман Брянский в то время праздновал свадьбу самой любимой из своих дочерей, Ольги, с племянником Даниила Романовича, сыном Василька Владимиром. Услыхав о вторжении неприятеля, храбрый Роман выступил навстречу врагам, победил их и, воротясь со славой, докончил брачное празднество.

Великим княжеством Литовским завладел глава всего заговора Тренята. Очевидно, дело Миндовга не погибло с его смертью; объединение Литвы и части Руси под верховной властью великого князя пустило глубокие корни. Мы видим, что различные князья ведут борьбу не только за уделы, но и, главным образом, за великое княжение. Союзник Треняты Товтивил Полоцкий также имел притязание заступить место убитого Миндовга. Тренята послал звать Товтивила, чтобы полюбовным соглашением разделить между собой землю Литовскую; а сам умышлял как бы убить его. Товтивил приехал, но с тем же умыслом против Треняты; какой-то полоцкий боярин Прокопий донес о том Треняте, и последний предупредил своего соперника, поспешив отделаться от него убийством. Но он не долго пользовался властью. Четверо конюших Миндовга отомстили за смерть своего господина убийством Треняты, на которого они нечаянно напали, когда он мылся в бане. Тогда на историческую сцену снова выступил Войшелг. Он снял с себя монашеское платье и с пинской дружиной явился в своем прежнем, новгородском уделе; эта область приняла его сторону; он получил также помощь от князей Галицко-Волынских, особенно от Шварна Данииловича, которому приходился шурином (Даниил около того времени скончался). Шварн лично привел ему войско на помощь. Войшелг вокняжился в Литве на месте своего отца. К нему воротилась его прежняя свирепость, и он предался необузданной мести против всех замешанных в заговоре и убийстве Миндовга. Частью они были захвачены и преданы смерти, а частью спаслись бегством из литовской земли. В числе последних находился и Довмонт, который, как известно, бежал со своей дружиной в Псков, там принял православную веру и потом отличился ратными подвигами при обороне Псковской земли от немцев и своих соотечественников литвинов.

Несмотря на помощь волынско-галицких князей, Войшелгу, однако, не удалось восстановить власть великого князя Литовского в том объеме, который она получила при Миндовге. Многие удельные владетели Литвы, Жмуди и Кривской Руси снова приобретают самостоятельность; является несколько старших князей, которым подчиняются остальные меньшие. Так, во главе удельных князей Полоцкой и Витебской области после Товтивила находим литовского князя Герденя, независимого от великого князя Новгородского Войшелга. В собственной Литве и Жмуди также встречаем некоторых независимых князей. Тем не менее мысль о едином верховном государе не заглохла, и мы видим со стороны наиболее сильных, энергичных князей постоянные попытки осуществить ее, пока она наконец не исполнилась.

В то же время в среде литовско-русского мира обнаруживается явная борьба за преобладание между двумя составными его частями, литовской и русской: русская религия, язык и вообще русская гражданственность продолжали неотразимо распространяться среди литвинов, особенно между высшим классом. Но со своей стороны и литовское племя выставляло иногда ревностных и энергичных поборников своей народности и старой религии.

В борьбе с соперниками Войшелг преимущественно опирался на русскую помощь и на русское население своих областей. Отличаясь усердием к православию и связанный родством с семьей Даниила, он, достигнув великокняжеского стола, естественно, старался давать перевес всему русскому и самое новгородско-литовское княжение ввести в состав соседней Руси. Так, он по русскому обычаю признал своим отцом, то есть старшим над собой, Василька Романовича, который по смерти Даниила оставался главой всего рода галицко-волынских князей. Мало того, не имея собственного потомства, он усыновил любимого зятя своего Шварна Данииловича; призвал его в свой стольный Новгородок, дабы разделить с ним власть и бремя правления, и объявил его своим наследником. Спустя немного лет Войшелг, несмотря на просьбы Шварна, опять покинул княжий стол, чтобы в монастырском уединении найти успокоение от своих кровавых дел. Он удалился в угровский монастырь Святого Даниила, где снова облекся в одежду чернеца; еще жив был его престарелый наставник Григорий, игумен Полонинский; по просьбе Войшелга он приехал к нему и вновь преподал ему правила монашеского жития[49].

* * *

Галицкая, или Червонная, Русь по смерти Даниила разделилась между его сыновьями: Львом, Шварном и Мстиславом. Благодаря уважению, которое они оказывали своему дяде Васильку, теперь старшему в роду Романовичей, продолжалось еще единение Волынской и Галицкой Руси и совокупное действие против внешних врагов. Из этого единения выделялся иногда только Лев Даниилович, отличавшийся пылким, неукротимым нравом. Получив перемышльское княжение, он завидовал брату Шварну, который, кроме своей северной, то есть Холмской и Бельзской, части Галиции, приобрел еще и все русско-литовское княжение от своего зятя Войшелга. Так, Лев не принял участия в войне Василька и Шварна с Болеславом Краковским (Стыдливым). Конец этой войны был неудачен. Когда сильное польское войско, разоривши Червонную область, пошло обратно домой, Василько послал преследовать его Шварна и сына своего Владимира и дал такой наказ: «Не спешите вступать с ляхами в битву; но, когда, воротясь в свою землю, они разделятся на части, тогда бейтесь». На пределах Руси и Польши был узкий проход, стесненный холмами; он назывался поэтому «воротами». Едва ляхи прошли это место, как Шварн напал на них, забыв умный совет дяди и не подождав двоюродного брата своего Владимира, шедшего позади. Ляхи ударили на Шварна и сбили его передовую дружину; а остальные полки за теснотой места не могли подать никакой помощи, и Русь потерпела полное поражение (1268).

Вслед за тем Лев попросил дядю устроить сейм во Владимире-Волынском с участием Войшелга. Последний не хотел приехать, зная, что его кум Лев (у которого он крестил сына Юрия) злобился на него за Шварна; но потом согласился, положась на охрану Василька. Войшелг остановился в монастыре Святого Михаила. Один богатый немчин по имени Марколт позвал к себе на обед Василька, Льва и Войшелга. После веселой попойки Василько отправился спать домой, а Войшелг — в монастырь. Сюда приехал за ним Лев и говорит: «Кум, выпьем еще». Стали пить. Тут пьяный Лев начал укорять Войшелга за то, что все свои земли он отдал зятю, а куму ничего не дал. Слово за слово; Лев выхватил саблю и убил Войшелга. Этим поступком он положил черное пятно и на себя, и на своего дядю, нарушив священные права гостеприимства.

Около того времени умер Шварн, и Лев захватил его Червенский удел; но связь Галицко-Волынской Руси с Литовско-Русским княжеством порвалась. Во главе последнего мы встречаем одного из туземных литовских князей по имени Тройден, которого русская летопись называет «окаянным, беззаконным и треклятым». Братья его исповедовали православную веру; а сам он остался ревностным язычником и, по-видимому, воздвиг гонение на православие и вообще на русскую народность. Вскоре скончался Василько Романович (1271), оставив Волынскую землю своему сыну Владимиру и уделив из нее Луцкую область племяннику Мстиславу Данииловичу. Несмотря на буйный, завистливый нрав Льва Данииловича, умный и добродушный Владимир Василькович умел уживаться в мире с двоюродным братом и тем поддерживать единение Галицкой и Волынской Руси. Благодаря этому единению и самое татарское иго было гораздо легче в Юго-Западной Руси, нежели в Руси Восточной. Князья посылали дань хану; но, по-видимому, не раболепствовали перед ним, не ездили сами на поклон в Золотую Орду и не пускали в свои земли татарских баскаков и численников. Татарские ханы, очевидно, щадили их, как сильных своих вассалов, и пользовались их вспомогательными дружинами для своих войн с другими народами. Снедаемый жаждой приобретения новых земель, Лев Данилович сам вмешивал татар в свои войны с соседями и не раз обращался с просьбой о помощи в Золотую Орду. Так, в 1274 году хан Менгу-Темир по его просьбе отправил против Тройдена Литовского не только татарское полчище, но Романа Брянского, Глеба Смоленского и других русских князей; с ними соединились и волынско-галицкие князья. Эта многочисленная рать начала воевать земли Тройдена и пошла на самый Новгородок. Лев Даниилович с татарами, утаясь от других князей, хотел один захватить столицу Червонной Руси и успел взять внешний город; но детинец устоял; а когда подошли остальные князья, то рассорились с вероломным Львом и воротились в свои земли. Любопытна при этом обратном походе одна подробность, говорящая в пользу Романа Брянского. Зять его Владимир Василькович Волынский звал тестя к себе во Владимир, прося навестить его дочь, а свою супругу Ольгу. Но Роман хотя и очень любил ее, однако отказался. «Не могу покинуть своей рати; идем по земле неприятельской; кто же рать мою доправит домой? Вот сын мой Олег пусть идет к тебе вместо меня».

Около того времени множество пруссов, не хотевших покориться Тевтонскому ордену, выселилось во владения Тройдена и подкрепило литовское население в его княжестве. Часть их водворилась в Городно на Немане, а часть в Слониме. Любопытно, что когда в 1277 году хан Ногай послал вместе со своими татарами волынских и галицких князей вновь воевать Литву, то они осадили Городно, но встретили сильный отпор от поселенных здесь пруссов; последние ночью врасплох ударили на передовую русскую дружину, разбили ее и захватили в плен многих бояр. Русским князьям удалось овладеть одной каменной башней, которая стояла перед городскими воротами; а затем они заключили с гражданами мир, выручив только из плена своих бояр. Года три спустя неугомонный Лев, желая воспользоваться смертью Болеслава Стыдливого Краковского (1279), хотел отнять часть Судомирской области у двоюродного племянника и преемника его Лешка Казимировича Черного; для чего лично отправился к хану Ногаю и выпросил у него на помощь татарскую рать. Но и на этот раз ему удалось только разорить Судомирскую область; Лешко Черный дал храбрый отпор и отнял у Льва один пограничный город (Перевореск).

Около того же времени и Владимир Василькович Волынский имел столкновение с Конрадом Семовитовичем, двоюродным братом Лешка Черного, по следующему любопытному случаю. Был большой неурожай одновременно на Руси, в Польше и в Литве. Ятвяги прислали к волынскому князю с просьбою избавить их от голодной смерти и прислать к ним жито, предлагая за него что угодно из произведений своей земли: воску, белок, бобров, черных куниц или серебра. Владимир снарядил в Берестье судовой караван с хлебом и послал его вниз по Западному Бугу, а из него — вверх по Нареву в землю ятвяжскую. Но раз, когда суда остановились на ночлег под городом Полтовском (Пултуск) на Нареве, жители напали на них, избили людей, жито забрали себе, а ладьи потопили. Это был город Конрада Семовитовича Мазовецкого, и Владимир потребовал от него удовлетворения; Конрад отозвался неведением о том, кто и по чьему велению избил людей Владимировых. Владимир послал рать, которая повоевала берега Вислы и забрала большой полон. Затем заключили мир; Владимир возвратил пленников и после того до конца жил в большой приязни с Конрадом.

Вообще в эту эпоху польские, особенно мазовецкие, князья находились в таких тесных и родственных связях с волынско-галицкими, что спорили об уделах, заключали взаимные оборонительные и наступательные союзы, мирились и ссорились, как будто это все был один княжий род. Тот же Конрад, когда года два спустя был обижен своим родным братом Болеславом, обратился с жалобой на него к Владимиру Волынскому. Последний не только сам пошел ему на помощь, но и послал звать племянника своего Юрия Львовича, княжившего в Холмском и Червенском уделе.

«Дядюшка, — отвечал Юрий, — рад бы с тобой сам пойти, но некогда мне; еду в Суздаль жениться; с собой беру людей немного; а вот моя дружина и бояре; поручаю их Богу и тебе; если тебе любо, бери их с собой».

Действительно, воевода Юрия Тюйма соединился с волынской ратью, которую вели Владимир и его старшие воеводы, именно служебный князь Василько Слонимский, Женислав и Дунай. Замечательно при этом следующее обстоятельство. Бояре Конрадовы колебались в верности ему, и некоторые из них находились в тайных сношениях с Болеславом. Поэтому гонец, посланный Владимиром с известием о своем скором приходе, употребил хитрость, чтобы бояре не предупредили о том Болеслава. Когда посол явился к Конраду, окруженному своими боярами, то громко объявил, что Владимир и рад бы помочь ему, но нельзя теперь: мешают татары. Потом он взял князя за руку и так крепко сжал ее, что тот понял, вышел из комнаты вслед за послом и услышал от него следующее: «Брат твой Владимир велел тебе сказать: снаряжайся сам и приготовь ладьи на Висле для переправы рати; она будет у тебя завтра». Обрадованный Конрад так и поступил. Три соединенные рати, волынская, червенская и мазовецкая, вступили в землю Болеслава Семовитовича, взяли приступом любимый его город Гостиный и с большим полоном воротились восвояси, отомстив обиду Конрада. Эти мелкие войны против того или другого из польских государей со стороны галицких и волынских князей нередко повторялись в ту эпоху; но, кроме разорения пограничных областей, обыкновенно не имели ближайших последствий.

Недальновидность Льва Данииловича, обращавшегося за помощью к татарам и старавшегося опереться на них ради своих корыстных целей, дорого обошлась Волынской и Галицкой земле. Татарские ханы пользовались обстоятельствами, чтобы разъединить русь, литву, поляков и угров и не допускать их до общего союза против степных завоевателей. Дружба Льва с татарами заставила и Владимира Васильковича, подчиняясь ханским велениям, иногда заодно с татарами воевать тех соседей, с которыми он желал быть в мире или союзе. Так, в 1282 году оба хана, заволжский и заднепровский, Телебуга и Ногай, предприняли поход на угров и велели идти с собой галицким и волынским князьям. Те исполнили это повеление; только Владимир Василькович не мог лично выступить, потому что в то время сильно хромал по болезни своей ноги; он послал свою рать с племянником Юрием Львовичем. Поход окончился полной неудачей. В Карпатских горах татары заблудились и подверглись такому голоду, что начали есть человеческое мясо и падали тысячами; а когда вошли в Угрию, то потерпели там поражение; оба хана только с жалкими остатками войска воротились из этого похода.

Подобная неудача, однако, не помешала обоим ханам в скором времени (в 1285 г.) затеять новый поход, на поляков. В походе опять должны были принять невольное участие русские князья и восточной, и западной стороны Днепра, в том числе, конечно, волынские и галицкие. Этот татарский поход особенно тяжело пришелся для Волынско-Галицкой Руси. Когда Телебуга приблизился к Горыни, князь Луцкий Мстислав Даниилович встретил хана с дарами и напитками. При дальнейшем его движении то же сделал Владимир Василькович; а затем у Бужковичей, на реке Луге, вышел с дарами и напитками и Лев Даниилович; разумеется, каждый из них при этом присоединился со своей ратью к татарскому полчищу. На Бужковском поле хан сделал смотр своим полкам. Отсюда Телебуга двинулся к Владимиру-Волынскому и остановился в селе Житани. Жители стольного города находились в сильном страхе и ждали погрома. Главная татарская сила не вошла в город; но многие лавки были все-таки разграблены; татары особенно забирали у жителей коней. Телебуга двинулся в Польшу; а около Владимира оставил толпу татар для корма запасного конского табуна. Эти татары своими грабежами разорили все окрестности и самый город держали как бы в осаде; ибо грабили и даже убивали всякого, кто осмеливался показаться в поле. Съестные припасы также не могли быть доставляемы в город, и много народа погибло в нем и в его окрестностях в ту зиму. Телебуга и ордынский царевич Алгуй с татарско-русской ратью перешли по льду реки Сан и Вислу и подступили к Судомиру; но города не могли взять, а только разорили окрестную область. Между тем хан Ногай шел другой дорогой, на Перемышль и, вступив в Польшу, осадил Краков, но тоже безуспешно. Оба хана, опасаясь друг друга, не соединились вместе, и потому оба, ограничившись разорением беззащитных сел и незначительных городов, воротились назад, и тоже разными дорогами. На обратном пути Телебуга пошел через Галицию и две недели стоял около Львова; причем здесь повторилось то же, что было с Владимиром-Волынским: татары избивали, грабили и пленили всех, кто выходил из города. Кроме того, много жителей погибло тогда от голода и случившихся на ту пору лютых морозов; по причине холода татары особенно отнимали у жителей одежду и многих оставили нагими. Когда татары наконец ушли, Лев велел сосчитать, сколько погибло у него народу во время стоянки их под его столицей: оказалось, двенадцать тысяч с половиной.

Наиболее замечательным из потомков Романа Волынского является в это время, бесспорно, Владимир (в крещении Иван) Василькович. При своем благодушном, правдивом характере он пользовался привязанностью подданных и уважением соседей. Он особенно выдавался из среды современников своих любовью к образованию, прилежным чтением книг и охотой к душеспасительным беседам с епископом, игуменами и вообще людьми сведущими. Волынский летописец называет его «великим книжником и философом». Любовь к книгам, однако, не мешала ему быть храбрым вождем на ратном поле и страстным охотником. На ловах, по словам летописца, князь если встречал вепря или медведя, то не дожидался своих слуг, а сам бросался на зверя и убивал его. Он был также умным, деятельным правителем своей земли и усердным строителем укрепленных городов для ее защиты. Летописец, между прочим, сообщает некоторые подробности о построении города Каменца, напоминающие описанное выше построение Холма его дядей Даниилом Романовичем.

Имея мало укрепленную границу на севере, со стороны хищных ятвягов и Литвы, Владимир начал думать, где бы за Берестьем построить крепкий город. Размышляя о том, он взял книги пророческие и развернул наудачу. Открылась 61-я глава Книги Исаии, и князя поразили особенно следующие слова: «И созиждут пустыни вечные, запустевшие прежде, воздвигнут и обновят грады пустые, опустошенные в роды». Князь вспомнил, что места по реке Лесне, впадающей в Западный Буг ниже Берестья, были прежде населены; но после деда его Романа в течение 80 лет оставались запустелыми. У Владимира был опытный строитель по имени Алекса, который при его отце Васильке «рубил» многие города (то есть строил их бревенчатые стены). Князь послал его в челнах вверх по Лесне с людьми, знающими тот край, чтобы найти удобное место для постройки города. Когда такое место было отыскано на берегу Лесны, посреди глухих лесов (примыкавших к настоящей Беловежской пуще), Владимир со своими боярами и слугами сам отправился для осмотра. Ему понравилось это место. Он велел расчистить его от леса и срубить город, который назвал Каменцом, по причине каменистой почвы. Он построил здесь соборную церковь в честь Благовещения и воздвиг в городе каменный «столп», или башню, в 17 сажен высоты. Такую же точно башню построил он и в Берестье, укрепления которого обновил. Любопытно, что из всех подобных башен, построенных в ту эпоху на Волыни и в Червонной Руси, лучше всех сохранилась до нашего времени именно Каменецкая. Она круглая, 16 сажен в окружности, имела зубчатый верх, узкие окна и внизу погреба со сводами. Созидая и укрепляя города, Владимир, подобно предкам своим, отличавшийся великим благочестием, особенно прилежал к построению и украшению храмов; покрывал их фресковым расписанием, снабжал медными дверями, оксамитными завесами и покровами, золотыми и серебряными сосудами, иконами в золотых и серебряных венцах, в монистах и ризах, с дорогими каменьями и золотыми гривнами, евангелиями и другими богослужебными книгами в дорогих окладах. Летописец указывает устроенные таким образом храмы Берестья, Каменца, Любомля и особенно стольного Владимира. Некоторые богослужебные книги князь списывал сам. Так, он сам списал книгу Апостолов для владимирского монастыря Святых Апостолов, куда, кроме того, отдал «сборник великий отца своего»; а другой «сборник отца своего» положил в Каменецком Благовещенском соборе. Не ограничиваясь собственными владениями, набожный князь делал вклады иконами, книгами и прочими церковными предметами и в другие области. Так, в епископский перемышльский храм он дал им самим списанное Евангелие Опракос (служебное) в серебряном с жемчугом окладе. В черниговский Спасский собор послал также Евангелие Опракос, писанное золотом, окованное серебром и жемчугом; на верхней стороне этого оклада посередине было финифтяное изображение Спасителя.

Сей храбрый, благочестивый, щедрый, правдивый и по тому времени весьма образованный князь обладал и сановитой наружностью. Он был велик ростом, плечист, красив лицом, имел светло-русые кудреватые волосы, бороду стриг, говорил басом и, что особенно было редко, совсем воздерживался от горячительных напитков. Несмотря на его воздержанную жизнь, страшная болезнь посетила Владимира Васильковича; именно челюсть его начала гнить. Когда эта неизлечимая болезнь усилилась, многострадальный князь должен был подумать о своем наследнике, так как у него не было собственного потомства. Князь и его любимая подруга Ольга Романовна (княжна Брянская), не имея собственных детей, взяли себе на воспитание какую-то девочку, по имени Изяслава, которую любили, как родную дочь.

Выбор преемника для волынского княжения и кончина Владимира Васильковича послужили предметом целого летописного сказания, весьма любопытного по своим подробностям. Постараемся передать его сущность.

Из троих родственников, Льва и Мстислава Даниловичей и Юрия Львовича, Владимир выбрал своим наследником двоюродного брата Мстислава Даниловича. Последний отличался добрым, приветливым характером (был «легкосерд», по замечанию летописи), тогда как другой двоюродный брат, Лев, был известен гордым, корыстным нравом и запятнал гостеприимство Владимирова отца Василька убийством Войшелга. По-видимому, и Юрий, сын Льва, немногим был лучше своего отца относительно характера; по крайней мере, Владимир под конец жизни не благоволил к своему племяннику. Притом Мстислав уже по распоряжению Василька Романовича владел частью Волынской земли, именно Луцкой областью, и, вероятно, Владимир желал, чтобы после его смерти вся Волынская земля опять соединилась в руках одного князя, сохраняя свою независимость от князей и бояр собственно Червоннорусских. Решение свое Владимир Василькович объявил при следующих обстоятельствах. Когда он вместе с Телебутой и некоторыми русскими князьями отправился в поход на ляхов, то дошел только до реки Сана и по причине жестокой болезни отпросился у хана домой, оставив ему свою рать. Но прежде чем уехать, он сказал Мстиславу Даниловичу: «Ведаешь, брат, мою немощь и мою бездетность; всю свою землю и все города после смерти отдаю тебе; отдаю их при царе [Телебуге] и его рядцах [советниках]».

Этой торжественной передачей своей земли в присутствии и с согласия хана Золотой Орды князь, конечно, хотел, с одной стороны, исполнить обязанность татарского вассала, а с другой — желал обеспечить наследство от возможных потом притеснений со стороны двух других родственников, то есть Льва Даниловича и сына его Юрия. Тут же в татарском стане обратился к ним Владимир с объявлением о передаче всей своей земли Мстиславу и о том, чтобы никто под ним ничего не искал.

«Чего мне под ним искать после твоей смерти? — отвечал Лев. — Все мы ходим под Богом; помоги Бог и своим [княжением] управиться в такое время».

Мстислав «ударил челом» волынскому князю за его милость к себе и тоже обратился к Льву с следующими словами:

«Брате мой! Володимир дал мне землю свою и города; если захочешь искать чего по смерти брата нашего, то вот царь и царевичи, молви свое хотение».

На этот вызов Лев не отвечал ни слова; но в душе его, конечно, кипела зависть к брату Мстиславу.

Больной Владимир воротился в свой стольный город. В окрестностях его, как известно, свирепствовали тогда толпы татар, приставленных к ханским табунам. «Сильно досадила мне эта погань», — сказал князь и, оставив вместо себя епископа Марка заправлять делами, уехал с княгиней и «дворными слугами» в любимый свой город Любомль, лежавший верстах в шестидесяти к северу от Владимира; но так как и здесь было беспокойно от татар, то поехал далее к северу, в Берестье, а оттуда в хорошо укрепленный Каменец. «Когда уйдет эта погань из нашей земли, то переедем опять в Любомль», — говорил он княгине и слугам.

По окончании татарского похода на ляхов в Каменец явились некоторые волынские дружинники, участвовавшие в этом походе. Князь расспрашивал их о войне, о здоровье братьев и племянника, о своих боярах и дружине. «Все остались в добром здоровье», — получил он в ответ. Те же дружинники донесли ему, что Мстислав уже начал раздавать своим боярам волынские села. Прискорбно показалось князю, что выбранный им наследник еще при жизни его уже начал распоряжаться наследством, и послал он немедленно к Мстиславу гонца с укорительным словом. Тот прислал его обратно с выражением самой глубокой преданности и сыновнего повиновения к брату, которого имеет себе «аки отца», чем и успокоил больного. Последний чувствовал себя все хуже и решил письменным актом скрепить свои условия с Мстиславом. Из Каменца князь переехал в ближний город Рай (Рай-город) и послал к Мстиславу епископа Владимирского Евсигнея и двух бояр, Борка и Оловянца, с словами: «Брате! приезжай ко мне, хочу с тобой обо всем учинить ряд». Мстислав не замедлил явиться в Рай со своими боярами и слугами и стал на подворье. Доложили Владимиру о приезде брата. Тот призвал его и, встав с постели, принял сидя. Согласно с русскими обычаями вежливости он ничего не говорил при этом о главной цели свидания и расспрашивал гостя разные подробности о пребывании его с татарами в ляшской земле и обратном походе Телебуги. Когда же гость воротился на свое подворье, те же епископ Евсигней, Борко и Оловянец явились к нему и объяснили, что князь их призвал его для того, чтобы учинить ряды о земле и городах, о своей княгине и воспитаннице и написать о том грамоты. Мстислав, следуя тем же обычным приемам вежливости и почитания старших, вновь повторил свои уверения, что у него и на мысли не было искать братней земли по его смерти; что брат сам стал говорить о том при Телебуге и Алгуе, при Льве и Юрии и что он во всем готов исполнить волю Божью и братнюю. Тогда Владимир велел своему писцу Федорцу написать две грамоты. Первой грамотой князь отказывал Мстиславу всю свою землю и города и стольный свой Владимир. Второй грамотой князь назначил по смерти своей супруге город Кобрин с людьми и с теми данями, которые шли дотоле в княжью казну; кроме того, село Городел с мытом и с княжими повинностями; причем избавил его жителей от повинности городовой, то есть от обязанности приходить на стройку или починку городских стен; но татарщину (свою долю дани татарской) они все-таки должны были доставлять князю. Отказал княгине еще села Садовое и Сомино, а также построенный им на собственное иждивение монастырь Святых Апостолов во Владимире с пожалованным монастырю селом Березовичи, которое князь купил у Федорка Давидовича (может быть, у того же писца княжьего) за 50 гривен кунами, 5 локтей скарлата (алого сукна) и две дощатые брони. Княгиня по смерти вольна, если пожелает, пойти в черницы (вероятно, при том же монастыре Святых Апостолов была и женская обитель), а если не пожелает, то «как ей любо; ведь мне не смотреть вставши, кто что делает по моей смерти», — прибавил завещатель.

Когда грамоты были написаны и противни с них вручены Мстиславу, последний приведен ко кресту и присягнул на точном их исполнении, на том, что он не отнимет у княгини ничего из завещанного ей; а также с клятвой уверял, что не обидит девочку Изяславу, которую, когда придет время, не только не отдаст за кого-нибудь неволей, но выдаст замуж, как свою родную дочь. Урядивши с братом, Мстислав приехал во Владимир, помолился в соборном храме Богородицы, созвал владимирских бояр и горожан, равно «русичей и немцев», и велел всенародно читать грамоту Владимира о передаче ему всей земли своей и стольного города; после чего епископ Евсигней воздвизальным крестом благословил его на княжение владимирское. Но больной брат прислал подтвердить ему, чтобы до его смерти он подождал водворяться на владимирском столе, и Мстислав удалился пока в свой Луцкий удел. Владимир на зиму снова переехал поближе к стольному городу, то есть в свой дорогой Любомль, и тут оставался до самой кончины. Сам он уже не мог удовлетворять своей охотничьей страсти, а рассылал только своих слуг на звериные ловы по окрестным лесам и полям.

Пришло лето. К больному приехал посол от мазовецкого князя Конрада Семовитовича.

«Господин и брат мой! — велел сказать Конрад. — Ты был мне в отца место и имел меня под твоей рукой; тобой я княжил и города свои держал, и от братьи своей оборонялся. А ныне, господине, слышал я, что ты уже всю землю свою и города отдал брату Мстиславу. Надеюсь на Бога и на тебя; пошли своего посла вместе с моим к брату, чтобы он также принял меня под свою руку и также оборонял от обиды».

Владимир исполнил просьбу Конрада. Мстислав, конечно, также отвечал сердечной готовностью на ее исполнение; кроме того, с позволения Владимира послал звать Конрада к себе на свидание. Конрад поспешил отправиться в путь; дорогой заехал сначала в Любомль повидать Владимира и поплакать над его болезнью; получил от него в подарок доброго коня и поехал в Луцк к Мстиславу. Последнего на ту пору в городе не случилось: он проживал в ближнем и любимом своем селе Гае, где построил красивую церковь и богатые княжье хоромы. Здесь Мстислав, окруженный своими боярами и слугами, очень радушно встретил и угостил Конрада, обещал принять его под свою руку, стоять за него, честить и дарить так же, как стоял, честил и дарил его брат Владимир. Затем луцкий князь с честью отпустил Конрада, щедро наделив его подарками, в том числе прекрасными конями в богатых седлах и дорогими одеждами.

В Любомль прискакал из Лоблина гонец по имени Яртак. Доложили Владимиру; тот не допустил его к себе и велел княгине расспросить, с чем он приехал. Яртак объявил, что князь Краковский Лешко Казимирович (Черный) скончался и что люблинцы зовут Конрада Семовитовича на краковско-судомирское княжение. Больной князь велел дать под Яртака свежих коней, и тот нашел Конрада Семовитовича во Владимире-Волынском на обратном его пути из Луцка. Обрадованный Конрад прискакал в Любомль и просил свидания с волынским князем; но Владимир и его не допустил к себе, а также велел переговорить с ним княгине. Мазовецкий князь просил послать с ним воеводу Дуная, конечно, с целью показать полякам свою дружбу и союз с сильным волынским князем. Но или посольство Яртака было делом небольшой партии, или обстоятельства быстро переменились: люблинцы заперли перед князем ворота и не впустили его в город. Конрад остановился в загородном монастыре и отсюда вступил в переговоры с горожанами, спрашивая, зачем же они его звали к себе.

«Мы за тобой не посылали, — отвечали люблинцы, — нам голова Краков; там наши воеводы и великие бояре; сядешь в Кракове, и мы твои».

Вдруг пришла весть, что к городу приближается рать. Подумали, что это были литовцы, и все переполошились. Конрад со своими слугами и с Дунаем заперся на монастырской башне. Но страх оказался напрасен; то была русская дружина с князем Юрием Львовичем. Люблинская область, населенная по большей части русским племенем, составляла предмет давних желаний галицких князей, и Лев с сыном думали теперь воспользоваться наступившими в Польше смутами, чтобы захватить Люблин. По-видимому, здесь тоже была партия, которая звала Юрия. Однако он так же обманулся, как и Конрад. Люблинцы не только не впустили его, но и явно начали готовиться к обороне. Некоторые горожане с насмешкой говорили ему: «Князь, ты плохо ездишь [на войну]; рать у тебя мала, придут многочисленные ляхи и причинят тебе великий сором». Юрий должен был довольствоваться тем, что разграбил, попленил и пожег окрестные села, и удалился. Конрад тоже со стыдом уехал восвояси.

Обманувшийся в расчете на Люблинскую область Юрий Львович прислал к дяде в Любомль сказать ему: «Господине мой! Богу и тебе ведомо, как я со всей правдой служил тебе и имел тебя вместо отца, а ныне отец мой [Лев] отнимает у меня те города, которые мне дал, Бельз, Червен и Холм, и оставляет только Дрогичин и Мельник. Бью челом Богу и тебе, дай мне, господине, Берестье».

Отнятие городов Львом у сына, конечно, было притворное, не более как предлог просить Берестейского уезда. Владимир отправил назад посла с решительным отказом, велев объявить, что он не нарушит договора с братом, которому отдал все свои земли и все города. Волынский князь не ограничился этим ответом; беспокоясь о целости Волынской земли и зная доброту Мстислава, он снарядил к нему своего верного слугу Ратьшу с известием о просьбе племянника и, взяв при этом из своей постели пук соломы в руку, прибавил: «Скажи брату, чтобы и такой вехот соломы не давал никому после моей смерти». Мстислав по обыкновению отвечал клятвой в своем повиновении и щедро одарил Ратьшу. Однако со стороны галицких князей попытка насчет Берестья тем не ограничилась. От самого Льва Даниловича приехал в Любомль послом перемышльский епископ, по имени Мемнон. Когда слуга доложил о приезде владыки, Владимир догадался, в чем дело, и позвал его к себе. Владыка вошел, поклонился до земли и сказал: «Брат тебе кланяется». Потом, приглашенный хозяином, он сел и «начал править посольство».

«Господине! Вот что брат велел молвить тебе: дядя твой король Даниил, а мой отец лежит в Холме у Святой Богородицы, тут же лежат кости сыновей его, а моих братьев Романа и Шварна. А ныне слышал про твою великую немочь; не погаси свечей над гробом дяди и братьев твоих, дай город Берестье, это будет твоя свеча».

Владимир, как великий книжник и философ, много говорил с епископом о Священном Писании, а в заключение велел отвезти такой ответ:

«Брате и княже Льве! За безумного, что ли, ты меня почитаешь, чтобы я не разумел твоих хитростей? Разве мала у тебя собственная земля? Три княжения держишь, Галицкое, Перемышльское и Бельзское, а хочешь еще Берестья. Вот мой отец, а твой дядя лежит во Владимире у Святой Богородицы, много ли ты над ним свеч поставил? Дал ли ты какой город на свечу по нем? Прежде просил живым, а теперь уж и мертвым просишь. Не только города, села тебе не дам».

Все эти происки, очевидно, раздражали больного князя. Однако он с честью отпустил владыку и одарил его. Между тем тяжкие страдания князя все усиливались: хотя он мог еще вставать, но уже челюсть нижняя с зубами перегнила и обнажилась от мяса. По обычаю благочестивых людей того времени князь раздал нищим и убогим значительную часть движимого имения, как полученного от отца, так и нажитого им самим, именно золото, серебро, дорогие камни, золотые и серебряные пояса; а большие серебряные блюда, золотые кубки и золотые монисты матери и бабушки велел на своих глазах разбить и перелить в гривны, из которых рассылал милостыни по всей земле; великие табуны свои раздавал не имущим коней, особенно тем, которые лишились их во время прихода Телебуги.

Настала зима. Чувствуя приближение кончины, князь причастился у своего духовного отца в созданной им самим церкви Святого Георгия. Тут в малом алтаре, где священники снимают свои ризы, князь сидел на стуле и слушал литургию, будучи уже не в силах стоять на ногах. Воротясь в терем, он лег и более не выходил. Гниение дошло уже до гортани, так что больной в течение семи недель не мог принять пищи и только пил понемногу воды. Наконец в ночь с четверга на пятницу 10 декабря 1289 года, в День святого Мины, Владимир Василькович испустил дух. Княгиня и дворные слуги, омыв тело и завернув его в оксамит с кружевами, «как подобает царям», возложили его на сани и в тот же день отвезли во Владимир, в собор Богородицы. Было уже поздно, и тело оставили в церкви в санях. В субботу рано поутру после заутрени епископ Евсигней с игуменами, в том числе Агапитом Печерским, отпев обычные молитвы, положили тело Владимира в каменную гробницу. Летописец передает при этом и самые причитания над телом покойного супруги его Ольги Романовны, которая особенно поминала его незлобие и терпение. Кроме нее плакала над ним и сестра покойного, Ольга Васильковна, бывшая замужем за одним из черниговских князей. «Лепшие мужи» владимирские плакали над ним, поминая, что он никому не давал их в обиду, подобно деду своему Роману, и что теперь зашло их солнце и конец их безобидному житию. По слову летописца, плакали о нем не одни русские жители Владимира, богатые и нищие, миряне и черноризцы, но также немцы, сурожские (итальянские) и новгородские торговые люди и самые жиды, как будто после взятия Иерусалима, когда их вели в плен вавилонский. С 11 декабря до самого апреля гроб был только накрыт крышкою, но еще не замазан известью, а 6 апреля в среду на Страстной неделе княгиня и епископ со всем причтом, открыв гроб и совершив обычные молитвы, наглухо его замазали.

Князь Мстислав не поспел приехать к 11 декабря, то есть на погребение брата, а приехал уже после со своими боярами и слугами. Совершив плач над гробом, он начал рассылать свою засаду (гарнизоны) по всем городам волынским. Но тут вновь возник вопрос о Берестейском уделе. Берестьяне, склоненные галицкими князьями, учинили крамолу и, едва Владимир скончался, послали за Юрием Львовичем и присягнули ему как своему князю. Юрий поспешил приехать в Берестье и поставил здесь свою засаду, также в городах Каменец и Бельск. Волынские бояре изъявили Мстиславу готовность положить за него свои головы, чтобы смыть сором, возложенный на него племянником. Они советовали князю сначала занять собственные города последнего, Бельз и Червен, а потом идти на Берестье. Но «легкосердый» Мстислав не хотел проливать кровь неповинную и прежде стал действовать на Юрия увещеваниями, напоминая все предшествовавшие обстоятельства передачи ему Волынской земли покойным Владимиром при татарском хане, с молчаливого согласия самого племянника и его отца. В случае дальнейшего упорства возлагал на него ответ за пролитие крови и объявил, что он не только снаряжается на рать, но уже послал звать к себе на помощь татар. С теми же речами отправил владимирского владыку и к самому Льву Данииловичу. Последний испугался угрозы татарами («у него не сошла еще оскомина от телебужиной рати»); уверял, будто сын учинил все это без его ведома и обещал послать ему повеление удалиться из Берестья. И действительно послал с таким повелением своего боярина вместе с боярином Мстислава. Юрий не упорствовал более и со стыдом выехал из Берестьенской области, сорвав зло на княжих дворах и теремах, которые разграбил и разорил как в Берестье, так в Каменце и Вельске. Между тем Мстислав отправил гонца воротить с дороги своего служебного князя Юрия Поросского, служившего прежде Владимиру; этого князя он уже послал было звать татар. Мстислав приехал в Берестье. Горожане встретили его с крестами и выражением своей покорности; только главные заводчики крамолы бежали в Дрогичин вместе с Юрием, который присягнул не выдавать их дяде. Из Берестья волынский князь проехал в Каменец и Бельск, также утвердил их за собой присягой жителей и оставил в них свою засаду. Воротясь в Берестье, он спросил своих бояр: «А есть ли тут ловчее?» (побор с жителей на содержание княжей охоты). Ему отвечали, что никогда не было. «Не хочу смотреть на их кровь [казнить смертью], а за их крамолу на веки уставляю ловчее». И велел своему писцу написать уставную грамоту, по которой ежегодно взималось с каждой сотни (купцов) два лукна меду, две овцы, пятнадцать десятков льну, сто хлебов, пять цебров овса, пять цебров ржи и 20 кур, а с простых горожан четыре гривны кун. При этом крамола берестьян по княжему приказу была внесена в летопись на память потомству.

Как видно, Владимир Василькович не ошибся в выборе своего преемника. Княжение Мстислава Львовича на Волыни по своему характеру было как бы продолжением княжения Владимирова. Он умел сохранить не только мир с соседями, но и пользовался уважением. Между прочим, литовские князья соседней Черной Руси (братья Бурдикид и Будивид), чтобы укрепить мир с Волынью, уступили ему город Волковыйск. Конрада Мазовецкого он недаром взял под свою руку, по просьбе его волынский князь послал ему на помощь свою рать с воеводой Чудином, которая завоевала Конраду княжение Судомирское. А старший брат его Лев Галицкий со своей стороны сам водил свое войско на помощь брату Конрадову Болеславу Семовитовичу, который вел борьбу с одним из силезских князей Генрихом Вратиславичем за старшее, то есть за краковское, княжение. Кроме галицкой рати в этом походе соединились с Болеславом родной брат его Конрад и двоюродный Владислав Казимирович Локоток (Маленький), один из удельных князей Куявских, впоследствии знаменитый объединитель польской земли. Союзники подступили к Кракову и заняли внешний город; но внутренний замок, или кремль, храбро обороняли наемные немцы, оставленные здесь Генрихом Вратиславичем. Этот замок был очень крепок, весь каменный и хорошо снабженный метательными орудиями, каковы пороки и «самострелы коловоротные, великие и малые». Лев Даниилович, известный своим ратным искусством и храбростью и притом как сильнейший из союзников, принял главное начальство; он повел свою рать на приступ и велел то же сделать ляхам. Но в самом разгаре боя вдруг пришла весть, что на помощь осажденным приближается большое войско. Лев приостановил приступ, начал приводить в порядок свои полки и послал в поле разведчиков. Оказалось, что никого не было. Сами союзники ляхи с умыслом распространили ложную тревогу, чтобы помешать взятию города русью. Тогда Лев ограничился посылкой своих отрядов в собственные владения Генриха и захватом множества пленных. Из-под Кракова он ездил на свидание с королем Чешским Вацлавом II, одним из претендентов на краковское княжение, и, заключив с ним союз, воротился домой (1291). Вслед за тем Генрих умер, и Вацлав Чешский был призван частью польских вельмож на краковский стол; соперником ему выступил Владислав Локоток, который в своем малом теле обнаружил замечательную отвагу и неустанную энергию. Пользуясь этими смутами, Лев исполнил наконец одно из своих давнишних стремлений: с помощью постоянных союзников своих, татар, он завоевал у ляхов Люблин. Но недолго Русь владела этим городом: вскоре по смерти Льва ляхи отняли его назад.

Отличавшийся неукротимым, буйным нравом в молодости своей, под старость Лев сделался довольно тихим и кротким; за исключением упомянутых столкновений с поляками, жил в мире с соседями; занимался устроением своей земли, особенно укреплением и украшением своего стольного города Львова, где поселил много иноземных торговцев и ремесленников немецких и восточных (между прочим, армян и евреев). Дружба его с татарами простиралась до того, что он держал при себе татарских телохранителей. Он скончался в 1301 году, оставив все свои земли сыну Юрию. Около того же времени умер и брат его Мстислав. Тогда Юрий Львович соединил в своих руках обе Юго-Западные Руси, Галицкую и Волынскую. Под его же рукой находились князья пинские и некоторые другие удельные князья на Полесье и Киево-Волынской украйне. В то же время по смерти чешского короля Вацлава II (1305) Локоток достиг цели своих долгих усилий, сел на краковско-судомирском княжении и начал собирание польской земли. А с другой стороны выдвинулось на историческую сцену столь же обильное последствиями для Юго-Западной Руси объединение Литвы, во главе которой явились Витен и брат его Гедимин[50].

К основному вопросу начальной русской истории

Укажем важнейшее основание, на котором была построена норманнская теория происхождения Руси, то есть смешение русского племени с варяжским в один небывалый народ варяго-руссов.

Основным, или краеугольным, камнем этой теории послужили следующие слова начальной летописи, под 862 годом: «Реша сами в себе: поищем собе князя, иже бы володел нами и судил по праву. Идоша за море к Варягом к Руси; сице бо ся звахутьи Варязи Русь, яко се друзии зовутся Свое, друзии же Урмане, Анъгляне, друзии Гъте; тако и си. Реша Руси Чудь, Словени, Кривичи (и Весь): земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет; да поидъте княжить и володеть нами. И избрашася три братья с роды своими, пояша по собе всю Русь и придоша; старейший Рюрик седе в Новеграде, а другой Синеус на Белеозере, а третий Изберете Трувор. От тех прозвася Русская земля, Ноугородьцы: ти суть людь Ноугородьци от рода Варяжска, преже бо беша Словении» (по Лаврентьевскому своду).

Приведенный летописный текст, несомненно, представляет не первоначальный, а позднейший, сложившийся в таком виде не ранее конца XII или начала XIII века, а вероятнее, уже в татарскую эпоху, когда Киевский летописный свод подвергся некоторым искажениям и домыслам переписчиков, и главным образом в сказании о призвании варяжских князей из-за моря. Это простое, понятное всем сказание уже существовало в первоначальном тексте; но позднее оно исказилось и осложнилось домыслом о том, что сама русь была не что иное, как варяги, пришедшие с князьями; таким образом, целое русское племя обратилось в какую-то княжескую дружину или свиту. Этот испорченный текст лег в основу целой группы летописных сводов, с Лаврентьевским и Ипатьевским во главе. Но была другая группа летописных сводов и сборников, которая сохраняла первоначальный текст, то есть без смешения руси с варягами в один народ. Это доказывают польские, иностранные и западнорусские историки, которые пользовались русскими летописями или вообще русскими источниками. Так, Длугош и Стрыйковский говорят о призвании варяжских князей самой русью, то есть не смешивают ее с варягами и представляют ее исконным туземным народом. В таком же смысле высказываются Герберштейн, Даниель Бухау, Флетчер, Гваньин, Кромер, Меховий. Сюда же относятся те сборники, которые выводят Рюрика с братьями из Прусской земли, каковы Степенная книга и Густынская летопись. Затем не смешивают Русский хронограф второй редакции, Псковская вторая летопись и отрывок так называемой Иакимовой летописи, по всей вероятности пользовавшийся древнейшей Новгородской летописью. Наконец, мы имеем перед собою и самый первоначальный текст сказания в этой летописи. Он сохранился в Летописце патриарха цареградского Никифора. Там сказано: «Придоша Русь, Чудь, Словени, Кривичи к Варягом, реша: земля наша» и прочее. А сей летописец составлен в Новгороде и дошел до нас в рукописи XIII века (хранится в Московской синодальной библиотеке). Это самый старший из всех имеющихся налицо летописных списков.

На тот же первоначальный текст ясно указывает Стрыйковский, имевший перед глазами древние русские летописные своды. Он выражается так: «Летописцы русские не объясняют, кто были варяги; но просто начинают свою хронику словами: „Послаша Русь к Варягам, говоря: приходите княжить и владеть нами“». Вообще явные следы первоначального текста мы находим во многих сводах и сборниках. В более древней части Степенной книги говорится: «В лето 6370 послаша Русь к Варягом, зовуще их» и прочее, и «придоша из-за моря на Русь». В Русском хронографе первой редакции: «Приидоша Русь, Словене и Кривичи (к) Варягом, реша» и прочее. В том же смысле во второй и третьей редакции (Изборник А. Попова. С. 4, 137 и 447). В хронографе южнорусской редакции, в оглавлении не уцелевшего начала Киевской хроники: «Русь добровольце варягов за панна собе берут» (ЖМНПр. 1885. Май. 74). Летописный перечень XIII века: «Придоша Русь, Чудь, Словене, Кривичи к Варягом, реша» и прочее. (Известия АН. Т. VIII. Вып. V. С. 391). В Летописце русских царей: «Реша Русь, Чудь, Словене» и прочее (Супрасл. рукоп. М., 1836. С. 171). В одном летописце XVII века: «Земля нашарекомая Словенская Русь добра», «пришли на Русь три брата» (ЖМНПр. 1902. Август. 290). Даже в тех сводах, которые послужили главным источником путаницы и смешения варягов с русью, встречаются эти следы первоначального текста. А именно в Лаврентьевском, Ипатьевском, Троицком и Переяславском при описании посольства за море сказано: «Реша Русь, Чудь, Словене, Кривичи и Весь: земля наша» и прочее. Некоторые своды или списки этой путаной категории наглядно объясняют нам, каким образом произошло сие смешение двух разных народов в один. Например, в Радзивилловском, Софийском и Воскресенском стоит «реша Руси, Чудь, Словене, Кривичи». И вот эта ошибка какого-то писца, сказавшего «руси» вместо «Русь», повторенная другими переписчиками, и послужила главным источником искаженного текста. Выходило, что послы, отправленные к варягам, обратились с речью к руси; таким образом, получилось понятие или фраза «придоша [или реша] к варягом Руси», а вместе с нею явился небывалый народ варяги-русь. Вот почему после отпадения слова «русь» на первом месте в числе призываемых народов очутилась чудь. Когда же русь по ошибке и невежеству переписчиков была отнесена к варягам, тогда явились в тексте позднейшие вставки, или глоссы, старавшиеся пояснить этих непонятных варяго-руссов. Например: «Сице бо ся звахут тьи Варагы Русь яко се друзии зовутся Свее, друзии Урмане, Англяне, инии Гте». Или: «От тех прозвася Русская земля Новгородци, ти суть людие Новогородци от рода Варяжска, преже бо беша Словене». Тут видим совершенную бессмыслицу, хотя норманисты пытались и в этом домысле отыскать какой-то смысл.

Итак, несомненно, что в первоначальном, или Сильвестровом, тексте «Повести временных лет» в основу русского бытописания была положена легенда о призвании варяжских князей из-за моря; но еще без смешения руси с варягами в один народ. Непререкаемый и древнейший текст, наиболее близкий к первоначальному, сохранился в помянутом Летописце патриарха Никифора.

Разбор других, менее важных оснований, на которых построена теория скандинавского происхождения руси (названия Днепровских порогов у Константина Багрянородного, личные имена, сомнительные известия и т. д.), желающие найдут в моих «Разысканиях о начале Руси» и двух «Дополнительных полемиках». Что касается двойного названия Днепровских порогов, то есть параллели «русской» и «славянской», то прежде всего они ясно свидетельствуют, что в X веке имя славян еще не распространялось на русь. А затем у меня следует вывод, что русская параллель более древняя и потому труднее объяснимая; тогда как славянская принадлежала племени гунно-болгарскому, вероятнее всего, угличам.

Относительно своих «Разысканий» нелишним считаю предупредить, что в первых по времени статьях встречаются в доказательствах некоторые подробности (особенно по части этимологической), которые при новом издании подлежали бы исключению или исправлению. Но неизвестно, когда автор удосужится пересмотреть «Разыскания» и напечатать новое их издание.