История России. Владимирский период. Середина XII – начало XIV века

Хивинский хан XVII века Абульгази (потомок Батыева брата Шибана) рассказывает в своей летописи, что Берке был обращен в магометанство именно бухарскими купцами (а по другим известиям, неким дервишем из Хорезма). Тому же хану Берке приписывают построение и самого города Сарая на берегах волжского рукава Ахтубы; вероятно, он предпринял собственно построение дворцов, мечетей, терм и караван-сараев в этом зимнем местопребывании золотоордынских ханов. Число проживавших в Золотой Орде русских пленников, купцов, ремесленников и князей с их дружинниками было так значительно, что митрополит Кирилл поставил в Сарай особого епископа, Митрофана, конечно, с ханского дозволения, в том самом году (1261), к которому относят обращение Берке в ислам. Такое обстоятельство указывает, что хан этот не изменил своей веротерпимости в отношении к покоренным народам. Пределы новой епархии обнимали потом земли по нижней Волге и притокам Дона; почему она и называлась обыкновенно Сарская и Подонская. (К ней же причислена епархия Южного Переяславля.)

Раздор Берке с его двоюродным братом, персидским ханом Гулагу, возникший из-за пределов их владений, усилился с водворением ислама в Сарае, под влиянием мусульманских улемов. Гулагу, оставшийся язычником, около того времени окончательно разрушил Багдадский халифат и умертвил последнего халифа. Берке заключил союз против двоюродного брата с его злейшим неприятелем, сирийско-египетским султаном Бибарсом. Последний был родом из половцев; мальчиком татары продали его в Крыму венецианским купцам. Потом он попал в мамелюкскую гвардию египетского султана; возвысился до степени военачальника; наконец, хитростью и преступлениями достиг престола. Он не забыл города Крыма, где его продали в неволю; посылал скупать здесь таких же молодых невольников в мамелюкскую гвардию и украсил этот город богатыми мечетями и караван-сараями.

Междоусобие двух ханств, естественно, должно было ослабить татарское могущество и принести некоторое облегчение ига, наложенного на Россию; чем, как мы видели, искусно умел пользоваться Александр Невский. Беркай умер в Грузии посреди своей войны с преемником Гулагу, в 1266 году. Ему наследовал племянник его Менгу Темир. Наш летописец замечает, что на Руси сделалась тогда «ослаба от насилья бесерменского» и что татар было избито в междоусобной войне такое множество, как песку морского. В это время и в самой Золотой Орде уже начинаются внутренние смуты и разделение; к чему особенно подавала повод та же неопределенность престолонаследования.

Еще при жизни Беркая из ордынских царевичей возвысился некто Ногай, который начальствовал над ордой, кочевавшей в степях между Доном и Днепром, и сделался самостоятельным ханом, грозным для своих соседей. Император Михаил Палеолог, знаменитый уничтожением Латинской империи в Константинополе и восстановлением Византийской, искал союза с Ногаем против болгар дунайских и не затруднился отдать ему в жены собственную дочь. Подобное раздвоение Золотой Орды, казалось, благоприятствовало дальнейшему облегчению ига, тяготевшего над Русью. Но не таковы были ближайшие преемники Александра Невского, чтобы воспользоваться обстоятельствами для блага отечества. Его вынужденную покорность перед ханами они обратили уже в простое раболепство и в своей погоне за великокняжеским столом сами приводили татар для опустошения русских земель.

* * *

Александр оставил после себя трех сыновей: Димитрия, удельного князя Переяславля-Залесского, Андрея Городецкого и Даниила Московского. Во время его кончины они были еще очень молоды; а последний, Даниил, родоначальник великих князей и царей Московских, имел только два года. Стол великого княжения владимирского, с соизволения хана, занимали по очереди младшие братья Александра, сначала Ярослав Тверской (до 1272 г.), потом Василий Костромской (до 1276 г.). Любопытно, что уже Александр Невский не постоянно жил во Владимире; а братья его, добившись великого стола, редко посещали стольный город; но проживали более в своих наследственных уделах, то есть в Твери и Костроме, где и были погребены. Начавшееся отчуждение великих князей от Владимира, кроме его разорения, может быть объяснено также пребыванием в нем баскаков с толпой татар, нагло, грубо обходившихся с жителями и неуважительно с самими князьями. Последние, конечно, избегали такого близкого соседства с варварами.

Наиболее выдающимися в эту эпоху представляются события новгородские. После татарского нашествия, когда киевское и черниговское княжения окончательно упали и вообще порвалась прежняя связь Юго-Западной Руси с Северной, суздальские князья уже не встречают себе в Новгороде соперников между иными коленами Владимирова потомства. Со времени Александра Невского великие князья Владимирские обыкновенно получают и княжение новгородское, которое держат посредством своих сыновей, племянников или наместников из бояр; а сами они только изредка приезжали в Новгород и гостили на Городище. При таких условиях, казалось бы, самобытности Великого Новгорода грозил скорый конец; тем более что неразборчивые на средства суздальские князья стали получать от ханов не одни ярлыки на какое-либо княжение, но в случае нужды и войско для приведения этих ярлыков в исполнение. Однако новгородцы не только сумели еще надолго отстоять свою самобытность; но в эту именно эпоху их народоправление и торговые обороты достигли еще большего развития, чем прежде. Если не существовало более южных Изяславов и Мстиславов, которых можно было противопоставить Суздалю, то в среде самих суздальских князей новгородцы умели находить союзников себе и соперников великому князю Владимирскому.

В пользу тесного сближения Новгорода с Суздальской Русью в XIII веке действовала продолжавшаяся опасность со стороны внешних врагов, то есть шведов, эстонских датчан, ливонских немцев и литвы. Без помощи низовых полков великого князя Владимирского новгородцам и псковичам трудно было бы отстаивать свою землю от сих алчных соседей. В этом отношении особенно замечателен Раковорский поход 1268 года.

Новгородцы одновременно находились во вражде с немцами, с датчанами и с литвой, так что не знали, куда обратить свои силы. Подумав на вече, решили идти за реку Нарову к городу Раковору (Везенбергу), то есть на эстонскую чудь и ее владетелей датчан.

Начали собирать войско; порочные мастера принялись строить стенобитные орудия (пороки) на дворе у владыки. Наместник великого князя Ярослава Ярославича, его племянник Юрий Андреевич, послал просить помощи у дяди. Тот сам не пошел, а отправил низовые полки со своими сыновьями (Святославом и Михаилом) и племянниками; в том числе был сын Александра Невского Димитрий Переяславский. Услыхав о таких приготовлениях, ливонские немцы из городов Риги, Феллина, Дерпта и других прислали в Новгород послов с предложением мира и с уверениями, что они не будут помогать эстонцам. Послы присягнули в Новгороде; потом новгородское посольство ездило в Ливонию и приняло такую же присягу от ливонских епископов и рыцарей-меченосцев, или «божьих дворян», как их называет новгородская летопись. Русское ополчение вошло в Эстонию и, по обычаю, принялось опустошать неприятельскую землю. Между прочим, туземная чудь спряталась со своим имуществом в какой-то труднодоступной пещере, так что русские стояли три дня и не могли проникнуть в нее. Но один из порочных мастеров сумел как-то пустить в нее воду; чудь выбежала вон и была избита, а имущество ее досталось в добычу. Затем русские приблизились к Раковору; но тут, к удивлению своему, увидели перед собою большую рать, подобную густому бору. Оказалось, что ливонские немцы обманули и соединились с датчанами. Однако русское ополчение не устрашилось и тотчас стало в боевой порядок. Новгородцы поместились в середине против главного немецкого полка, или железной свиньи; по сторонам стояли низовые полки и псковичи. Битва была очень упорна и напоминала Ледовое побоище. Русь наконец сломила железный полк рыцарей, гнала немцев до самого города Раковора и на расстоянии семи верст покрыла поля их трупами. Но вожди ее, увлекшись преследованием, как это часто бывает, забыли военные предосторожности. Возвратясь назад, они увидели, что запасной немецкий отряд ворвался в русский обоз. Молодежь хотела ударить на него. Наступила ночь, и опытные люди удержали ее, говоря, что в темноте может произойти беспорядок и избиение своих собственных людей. Немцы, не дожидаясь света, ушли. Победители стояли три дня на костях, то есть на поле битвы, и затем воротились домой. Отступление это объясняется тем, что победа стоила очень дорого; особенно много потеряли новгородцы, сражавшиеся с главным рыцарским полком. В числе убитых бояр находился сам посадник Михаил, а тысяцкий Кондрат пропал без вести. Война продолжалась.

В следующем году немцы пришли на Псков. Но псковитяне имели такого вождя, который был именно нужен в это трудное время. В соседних с Русью литовских землях произошли большие смуты и междоусобия по смерти князя Миндовга. Многие знатные литвины тогда бежали из отечества от преследования своих. Так, до 300 литовских семей удалились во Псков, где приняли крещение и поселились. Вслед за ними сюда же прибыл и один из литовских князей по имени Довмонт со своими родственниками и дружиной. Он также крестился и получил имя Тимофей. С помощью брака Довмонт породнился с русским княжьим домом: он женился на дочери Димитрия Александровича, то есть на внучке Александра Невского. Вскоре псковичи поставили его своим князем. Начальствуя во Пскове, он отличился ратными подвигами. Первые его подвиги были направлены на защиту Псковской области от своих соплеменников, которым он не раз наносил поражение и сам ходил в землю Литовскую. При этом составитель сказания о Довмонте, увлекаясь своим героем, рассказывает не совсем вероятные дела. Так, однажды он сделал обычный набег на землю литовского князя Герденя с тремя девяностами псковичей (они, как видно, считали свои дружины не сотнями, а девяностами). На обратном пути после переправы через Двину Довмонт послал два девяноста вперед с добычей и пленными, а с остальным расположился в шатрах недалеко от берега посреди рощи; он ожидал погони. Действительно, вскоре сторожа прибежали с известием, что идет сам Гердень с несколькими князьями и 700 воинов и уже перебродил реку. Тогда Довмонт обратился к своей дружине с такими словами: «Братья мужи псковичи, кто стар, тот мне друг, а кто молод, тот брат. Слышал я, что о мужестве вашем знают во всех странах. Потягаем, братья, за Святую Троицу и святую церковь и за свое отечество!» Одушевленные им псковичи ударили на врагов и разбили их, так что Гердень едва спасся бегством с остатком своей дружины, а у псковичей пал только один человек. В другой раз Довмонт с 60 псковичами будто бы победил 800 немцев. Они укрылись на один речной остров; псковитяне зажгли на нем траву, и немцы, принужденные спасаться, частью потонули, частью были избиты. Довмонт по преимуществу сделался грозой сих надменных соседей, то есть ливонских немцев. Он тоже участвовал в Раковорской битве и после нее сильно опустошил Виррию, или Раковорскую область, до самого моря. В следующем, 1269 году сам магистр Ливонского ордена Отто фон Роденштейн прибыл с большим войском, сухопутьем и озером в лодках. Он разорил Изборск и подступил к Пскову. Псковитяне послали гонцов в Новгород с просьбою о помощи и сами пожгли свои посады, чтобы они не достались врагу. Немцы сильно стеснили город, который начали громить из своих стенобитных орудий. Горожане собрались на торжественное богослужение в соборном храме Святой Троицы. Тут Довмонт положил свой меч перед алтарем и горячо молился. После богослужения игумен Исидор с духовенством препоясал этим мечом князя и благословил его на брань. Одушевленные верою Довмонт и небольшая, но храбрая псковская дружина сделали отчаянную вылазку, во время которой нанесли немцам большой урон. Когда же на десятый день осады магистр услыхал о приближении новгородского отряда с князем Юрием Андреевичем, то не стал дожидать его, а поспешно снял осаду и удалился.

После того новгородцы начали собирать большое ополчение, чтобы предпринять новый поход вглубь неприятельской земли. Великий князь Ярослав, находившийся тогда в Новгороде, опять послал сына (Святослава) с низовой ратью; на этот раз к ней присоединился и великий баскак владимирский Амраган со своим отрядом. Услыхав о приготовлениях, немцы прислали с просьбой о мире и отступались от своих притязаний на земли по реке Нарове. Новгородцы, как люди торговые, не любили продолжительных войн и охотно заключили мир на этом условии. Дабы не отсылать свои полки назад без всякого дела и без всякой добычи, великий князь хотел отправить их на север за реку Неву на мятежную Карелу, державшую сторону датчан и шведов. Новгородцы, однако, упросили его отказаться от этого намерения и не разорять Карелу, своих данников.

От времени Ярослава Ярославича дошли до нас две любопытные договорные грамоты новгородцев с сим князем — образчики тех рядов, которыми они определяли отношения княжей власти к своей земле. По первой грамоте, составленной при занятии Ярославом новгородского стола, этот князь по примеру предшественников своих обязывается присягнуть на разных условиях, льготных для Новгорода Великого. Главные условия суть следующие. В правители новгородских волостей князь не может назначать собственных мужей, но только новгородцев, и не иначе как при участии посадника, а без вины их не сменять. Ни сам он, ни дворяне его не могут покупать сел в новгородских волостях, или получать в дар, или выселять к себе оттуда людей. Князь не должен творить суд без участия посадника и не может требовать подсудимых для расправы к себе, в Суздальскую землю. Он получает с новгородских волостей установленные дани и судебные виры; пользуется исстари определенными для его двора сенокосами (пожнями); должен отступиться от тех пожней, которые захватил его брат Александр, и вообще отказаться от тех насилий, которые были учинены этим покойным князем; также пользоваться определенными местами для охоты и посылать своих ловчих только в известное время. Новгородские гости в Суздальской земле платят на мытных заставах не более двух векшей с воза или с ладьи.

Очевидно, сильные суздальские князья не всегда стеснялись подобными договорами и, смотря по обстоятельствам, более или менее отступали от них. Ярослав Ярославич, кроме собственных сил опиравшийся на поддержку татар, ознаменовал свое княжение в вольнолюбивом городе разными самовластными поступками. Пока была опасность со стороны ливонских и эстонских соседей, новгородцы, нуждаясь в помощи суздальских полков, молчали. Но когда опасность миновала, противная великому князю партия зашумела, взяла верх на вече, и тут же на Ярославовом, или вечевом, дворе начала расправляться с его сторонниками. Некоторые из них спаслись в храме Святого Николая, другие убежали к князю на Городище, в том числе тысяцкий Ратибор; народ разграбил их дворы и разрушил дома. Вече прислало князю грамоту с исчислением его неправд. «Зачем, — говорилось в этой грамоте, — отнял Волхов гогольными ловцами, а поле заячьими? Зачем взял двор у Олексы Мартинича, а серебро [деньги] у Никифора Манускинича, Романа Балдыжевича и Варфоломея? Зачем выводил иноземцев, которые у нас живут?» Были исчислены и другие неправды; а в заключение объявлялось, чтобы Ярослав уезжал из Новгорода; новгородцы же промыслят себе другого князя. Ярослав вступил было в переговоры с вечем; обещал исправить свои вины и вновь присягнуть на всей воле новгородской. Но вече осталось непреклонно и грозило всем городом идти на Городище, чтобы силой прогнать князя. Ярослав удалился. Новгородцы послали было за сыном Невского Димитрием Переяславским, который уже княжил у них прежде. Но тот отвечал, что не возьмет стола перед дядей. Между тем великий князь велел захватить новгородских торговцев в суздальских городах и не только начал собирать против Новгорода низовые полки, но и послал в орду Ратибора просить помощи у хана. Изменник своему родному городу, Ратибор возбуждал хана такими наговорами: «Новгородцы не хотят тебе покоряться: мы просили у них дани для тебя, а они нас кого выгнали, кого избили, дома наши разграбили; Ярослава обесчестили». Менгу-Темир уже приказал войску выступить на помощь великому князю, когда новгородцы нашли себе заступника; то был родной брат Ярослава, Василий Костромской. «Кланяюсь Святой Софье, — прислал он сказать в Новгород, — жаль мне своей отчины». С некоторыми новгородскими боярами Василий отправился в Орду и уговорил хана воротить войско, раскрыв перед ним клеветы Ратибора.

Ярослав и без татар собрал большие силы; при нем находились также племянник Димитрий с переяславцами и Глеб с смольнянами. Но и новгородцы, руководимые любимым посадником Павшей Ананьичем, были единодушны и энергически приготовились к защите. Они возвели новые укрепления вокруг города, вооружились от мала до велика и вышли в поле; пехота стала за ручьем Жилотугом, конница — за Городищем. Узнав о том, Ярослав не пошел прямо на Новгород, а повернул на Руссу и оттуда вновь вступил в прежние переговоры. Новгородцы, однако, стояли на своем, а когда к ним подошла помощь из пригородов и волостей, псковичи, ладожане, карела, ижора и вожане, новгородская рать сама двинулась в Руссу и остановилась ввиду суздальской рати на другой стороне реки Шелони. По желанию великого князя в распрю вступился митрополит Кирилл и прислал новгородцам увещевательную грамоту, в которой убеждал их помириться с великим князем и брал на себя епитимию, если они присягнули друг другу не возвращать его на княжение. В случае же непослушания митрополит грозил наложить на новгородские церкви запрещение. Новгородцы наконец уступили и вновь приняли на свой стол Ярослава. Написали опять договорную грамоту, которая дошла до нас в подлиннике. В ней к прежним условиям прибавились новые, каковы: отпустить гнев на владыку, посадника и мужей новгородских; не принимать доносов от раба на господина; отпустить задержанных новгородцев; не стеснять привилегий немецкого гостиного двора, торговать с ним только при посредстве новгородских купцов и прочее. Любопытно, что на обороте этой грамоты помечено: «Сажали Ярослава татарские послы Чевгу и Бакши с грамотою Менгу-Темира». Следовательно, не одни увещания Кирилла заставили Новгород уступить. Хотя хан отменил поход татарского войска, однако прислал Ярославу свой ярлык на новгородское княжение.

Из эпохи того же великого князя дошли до нас еще два замечательных письменных памятника новгородской гражданственности. Это «Устав Ярослава о мостовых» и торговый договор с немецкими городами и Готландом. Первый был составлен до Раковорской битвы, а второй — вскоре после этой битвы, как надобно полагать. Устав заключает в себе раскладку для мощения Волховской набережной в Новгороде, площадей и улиц. Расходы распределены между купеческими сотнями и городскими обывателями. В этих расходах участвовали и власти по месту своих дворов, то есть князь, владыка, посадник, тысяцкий; последние двое, по-видимому, также помещались в казенных общественных зданиях. Торговые дворы иностранцев (немцев и готов) тоже обязаны были мостить примыкающие к ним части.

Около того времени возвышается знаменитый союз северонемецких городов, или Ганза, которая имела деятельные торговые связи с Новгородом, но пока все еще при посредстве Готланда. Упомянутый договор с немцами и готами дает некоторые привилегии немецким и готландским гостям и вообще определяет их положение в Новгороде. Так, например, при проезде по Неве и Волхову о гостях должны были уже заботиться новгородские приставы. Гостей нельзя было посадить в тюрьму за долг; возникшая ссора их с новгородцами должна была разбираться на дворе у Святого Иоанна на Опоках, где находилась судебная палата для купцов. Безопасность Немецкого и Готландского торговых дворов также ограждена некоторыми правилами; назначены виры за убийство, раны, побои и пр.[44]

По смерти великого князя Василия Костромского (1276), последнего из братьев Александра Невского, наступил черед его сыновей; старший из них Димитрий Переяславский получил княжение владимирское, а вместе с ним и стол новгородский. Но достаточно было возникнуть обычным распрям новгородцев с суздальским князем, как уже нашелся ему соперник. Это был родной брат его Андрей Городецкий. И прежде князья не уважали иногда родового старшинства, а теперь, когда воля ханская решала главным образом вопрос о княжениях, соперники еще менее стали обращать внимание на старшинство. Андрей, получив от Менгу-Темира ярлык на владимирское княжение, начал целый ряд междоусобных войн с переменным счастьем. Он три раза приводил татарские войска на старшего брата, и бедная Северо-Восточная Русь платилась новыми разорениями за честолюбие недостойных князей. Особенно тяжел был третий приход, когда татарский воевода Дюдень, посланный на помощь Андрею ханом Тохтою (сын Менгу-Темира), взял Владимир; причем татары вновь разграбили соборный храм Богородицы и вообще взяли и разорили 14 суздальских городов, в том числе Переяславль и Москву (1293). Во время этих междоусобий Дмитрий однажды бежал за море, вероятно, в Скандинавию, и воротился с наемной дружиной; а в другой раз удалился на юг к хану Ногаю, сопернику волжских ханов, и получил от него войско, с помощью которого воротил себе престол. После третьего нашествия Андрея с татарами Димитрий в следующем, 1294 году скончался.

Андрей занимал великокняжеский стол еще десять лет, то есть до самой смерти своей. Но смуты и междоусобия в Суздальской земле не прекращались. Некоторые удельные суздальские князья восставали против него и соединялись для этого в союзы. В числе его противников находились младший брат его Даниил Александрович Московский и двоюродный брат Михаил Ярославич, один из основателей сильного тверского княжения. Таким образом, Москва и Тверь, эти будущие соперницы, являются союзницами в борьбе со старшим владимирским князем, очевидно, старший, или великокняжеский, город Северной Руси Владимир, неоднократно разоренный татарами, постепенно терял прежнее значение. Некоторые младшие города уже не признают этого первенства и стремятся сами сделаться ядром, около которого собирались бы другие волости. Только этим исканием нового крепкого ядра, новой княжеской ветви, которая повела бы далее историю Северной Руси, и можно объяснить те, по-видимому, лишенные исторического смысла споры и междоусобия, раболепие перед татарами и предательства, которыми ознаменован период русской истории, наступивший после Александра Невского и продолжавшийся до того времени, когда ясно обозначился перевес Москвы над всеми ее соперниками.

Андрей также имел союзников; из них самым усердным является Феодор Ростиславич, по прозванию Черный, князь Ярославский — одна из более выдающихся личностей между современными ему удельными князьями. Он принадлежал к ветви смоленских князей, был внуком Мстислава Давидовича (известного своим торговым договором с немцами) и владел первоначально уделом Можайским. Вступив в брак с княжной Ярославской Марией, он получил Ярославский удел; овдовев, женился на дочери хана Менгу-Темира. По смерти старших своих братьев он наследовал и княжение смоленское; но, впрочем, поручил его своему племяннику (Александру Глебовичу), а сам остался в Ярославле. Феодор был усердным слугой ханов. Тем же раболепием перед ханами отличались и князья Ростовские, Борис и Глеб Васильковичи, сыновья того Василька, который, как известно, не согласился служить Батыю и был убит татарами. Эти князья часто ездили в Орду с поклонами и подарками и подолгу там проживали. Глеб женился также на татарке, подобно Феодору Ростиславичу Черному, а Борис там и умер во время приготовлений к походу на ясов. Александр Невский, как мы заметили, умел отклонять участие русских дружин в войнах татар с другими народами; но при его ничтожных преемниках мы видим эту повинность в полной силе. Так, в 1277 году северорусские князья по повелению Менгу-Темира ходили вместе с татарами в кавказские страны и помогли окончательно покорить воинственное племя ясов, или алан.

В некоторых местах Суздальской земли, очевидно, с появлением баскаков и других чиновников ордынских, возникли значительные татарские поселения. Особенно много татар, кажется, находилось в Ростове и его окрестностях. Жители, конечно, терпели от них большие притеснения. Однако и здесь проявлялась иногда сила высшей, христианской гражданственности: некоторые знатные люди из татар принимали крещение и сделались родоначальниками многих дворянских фамилий в России. Любопытно особенно местное ростовское предание о некоем ордынском царевиче, который был окрещен ростовским епископом Кириллом и получил имя Петр. Этот царевич Петр купил в Ростове у князя Бориса Васильковича участок земли, на котором построил церковь и основал монастырь (Петровский) с благословления преемника Кириллова, епископа Игнатия. Князь Борис потом так сдружился с Петром, что побратался с ним, и они любили вместе заниматься охотой с ловчими птицами на берегу Ростовского озера. Усердное служение ростовских и других князей татарским ханам, впрочем, не оставалось без некоторой выгоды для покоренного народа; ибо, пользуясь милостивым расположением завоевателей, князья эти многих христиан спасали от рабства и других бедствий. Однако население Суздальской Руси по всем признакам не столь легко мирилось с постыдным игом, как их князья, и не один раз поднимало мятеж. Так, в 1289 году, уже при сыновьях Бориса Васильковича, жители Ростова, с негодованием смотревшие на большое количество татар в своем городе, опять по звону вечевого колокола поднялись на своих притеснителей, разграбили их дома и выгнали их из города. Один из сыновей Бориса (Константин) поспешил в Орду и, вероятно, так умел повернуть дело, что хан оставил этот мятеж без наказания. А изгнанные татары воротились в Ростов. Эти ростовские князья, раболепствовавшие перед татарскими ханами, очевидно, не пользовались большим уважением своих соотечественников, если и самые пастыри церкви позволяли себе иногда поступки такого рода. Когда умер младший из сыновей Василька Глеб, упомянутый епископ Ростовский Игнатий совершил его погребение в соборном храме. Но спустя девять недель епископ вздумал за что-то осудить покойного князя и велел ночью перенести тело его как недостойного из соборной церкви в Спасский монастырь (1280). Еще жив был митрополит Кирилл II. Приехав в это время из Киева в Суздальскую землю и услышав о поступке Игнатия, он отрешил его от служения. Но за епископа вступился новый ростовский князь Димитрий Борисович, племянник Глеба (может быть, имевший неудовольствие на дядю), и выпросил ему прощение у митрополита. Прощая, митрополит сказал Игнатию: «Брате и сыну возлюбленный! До самой смерти своей плачься и кайся о таком грехе, что осудил мертвеца прежде суда Божия. А при жизни его, когда можно было его исправить, ты не только не исправил, но смирялся перед ним, брал от него дары, ел и пил за его столом. Прости тебе, Господи». В том же году этот уважаемый всеми митрополит скончался в глубокой старости, в Переяславле-Залесском, после тридцатисемилетнего управления Русской церковью; тело его отвезено было для погребения в древнюю русскую митрополию, то есть в Киев.

Ни один русский митрополит не предавался такой неустанной беспокойной деятельности, как Кирилл II. Его продолжительное пастырское служение совпало с первым периодом татарского ига, когда бедствия варварских нашествий и разорений глубоко потрясли и гражданский, и церковный порядок, когда за нищетой и отсутствием безопасности неизбежно начали распространяться тьма невежества, грубые, беспорядочные нравы, проникшие в самую среду духовенства. Кирилл предпринимал частые и трудные путешествия по разным краям Руси и везде старался восстановить устроение и благочиние церковное. Памятником его заботливости о своей пастве служит так называемое «Правило Кирилла Митрополита», составленное им сообща с русскими епископами на церковном соборе, происходившем во Владимире-Суздальском в 1274 году. В этом правиле главное внимание обращено на то, чтобы епископы не ставили в священники лиц недостойных и не брали бы никакой мзды за ставление. Предписывается также строго соблюдать уставы при совершении литургии, миропомазания и крещения; относительно последнего постановлено никоим образом не обливать, а крестить в три погружения. Далее это соборное правило восстает против народных языческих игрищ, которые сопровождались жестоким пьянством и боями; причем бились дреколием и иногда до смерти (особенно в «пределах новгородских»). Таких убитых на игрище собор лишает христианского погребения; о чем строго приказывает священникам.

Собор 1274 года был созван митрополитом по поводу рукоположения киево-печерского архимандрита Серапиона в епископа Владимиро-Суздальского. Этот Серапион (скончавшийся в следующем 1275 году) принадлежал к ученейшим книжникам своего времени и известен своими красноречивыми поучениями, или словами; из них некоторые дошли до нас. Содержание сих поучений составляют увещевания против грабительства, пьянства, прелюбодейства, воровства, «резоимства» (ростовщичества) и прочего, в особенности против некоторых суеверных обычаев, например, сожигания волхвов, выгребания из могил утопленников и удавленников во время какого-либо физического бедствия и тому подобного. Серапион в своих поучениях чертит яркие картины татарского нашествия и призывает народ к покаянию. Не должно забывать при этом, что такие пастыри и учители духовные, как Кирилл митрополит и Серапион епископ, по своему воспитанию и образованию принадлежат еще к дотатарской эпохе, то есть к более просвещенной, нежели последующая за ней.

Кирилл II был родом русский; избрание его в митрополиты состоялось по желанию галицкого князя Даниила Романовича в смутное время, последовавшее за татарским погромом, в эпоху бедствий самого греческого патриархата. Но после падения Латинской империи возобновились сношения русской иерархии с Константинополем, и патриарх преемником Кирилла снова назначил грека по имени Максим. Этот Максим едва ли не первый из русских митрополитов являлся в Орду для изъявления почтения хану и для получения льготных грамот, или ярлыков, в пользу духовенства. Впрочем, таковые ярлыки уже получал предшественник его Кирилл II. Митрополит Максим замечателен переменою своего местопребывания. Уже Кирилл, как мы видели, мало жил в разоренном Киеве и подолгу пребывал на севере в земле Суздальской. Близость татар и постоянные от них насилия не давали нашей древней столице возможности оправиться от жестокого разорения. Напротив, по свидетельству летописи, около 1300 года, большинство оставшихся жителей ее опять разбежалось от этих насилий по другим городам. Тогда же митрополит Максим окончательно покинул Киев; со всем своим причтом и митрополичьим двором он переселился во Владимир-на-Клязьме и сам занял владимирскую кафедру, а бывшего здесь епископа Семена перевел на кафедру ростовскую.

Если Суздальская земля была тяжко угнетена татарским игом, то понятно, как тяжело ложилось оно на ближайшие к Орде русские украйны, каковыми были земли Рязанская и особенно Северская. Рязанские князья безусловной покорностью ханам и частыми путешествиями в Орду, подобно суздальским, сумели сохранить свои владения от совершенного расстройства, а впоследствии даже вновь усилиться и развить рязанскую самобытность. Несмотря на покорность татарам, однако, не один рязанский князь погиб жертвой ханского самовластия. Особенно замечателен в этом отношении Роман Ольгович. Когда он был в Орде, кто-то донес Менгу-Темиру, что князь произносит хулы на царя и его веру. Хан передал его в руки татар, которые стали принуждать Романа к мусульманству. Роман смело продолжал славить христианскую веру и порицать бесерменскую; за что и был изрезан в куски (1270).

Еще печальнее было положение земли Чернигово-Северской. После убиения в Орде Михаила Всеволодовича она раздробилась на многие мелкие владения, утратившие взаимную связь. Из князей Черниговских в это время выдается только один Роман Брянский, который давал чувствовать свою силу соседним князьям Смоленским и Литовским. Затем, при частых разорениях, близком соседстве с татарами и угнетении от баскаков, особенно на Северской украйне, нравы в скором времени так одичали, что местные князья не только истребляли друг друга, но с помощью татар иногда занимались простым разбоем. Любопытный пример тому представляет история двух князей Курской области, Олега Рыльского и Воргольского и Святослава Липецкого.

В Курске жил ханский баскак по имени Ахмет. Он взял на откуп все дани курского княжения и жестоко притеснял жителей, начиная от князей до простолюдинов. Не довольствуясь всякими вымогательствами, он устроил еще две слободы во владениях князей Олега и Святослава; перевел в них людей отовсюду и давал им волю безнаказанно обижать окрестных жителей. Князья Олег и Святослав были родственники и решили обратиться с жалобой в Золотую Орду. Олег отправился к хану Телебуге и получил от него приставов, чтобы вывести из слобод своих людей, а самые слободы разорить. Ахмет в то время находился в другой орде, у противника Телебуги, Ногая. Он начал возбуждать последнего против упомянутых князей, называя их разбойниками и его врагами. Для испытания их покорности он посоветовал Ногаю отправить своих сокольников в землю Олега, чтобы наловить лебедей вместе с князем, а потом позвать его к себе в Орду. Ногай так и сделал: но Олег уклонился и не пошел на его призыв. Тогда Ногай дал Ахмету войско, дабы наказать Олега и разорить его владения. Олег убежал к хану Телебуге, а Святослав спасся в леса воронежские. Татары повоевали их княжение; а добычу снесли в упомянутые две слободы, которые опять наполнились людьми, скотом и всяким добром. В числе пленников находилось тринадцать старейших княжьих бояр, которых Ахмет велел убить; захваченных странников и купцов иноземных он отпустил на свободу, дав им часть одежды убитых бояр и сказав: «Ходите по землям и объявляйте всюду, что так будет всякому, кто станет спорить с своим баскаком». Мало того, трупы бояр он велел развесить по деревьям, отрубив у каждого из них голову и правую руку. Эти отрубленные члены он хотел послать на показ по волостям в устрашение людям; но некому было показывать; все или разбежались, или были захвачены в плен, и потому головы и руки побросали на съедение псам. Боясь, однако, мщения от князей, Ахмет ушел к Ногаю с татарским войском, а в слободах оставил двух своих братьев. Пылая мщением, князь Святослав Липецкий начал тогда действовать как разбойничий атаман. Он подстерег на дороге между двумя слободами братьев Ахмета, шедших с малой дружиной из русских и татар, и перебил большую часть этой дружины, а потом напал на самые слободы и разграбил их. Жители их разбежались; братья Ахмета спаслись бегством в Курск.

В это время (1284) Олег Рыльский воротился от Телебуги и, совершив поминки по убитым боярам, послал сказать Святославу, что напрасно он стал действовать как разбойник и тем положил позор на князей; пусть идет оправдываться в Орду к Ногаю. Но Святослав гордо отвечал, что он сам себе судья и что он прав в этом деле; так как мстил своим врагам, избил поганых кровопийц. Олег послал на это сказать: «Мы присягали друг другу быть обоим в одной думе; когда рать пришла, ты не бежал со мной к царю, а спрятался в воронежских лесах, чтобы после действовать разбоем. Теперь нейдешь ни к своему царю [Телебуге], ни к Ногаю для оправдания; то пусть нас Бог рассудит». Олег снова отправился в Золотую Орду, привел оттуда татар, напал на Святослава и убил его. Но преемник последнего, брат Александр, в свою очередь, пошел в Орду, дарами склонил хана на свою сторону, получил от него войско и убил Олега Рыльского с двумя сыновьями.

В таком жалком положении находилась Северская Русь и так нравственно упали потомки рыцарственных героев «Слова о полку Игореве»!

Только новгородцы в это тяжелое время ограничивались одной данью татарам и не испытывали той тяжести ига, которая налегла на остальные земли Северной и Восточной Руси. Они продол жали развивать свою торговлю и промышленность, а также свое народоправление, благодаря слабости и затруднениям великих князей Владимирских, преемников Александра Невского; причем умели пользоваться помощью последних против своих внешних врагов. В это время часто встречаем в летописи известия о враждебных столкновениях Новгорода с эстонскими датчанами и особенно со шведами. Главным поводом к вражде со шведами служила данница Великого Новгорода, отчасти перешедшая в русскую веру, Карела, которую шведы постоянно пытались подчинить себе и обратить в католическую религию. Во второй половине XIII века мы видим целый ряд крестовых походов, которые, как и во время Александра Невского, направлялись преимущественно в устье Невы и в Ладожское озеро. Но походы эти большей частью были отбиты новгородцами и ладожанами; а также и сама Карела, озлобленная постоянным требованием дани с двух сторон (от Руси и от шведов) и насильственным обращением в католичество, иногда платила шведам жестокими поражениями и истязаниями пленников, иногда восставала и против новгородцев, но обыкновенно была усмиряема. Возбужденное неудачами с этой стороны шведское правительство по временам старалось мешать торговле Новгорода с немецкой Ганзой; запрещало немецким купцам возить в Россию оружие и вообще железо.

В конце XIII века в Швеции царствовал малолетний Биргер II под опекой деятельного, умного маршала Торкеля Кнутсона. В 1293 году шведы вновь завоевали часть русской Карелии и построили крепкий город Выборг в углублении одной из многочисленных бухт южного берега Финляндии, против Березовых островов; вследствие чего стали уже твердой ногой в завоеванном краю. Новгородцы пошли было против Выборга с малыми силами, но были отбиты и воротились назад. Успех подстрекнул шведов к дальнейшим попыткам укрепиться в том краю. В 1295 году они построили городок уже на берегу Ладожского озера (Кексгольм); на этот раз новгородцы ударили на них с большей энергией, взяли городок и раскопали его; причем избили весь гарнизон с его начальником Сигге. Но шведы упорно стремились к своей цели.

В 1300 году сам маршал Торкель Кнутсон с большим флотом вошел в Неву и заложил сильную крепость на устье реки Охты. Для этой цели папа даже прислал ему искусных градостроителей из Италии. Стены снабжены были камнеметательными орудиями. Новый город наименован Ландскрона («Венец земли», как называет его русская летопись). Кнутсон оставил в нем сильный гарнизон под начальством Стена. Для Новгорода наступила большая опасность: шведы отрезывали ему великий водный путь в Балтийское море и во всякое время могли запереть торговое сношение с Ганзой. Новгородцы поняли ему опасность и со своей стороны повели дело энергически. Не довольствуясь собственными силами, они пригласили на помощь низовые полки. В мае следующего года сам великий князь Андрей повел их на шведскую крепость; несмотря на храброе сопротивление, она была взята и совершенно раскопана; а гарнизон частью избит, частью уведен в плен. Новгородцы так высоко ценили эту победу, что уставили ежегодное поминовение русских воинов, павших под Ландскроною.

Между тем как шведы стремились распространить свои завоевания на все северное прибрежье Финского залива, с рекой Невой включительно, то есть отнять у новгородцев всю Карелу и часть Ижоры, датчане пытались то же сделать на своем южном прибрежье и отнять у Новгорода другую часть Ижоры, а также соседнюю часть Води. Если бы и тем и другим удалось, Новгородская земля была бы совершенно отрезана от Балтийского моря и от прямых сношений с Ганзой. Но и тут новгородцы оказали энергичное сопротивление и не допустили датчан перейти на правую сторону Наровы. С этими неприятелями в 1302 году состоялся мир, для заключения которого новгородское посольство ездило в Данию к королю Эриху VI. Для обороны Водской области новгородцы построили близ Финского залива каменную крепость Копорье, в которой еще прежде пытались утвердиться датчане. Нельзя не обратить внимания на то обстоятельство, что с другой стороны, на Неве, новгородцы ограничивались пока уничтожением шведских укреплений вместо того, чтобы самим укрепиться в устье этой реки и тем обеспечить за собой весь водный путь.

В то время как сами новгородцы вели борьбу со шведами и датчанами, псковитяне отстаивали пределы Новгородской земли от ливонских немцев. Здесь кипела редко прекращавшаяся мелкая война, сопровождавшаяся небольшими вторжениями с той и другой стороны, разорением пограничных сел, уводом пленных и тому подобного. Ливонские немцы, так же как шведы и датчане, завистливо смотрели на прямые торговые сношения Северной Руси с ганзейскими городами и старались захватить посредничество в этой торговле. В конце XIII века они вздумали вновь напасть на самый Псков. Почти одновременно с попыткой шведов отрезать у Новгорода устье Невы меченосцы внезапно подступили к Пскову, захватили внешнее поселение, или посад, с окрестными монастырями (Спасским и Святогорским) и осадили самый город (в марте 1299 г.). Но еще жив был герой Довмонт. Не дожидаясь, пока соберется большая рать из волостей или пока прибудут на помощь новгородцы, он только со своей княжей дружиной и боярин Иван Дорогомилович с небольшой псковской дружиной ударили на немцев с такой отвагой и энергией, что притиснули их к крутому берегу реки Великой у церкви Петра и Павла и разбили наголову. Сам командор был ранен в голову и едва спасся бегством. То был последний подвиг престарелого героя. В мае месяце того же года этот любимый народом князь скончался от какой-то болезни, свирепствовавшей тогда во Пскове. Он был погребен в Троицком соборе, так же как и основатель этого собора Всеволод-Гавриил; там и доселе сохраняется его меч. Другим памятником его служит прочная каменная стена, огораживающая внутренний город (Охабень) от внешнего (Застенья) и носящая название Довмонтовой стены. Очевидно, он много заботился о самом городе и его укреплениях и вообще оставил по себе весьма добрую память[45].

X

Даниил, Миндовг и Русь юго-западная

Возвращение Даниила. — Построение Холма. — Крамольные бояре. — Борьба с Ростиславом. — Ярославская битва. — Даниил в Орде. — Австрийское наследство. — Союз с Белой IV и свидание в Пожоге. — Вопрос об унии с Римской церковью и королевская корона. — Попытка свергнуть татарское иго. — Бурундаево нашествие. — Союз с поляками и походы на ятвягов. — Значение Даниила. — Литва и Черная Русь. — Объединительная деятельность Миндовга. — Его крещение и ловкая политика. — Возвращение к язычеству и гибель Миндовга. — Смуты в литовско-русском княжении. — Войшелг. — Галицко-Волынскаа Русь после Даниила. — Отношения ее к татарам и полякам. — Участие в татарских походах. — Владимир Василькович. — Выбор его наследника. — Происки Льва Данииловича. — Болезнь и кончина Владимира. — Отношения польские

Во время татарского нашествия на Юго-Западную Русь Даниил Романович с приближенными боярами удалился в Венгрию, а оттуда в Польшу, где вместе с семейством нашел убежище у своих родственников и друзей, Конрада, князя Мазовецкого, и сына его Болеслава. Последний предоставил Даниилу собственный замок Вышгород, лежавший в безопасной, уединенной местности над Вислой. Здесь галицкий князь оставался до того времени, когда пришло известие, что татары вышли из Русской земли и направились в Венгрию. Тогда Даниил и брат его Василько воротились в свои земли, где ожидало их печальное зрелище разорения и другие перемены. Своевольные бояре, пользуясь отсутствием князей, снова забрали силу и засели в некоторых городах, уцелевших от татар. Так, воевода, державший пограничный с ляхами Дрогичин Надбужский, не впустил князей в город; имея при себе малую дружину, Романовичи принуждены были пока оставить мятежника в покое и подниматься далее по Западному Бугу. Другой значительный город на этой реке, Берестье, до того был завален трупами жителей, избитых татарами, что от страшного смрада нельзя было в него войти. То же самое оказалось и в стольном Владимире-Волынском. Трупами особенно были наполнены каменные храмы, так как в них обыкновенно собирались женщины, дети и старики, в то время как способные носить оружие гибли в последней битве на городских валах. Первой заботой воротившихся князей было очищать города от мертвых и созывать остатки живых, уцелевшие по окрестным лесам и пещерам, возобновлять храмы и городские стены. На Волыни, благодаря преданности населения своему княжескому дому, довольно скоро водворялся общественный порядок и жизнь принимала свое обычное течение. Но в земле собственно Галицкой предстояла новая борьба с боярской крамолой. Бояре Галицкие, хотя продолжали величать Даниила своим князем и действовали от его имени, но успели самовольно поделить между собой земское управление, присвоить многие княжеские имущества и доходы и окружить себя вооруженной силой. Даниил не поехал в стольный Галич, стены и укрепления которого были разрушены татарами, а стал жить в своем любимом, хорошо укрепленном Холме и отсюда постепенно возобновлять порядок в Галицкой земле.

Еще до появления татар, когда Даниил княжил во Владимире-Волынском, однажды он забавлялся ловами на левой стороне Западного Буга и на берегу одного из его притоков увидал красивое возвышение, покрытое рощами и окруженное тучными зелеными лугами. Он спросил у жителей название этого возвышения и узнал, что оно называется просто Холм. Князю весьма понравилось место, и он заложил на нем городок, который быстро начал расти и украшаться. Кроме русских жителей князь поселил в нем многих выходцев немецких и польских. С особым тщанием он украсил главный храм, посвященный Иоанну Златоусту. По свидетельству летописи (Волынской), не вполне для нас ясному, его главные арки были утверждены на четырех человеческих головах, искусно изваянных художником. Три алтарных окна были украшены стеклами римскими (вероятно, расписанными), а своды покрыты лазурью и золотыми звездами (наподобие небесного свода); два алтарных столба высечены из цельного камня; помост церкви слит из меди и олова, бока и арки северных и южных дверей выложены белым галицким и зеленым холмским камнем с узорчатой резьбой какого-то «хитреца» (художника) Авдия; снаружи храм испещрен «прилепами» (то есть резными изображениями), раскрашенными и отчасти позолоченными; между прочим, над южными дверями изваян образ Спасителя, а над северными — Златоуста.

Некоторые иконы, украшенные дорогими камнями и бисером, были принесены князем из Киева и Овруча, каковы: Спаса, Богородицы, Михаила и Сретения. Первые две из них сестрой князя Феодорой (супругой Михаила Черниговского) взяты из киевского Феодорова монастыря; а Сретение была отцовская икона из Овруча. Колокола одни слиты на месте, а другие также привезены из Киева.

Посреди города Даниил возвел на каменном основании белую деревянную вежу, с вершины которой открывался далекий вид во все стороны. Эта вежа служила сторожевой башней и вместе украшением для города. Подле нее ископан чрезвычайной глубины студенец, или колодезь, долженствовавший снабжать водой жителей во время осады. Кроме того, в некотором расстоянии от города Даниил воздвиг каменный «столб», или четырехгранную башню, на верху которой стоял высеченный из камня двуглавый орел, изображавший знамя или герб его державы. Кроме этой башни до нашего времени сохранились остатки другой подобной, стоявшей также вне города. Надобно полагать, что они защищали подступы к городу и входили в систему внегородских валов и укреплений. Твердыни Холма были таковы, что во время Батыева нашествия он оказался в числе немногих городов, которые татары тщетно осаждали и не могли взять. Эта безопасность привлекла к нему еще более поселенцев. С особой охотой Даниил принимал сюда разных ремесленников, бежавших перед татарами, как то: седельников, лучников, кузнецов и прочих. С помощью их он еще более распространил и украсил Холм, который сделался столицей Червонной Руси на все остальное время Даниилова княжения.

Во главе галицких бояр находились тогда два человека, которые в качестве княжьих наместников начали самовольно распоряжаться целыми областями, именно: Доброслав Судьич, «попов внук» (может быть, один из сыновей или внуков Владимира Ярославича от попадьи), взял себе Понизье с городом Бакотой на Днестре; а дворский Григорий Васильевич забрал в свои руки горный край Перемышльский. Их самовластие, а также грабительства их сторонников и слуг скоро вызвали неудовольствие и волнение в народе.

Даниил послал к Доброславу своего стольника Якова Марковича с упреками.

«Я ваш князь, — велел он сказать, — а вы моих повелений не исполняете и губите землю. Тебе, Доброславе, я не велел принимать черниговских бояр, а приказал раздавать волости галицким, коломыйскую же соль отчислить на меня» (то есть доходы с соляных промыслов Коломыйского округа).

«Пусть будет так», — отвечал Доброслав.

Но во время их беседы вошли два галицких мужа, происходившие «от племени смердьяго», Лазарь Домажирич и Ивор Молибожич. Они поклонились хозяину до земли. Яков удивился и спросил, что за причина такого низкопоклонства.

«Я отдал им Коломыю», — сказал Доброслав.

«Как же ты мог отдать ее без княжего повеления? Ведь коломыйские доходы великие князья раздают своим оружникам. А эти люди и Вотнина [села] недостойны держать».

«Что мне отвечать на это?» — усмехнувшись, отозвался галицкий наместник.

Весьма опечалился Даниил, когда Яков донес ему о всем виденном и слышанном; но выжидал удобного случая вновь сломить боярскую гордыню. Вожди крамольников вскоре помогли ему собственными несогласиями. Доброслав, желая погубить Григория и одному всем распоряжаться, донес князю, что Григорий изменник. Князь позвал их обоих к себе. Они явились; но и тут не оставляли своей надменности. Так, Доброслав прибыл на коне в одной сорочке, то есть без верхнего платья; он ехал, высоко подняв голову, окруженный толпой галичан, шедших у его стремени. Оба боярина приносили жалобу друг на друга и говорили льстивые речи князю. Посоветовавшись с братом Васильком, Данило воспользовался случаем: он приказал схватить обоих и посадить под стражу. Затем послал в Бакоту своего печатника Кирилла с отрядом войска, чтобы занять этот город, «исписать» грабительства бояр и успокоить население.

Но крамолы галицких бояр не прекращались. Они были опасны своими изменами в особенности потому, что входили в союзы или с иными русскими князьями, или прямо с внешними врагами Руси, более же всего с соседними уграми. Они вновь выставили против Даниила его племянника по сестре и прежнего соперника по галицкому столу Ростислава Михайловича Черниговского. К последнему пристали и мятежные князья Болоховские, которые не хотели подчиняться Даниилу. Ростислав подступил к Бакоте; но печатник Кирилл отразил его. Черниговский князь попытался переманить печатника на свою сторону; а последний стал усовещевать Ростислава и укорять его в неблагодарности к своим дядям, Даниилу и Васильку, которые еще недавно приютили его с отцом после взятия Чернигова татарами, когда черниговские князья тщетно искали убежища в Угрии и Польше. Напрасны были увещания. Ростислав ушел собирать новые силы, а Даниил обрушился на князей Болоховских. Он и брат его Василько во время татарского нашествия оказали этим князьям защиту от Болеслава Мазовецкого, который схватил их и хотел ограбить, когда они искали убежища в Мазовии. По усильным их мольбам Романовичи тогда горячо вступились за князей, и дело едва не дошло до войны. Василько сам поехал к Болеславу, просьбами и дарами склонил его отпустить князей с миром. Последние теперь заплатили Даниилу черной неблагодарностью за его благодеяние. Он, в свою очередь, побрал и разорил их города. Между тем Галич снова передался на сторону Ростислава; старый изменник боярин Володислав помог ему в этом случае с условием, чтобы галицкий Артемий был в согласии с боярами против Даниила. Перемышль также передался Ростиславу; ибо и перемышльский владыка был на его стороне. Здесь засел приятель Ростислава беглый рязанский князь Константин. Но когда Даниил и Василько приблизились с войском, Ростислав и епископ Артемий бежали из Галича, укрепления которого, разоренные татарами, не были восстановлены. На Перемышль Даниил послал своего дворского Андрея. И здесь Константин не стал ждать неприятелей; ночью он ускакал, так что посланная за ним погоня не могла его нагнать. Владыко Перемышльский также бежал. Погоня захватила только его гордых слуг, которых и разграбила, причем разобраны были их бобровые тулы (колчаны), барсуковые и волчьи прилбицы (чехлы на шлемах). Схватили также и словутного певца Митусю, который по гордости не захотел прежде служить князю Даниилу. Очевидно, епископы Галицкие имели собственную конную дружину и не были чужды олигархических стремлений боярства; вероятно, как пример угорских и польских магнатов не оставался без влияния на привычки и притязания галицких бояр, так пример угорских и польских прелатов отразился на некоторых галицких епископах.

В это самое время татары возвращались из Угрии и на обратном пути в степи вновь опустошили некоторые галицкие и волынские места; что прекратило на время борьбу Даниила и Василька с Ростиславом (1243). Последний опять удалился к угорскому королю Беле IV.

После татарского погрома король несколько изменил свою политику. Прежде он надменно отказывал Ростиславу в руке своей дочери, теперь же старался обезопасить себя с востока от нового нашествия татар союзом с русскими и польскими князьями. Одну свою дочь, Кунигунду, он выдал за князя судомирского Болеслава Стыдливого, а другую, Анну, за Ростислава Михайловича; причем решил помочь последнему в его борьбе с Даниилом Романовичем за галицкое княжение. К этому союзу присоединился и Болеслав Стыдливый, ибо он враждовал со своим дядей Конрадом Мазовецким за старший краковский стол; а Даниил и Василько помогали союзнику Конраду и не раз приходили воевать владения Болеслава.

Решительное столкновение двух сторон произошло в 1245 году под городом Ярославлем, на берегах реки Сана. Столкновение это любопытно для нас по своим подробностям, на которые не поскупился волынский летописец.

Имея вокруг себя галицких дружинников и получив сильные полки от короля Белы и Болеслава Стыдливого, Ростислав подступил к Ярославлю; но город был крепок, хорошо снабжен самострелами и камнеметными орудиями, или пороками; в нем начальствовали бояре, верные Даниилу и Васильку. Убедясь в необходимости начать правильную осаду, Ростислав отошел к недалеко лежавшему Перемышлю, который опять передался на его сторону. Здесь он собрал себе на помощь окрестных жителей, запасся снарядами, нужными для осады, и, воротясь к Ярославлю, занялся построением стенобитных машин. Так как осажденные беспокоили его своими пороками, то он отодвинул лагерь далее от крепости и окружил его валами и тыном. Не видя перед собой противников и вообразив, что Романовичи уклоняются от встречи в открытом поле, Ростислав начал говорить разные похвальбы, вроде того, что знай он, где найти Даниила и Василька, то поехал бы на них хотя бы с одним десятком воинов. Между прочими затеями, сокращавшими скучное время, князь устроил в виду города военные игры, или турнир, на котором состязались в искусстве владения оружием собравшиеся под его знаменами русские, польские и угорские витязи. Сам Ростислав сразился на конях с молодым польским воеводой Воржем, но неудачно: конь под ним упал, и князь вывихнул себе плечо. Случай этот сочтен недобрым знамением и произвел дурное впечатление на войско. Но благодаря ему мы узнаем из русской летописи, что военно-рыцарские забавы того времени не были чужды русским князьям и дружинникам, по крайней мере юго-западным.

Между тем Даниил и Василько не теряли времени; изготовляя собственное войско, они послали просить подмоги у Конрада Мазовецкого и Миндовга Литовского, на ту пору также их союзника.

Тот и другой исполнили просьбу; но помощь их пришла уже в окончании дела. Романовичи двинулись на освобождение Ярославля от осады, отрядив наперед дворского Андрея, чтобы известить граждан о близкой помощи. Когда войско приблизилось к Сану, оно остановилось в поле и стало готовиться к битве; всадники сошли с коней и надели брони; пехота также вооружилась (тяжелые части вооружения в походе обыкновенно следовали за войском на возах). В это время над полками слетелась огромная стая орлов и воронов, наподобие большого облака. Они начали играть, подняли веселый крик; клекчущие орлы красиво плавали в воздухе, распластав свои крылья. Хищные птицы, конечно, чуяли близкое пиршество; а начальники, ободряя воинов, толковали это явление добрым знамением. У Даниила был отряд половцев; подъехав к глубокому броду реки, они увидели на другом берегу стада, принадлежавшие неприятелям и никем не охраняемые; но без княжего повеления не смели перейти реку и захватить добычу, так что неприятели успели заметить опасность и угнали скот.

Даниил и Василько переправили рать и тихо, но бодро пошли на Ростислава. Последний со своей стороны также приготовился к битве и двинулся навстречу, оставив часть пехоты у городских ворот, чтобы воспрепятствовать вылазке осажденных и оборонить от них осадные орудия. Пересеченная, лесистая местность разделила обе рати на части. Болеславовы ляхи встретились с Васильком; а сам Ростислав с галицкими боярами и уграми прошел какую-то глубокую дебрь и очутился против Даниила. Начальник передовой Данииловой дружины храбрый дворский Андрей стремительно ударил на Ростислава; поднялся копийный треск, и многие всадники с обеих сторон попадали на землю. Двадцать отборных мужей посланы на помощь Андрею; но его малочисленному отряду приходилось уже плохо, когда подоспел Даниил с главными силами и напал на большой полк Ростислава. Этим полком, состоявшим из угров, начальствовал известный их воевода Фильний; он стоял под хоругвью и ободрял своих словами: «Русь храбра только в начале боя; стерпим первый их натиск, и они не долго будут выдерживать сечу». Действительно, угры выдержали первый удар. Один из главных русских воевод, Шелв, был сбит с коня; юный Лев Даниилович, порученный охране одного из Васильковых бояр, изломал свое оружие о доспехи Фильния; сам Даниил едва не захвачен в плен. Но он пробился назад и потом с новой энергией ударил на Фильния, расстроил его полк и разорвал пополам его хоругвь. Угры побежали; вместе с ними побежал Ростислав. С вывихнугым плечом он не мог подавать надлежащий пример в битве, потерял в ней своего коня и спасением обязан одному угрскому боярину Лаврентию, который уступил ему своего собственного.

Даниил преследовал неприятелей через ту же глубокую дебрь. Но он беспокоился о брате своем Васильке, ибо видел только, как ляхи храбро наступали на него, громко возглашая обычный керлеш (то есть «Кирие элейсон», или «Господи помилуй»), и затем упустил его из виду. Но вдруг, выходя из дебри, он усмотрел победно развевавшуюся хоругвь своего брата и дружину его, гнавшую ляхов. Последние, вступая в битву, по обычаю времени, осыпали противников насмешками и кричали друг другу: «Погоним, погоним на великие бороды». Их насмешки еще более возбудили мужество русских. «Ваш глагол есть ложь! Бог нам помощник!» — воскликнул Василько, пришпорил коня и с такой силой ударил на врагов, что они держались недолго и побежали. Даниил стал под городом на могильном кургане и здесь дожидался брата. Он хотел продолжать преследование врагов; но Василько отсоветовал, потому что наступала ночь. В числе пленных находился и сам надменный Фильний, которого захватил дворский Андрей; а воевода Жирослав схватил известного галицкого изменника, боярина Владислава. Оба они, Фильний и Владислав, были тотчас умерщвлены по приказу Даниила; многие пленные угры также были избиты. До такой степени дошло ожесточение, которое вызвали изменники бояре и их угорские союзники, губившие Русскую землю, и столь великодушный князь, как Даниил, дал полную волю своей мести. Битва происходила накануне праздника Флора и Лавра, следовательно, 17 августа. Не входя в город, Даниил, Василько и Лев остановились в поле в знак своей победы. Всю ночь воины с шумом и кликом забирали пленных и добычу как на поле сражения, так и в укрепленном неприятельском стане.

Ярославская битва окончательно утвердила Червонную Русь за Даниилом Романовичем: присмирело и само крамольное боярство. Это было последнее покушение на Галич со стороны Ростислава Михайловича, последнее столкновение Ольговичей с Мономаховичами. Ростислав и его отец, Михаил Всеволодович, по своему характеру и по своей деятельности заключают собой ряд наиболее крупных представителей энергичного и предприимчивого рода черниговских Ольговичей. С небольшим через год после того престарелый отец стяжал себе славу христианского мученика в орде Батыевой. А сын провел остаток своей жизни вдали от родины, но, впрочем, посреди родственного славянского народа. Тесть его, король угорский Бела, дал ему в удел зависимое от Угрии княжение Мачву; то была часть Сербской земли на правой стороне Савы и Дуная, с лежащим при их слиянии стольным Белградом.

Однако Даниилу не пришлось воспользоваться славою своей победы, чтобы спокойно владеть Галицией. Неопределенные отношения Галицко-Волынской Руси к татарским завоевателям после их возвращения из Угрии долее не могли продолжаться. Тщетно Даниил медлил последовать примеру северо-восточных князей и не ехал сам в Орду выпрашивать у хана ярлык на свои волости. В том же 1245 году пришло от Батыя грозное слово: «Дай Галич». Сильно опечалило князя это требование. Сопротивление тем более представлялось невозможным, что укрепления галицких городов большей частью не были восстановлены. Подумав вместе с братом Васильком, Даниил решился на время покориться и ехать к Батыю. Усердно помолясь Богу, он отправился в путь. Доехав до Киева, он был принят там наместником Ярослава Всеволодовича боярином Димитрием Эйковичем. В Михайловском Выдубецком монастыре он собрал братию с игуменом и попросил отслужить напутственный молебен. Тут же сел в ладью и поплыл к Переяславлю. Там уже встретили его татары и проводили к темнику Куремсе. Пришлось подвергаться тем унизительным церемониям, с которыми татарские воеводы принимали побежденных владетелей. Когда князь прибыл на Волгу в Золотую Орду, к нему явился один из слуг Ярослава Всеволодовича и сказал: «Брат твой Ярослав кланялся огню, и тебе кланяться». «Дьявол говорит твоими устами», — отвечал князь. Позвали его к Батыю, провели сквозь очистительные огни, ввели в ханский шатер и поставили на колена. Хан, видимо, был доволен покорностью такого знаменитого, сильного князя и хотел привязать его знаками благоволения.

«Даниил! — велел он сказать ему. — Почему давно не приходил? Хорошо, что теперь пришел. Пьешь ли наше питье, кобылий кумыс?»

«До сих пор не пил; а ныне, если велишь, выпью».

«Ты уж теперь наш, татарин. Пей наше питье».

Даниилу подали кумыс. Воздав установленное поклонение Батыю, он отправился на поклон к главной жене его. Та оказала ему почет: прислала чюм (мех) с вином и велела сказать: «Вы не привыкли пить наш кумыс, пей вино».

25 дней Батый продержал Даниила в Орде; затем милостиво отпустил, утвердив за ним отцовские владения, конечно, с обязательством платить дань и выставлять вспомогательное войско. Тяжела показалась гордому русскому князю ханская милость, после того как пришлось унижаться перед варваром, становиться перед ним на колена и называться его холопом. С той поры свержение ига сделалось его заветной мечтой.

Однако подчинение Даниила Батыю, по-видимому, сделало галицкого князя еще могущественнее в глазах его соседей; ибо он мог отныне иметь против них татарскую помощь. По крайней мере, Бела Угорский, находившийся во вражде с Даниилом из-за Ростислава Михайловича, теперь сам у него стал заискивать и сам предложил для его сына Льва руку своей дочери, в которой прежде отказывал. Даниил сначала не хотел мириться с Белой, быв несколько раз им обманут. Тот прибег к посредству русского митрополита Кирилла II, которому случилось тогда для своего поставления ехать в Грецию кружным путем чрез Угрию; так как прямой путь Днепром в Черное море был небезопасен от татар. Митрополит действительно примирил Даниила с Белой. Последний выдал дочь свою Констанцию за Льва; а первый возвратил угорских бояр и воинов, плененных в битве под Ярославлем. С этого времени тесный их союз продолжался почти до самой смерти Даниила. Мало того, такой союз повел за собой деятельное участие галицкого князя в событиях Средней Европы и едва не вовлек Галицию в систему государств западнославянских.

Поводом к этому участию послужил вопрос об австрийском наследстве, то есть вопрос о том, кому должны были достаться герцогства Австрия и Штирия, когда там прекратилась мужская линия дома Бабенбергеров (1245).

В числе соискателей сего наследства был угорский король Бела IV. Но император германский (Фридрих II) занял Вену своим наместником и вообще принял в свое распоряжение герцогство Австрийское, как лен империи. Бела прислал к Даниилу просить помощи против императора, и тот действительно привел свое войско. Свидание произошло в городе Пожоге (Пресбург), где находились тогда король и послы императорские. Вместе с этими послами Бела вышел навстречу Даниилу. Немцы с любопытством и удивлением смотрели на русские полки, которые шли бодро, блистая своими доспехами и оружием; кони их были покрыты затейливой ременной сбруей. Сам Даниил ехал подле короля, на великолепном коне, одетый по обычаю русских князей: на нем был кожух из дорогой греческой ткани (оловира), обшитый по краям и на груди золотой тесьмой; седло, колчан со стрелами и сабля были искусной работы, изукрашенные чистым золотом; сапоги из зеленого сафьяна, также с золотым шитьем. Король так был доволен, что сказал Даниилу: «И от тысячи серебра отказался бы за то только, что ты пришел ко мне по русскому обычаю». По-видимому, дело не дошло до битвы, и Даниил на этот раз мирно воротился домой. Вопрос об австрийском наследстве оставался нерешенным до смерти императора Фридриха II Гогенштауфена. Его решили сами земские чины Австрии, которые всем соискателям предпочли маркграфа Моравии Пшемысла Оттокара, сына короля чешского Венцеля (в 1251 г.). Чтобы укрепить за собой это избрание наследственным правом, молодой Оттокар женился на сестре покойного герцога Маргарите, пожилой вдове, и принял во владение Австро-Штирийское герцогство. Но между тем угорский король объявил прямою наследницею племянницу покойного герцога Гертруду и устроил так, что она отказалась от своих прав в его пользу. Отсюда возникла борьба между Белой и Оттокаром, в которой Даниил Галицкий продолжал помогать своему свату и союзнику, королю Угорскому.

Чтобы решительнее противопоставить чешскому королю галицкого князя, Бела предложил Даниилу женить его второго сына Романа на Гертруде, уже двукратно овдовевшей, и вместе с ней получить право на Австрийское герцогство. Даниил, и без того наклонный к западным связям, позволил увлечь себя этим, казалось, выгодным для него предложением. Следствием такого брака был поход Даниила на чехов вместе с другим союзником Белы и зятем его Болеславом Стыдливым Краковским в 1253 году. Союзники вступили в Моравию и дошли до Опавы (Троппау); но под этим городом потерпели неудачу и ушли назад, успев только варварски разорить страну на своем пути. Волынский летописец слагает вину отступления от Опавы то на ляхов, показавших слишком мало мужества, то на глазную болезнь Даниила, которой тот все время страдал, так что плохо видел. Он простодушно восхваляет своего князя за то, что тот ради славы и своего союзника воевал землю чешскую; чего не делал никто из его предков, ни Святослав Храбрый, ни Владимир Святой. (Книжник забыл походы Владимира Мономаха и Олега Святославича с Болеславом Смелым на чехов в 1076 г.) Конечно, ни сам русский князь, ни его летописец не сознавали всей несправедливости этой братоубийственной помощи уграм против чехов. Но известно, что большинство славянских государей в то время не отличалось дальновидной политикой, и их союзы с иноземцами против своих же соплеменников были частым явлением. Со своей стороны, Бела, желавший приобрести Австрию для себя лично, весьма мало заботился об исполнении своих обещаний Даниилу, и, когда Роман Даниилович был осажден Оттокаром в городе Нейбурге (близ Вены), угорский король оставил его без всякой помощи, так что Роман принужден был тайком выбраться из города и уехать в Галицию[46].

Родство и тесное сближение с западными соседями, то есть угорскими и польскими государями, частое их посещение с самого детства, большую часть которого Даниил провел при их дворах, — все это не могло остаться без влияния на его отношения к католической пропаганде, никогда не покидавшей своей заветной цели: церковного подчинения Руси папскому престолу. Между тем со времени понесенного унижения в Орде и наложения тяжких даней симпатии Даниила к Западу, естественно, должны были усилиться. Только отсюда стал он ожидать помощи своему намерению свергнуть постыдное иго. Особенно с той поры, когда попытка его зятя Андрея Всеволодовича Суздальского была подавлена, и Восточная Русь еще глубже впала в татарское рабство, Даниил сделался еще более доступен мысли о церковном подчинении папе, который по отношениям и понятиям того времени только один мог подвигнуть европейских государей и рыцарство на новые крестовые походы против восточных варваров. Первая попытка папы Иннокентия IV завязать с галицко-волынскими князьями переговоры о соединении церквей была сделана тем самым монахом Плано Карпини, который был послан папой к монгольскому хану. Мы видели, что Василько Романович пока уклонился от этих переговоров, ссылаясь на отсутствие своего брата Даниила. Последний по возвращении своем из Орды не замедлил отозваться на папскую грамоту и отправил послом в Рим одного из русских игуменов для переговоров о борьбе с татарами и единении церквей. Обрадованный тем Иннокентий IV отвечал целым рядом лестных для русского князя посланий, в которых именовал его королем, обещал ему, его брату и сыну покровительство апостола Петра, а вместе с тем спешил принять меры, чтобы ускорить подчинение себе галицко-волынской церкви. Так, он назначил двух миссионеров, доминиканского монаха Алексия с товарищем, для постоянного пребывания при дворе Даниила; архиепископу Пруссии и Эстонии поручил быть своим легатом в России; а Даниила просил пользоваться его советами. Чтобы облегчить воссоединение Русской церкви с Римской, он дал разрешение русским епископам и пресвитерам совершать службу на заквашенных просфорах; кроме того, по просьбе Даниила запретил немецким крестоносцам и латинским духовным лицам приобретать имения в областях русского князя без его дозволения и признал законным новое супружество его брата Василька Волынского со своею родственницею (какой-то княжной Дубровской). Таким образом, когда в 1247 году Плано Карпини, возвращаясь из Великой Орды, вновь проезжал через владения Даниила, сношения последнего с папой уже имели весьма деятельный, дружеский характер. Даниил и Василько усердно угощали папского посла и продержали его у себя восемь дней; если верить его запискам, они в это время созвали род собора из своих епископов, игуменов и бояр, который рассуждал о предложениях папских и будто бы единодушно заявил Карпини о желании иметь папу своим владыкой и отцом; после чего князья отправили к папе новое посольство.

Возможно, что надежда или, точнее, сильное желание получить помощь против татар заставили и часть самого русского духовенства склониться на убеждения Даниила и благодушно относиться к мысли об унии с Римской церковью. Галицко-волынское духовенство, по давнему и близкому соседству с католическими землями, могло менее чем какое другое в России оказать сопротивление в этом деле. Но нет сомнения, что была и здесь партия людей строго православных и не хотевших подчиниться Риму. Даниил, очевидно, хитрил, тянул переговоры и не спешил с открытым присоединением к Римской церкви, выжидая, чем разрешится вопрос о помощи против татар. Скоро обнаружилось, что все благодеяния Рима сводятся к королевскому титулу, который папа предлагал Даниилу. Последний пока отказался от этой чести, говоря: «Татарская рать не перестает угнетать нас; что же я приму венец, не имея от тебя нужной помощи?» Но помощь не являлась. Даниил начал холодно относиться к папским посланиям и ласкательствам, оставлял их без ответа и даже выгнал из своих владений присланного вторично латинского епископа. Но свояк его, угорский король Бела, вовлекши Даниила в вопрос об австрийском наследстве, постарался помирить его с папою. Тогда сношения с Римом возобновились.

В 1253 году, когда Даниил возвращался из чешского похода с Болеславом Стыдливым, он дорогой остановился у последнего в Кракове; здесь явились к нему послы Иннокентия IV с папским благословением, с королевской короной и с обещанием подмоги против татар. «Непристойно нам видеться с вами в чужой земле», — отвечал им Даниил. Побуждаемые папскими послами, князья Польские Болеслав Стыдливый и Семовит Мазовецкий (сын умершего в 1247 г. Конрада), также и бояре их поддержали папские настояния на том, чтобы Даниил торжественно короновался венцом королевским, а вместе с тем, конечно, ввел бы у себя унию. Даже мать Даниила присоединилась к этим просьбам. Галицкий князь и сам не был равнодушен к королевскому венцу, но он, очевидно, не хотел ради одного титула пожертвовать независимостью Русской церкви. Наконец он дал свое согласие, но, по-видимому, с условием, чтобы папа предоставил вопрос об унии обсуждению особого духовного собора, следовательно, опять выгадывал время, отлагая установление унии до получения помощи против татар. В Галицию прибыл папский легат Ониз и совершил обряд королевского венчания над Даниилом в городе Дрогичине (в конце 1253 г. или в начале 1254 г.), где находился тогда последний, отправляясь в поход на ятвягов.

Между тем Иннокентий IV действительно в том же 1253 году велел проповедовать крестовый поход против татар жителям Богемии, Моравии, Сербии (Лужицкой) и Померании, а в следующем году поручил к тому же возбуждать рыцарей Прусского и Ливонского орденов. Но эти воззвания оставались бесплодны и обнаружили только упадок папского авторитета. Притом невозможно было и ожидать, чтобы жители отдаленных областей стали усердствовать в борьбе с татарами, тогда как они имели ближайших врагов. Рыцари орденов Тевтонского и Ливонского имели довольно дела с туземными язычниками и особенно с усилившимися литовскими князьями. Более сильные и более естественные союзники Руси против татар были бы угры, поляки и отчасти чехи, но польские князья, кроме частых войн с ятвягами и литовцами, были заняты своими взаимными спорами и междоусобиями. А короли Угорский и Чешский тратили свои силы в борьбе за австрийское наследство. Иннокентий IV хотя не одобрял этой борьбы, в которой держал сторону Оттокара, но не имел настолько влияния, чтобы воздержать Белу. Последний же, как мы видели, вовлек в нее часть поляков и Даниила Романовича. Галицкий князь, увлекшийся честолюбивыми видами на водворение своего дома в Австрии и надеявшийся иметь в угорском короле сильного союзника против татар, увидел наконец, что все эти расчеты оказались ошибочны и что сам он на Западе тратил для чуждого дела свои средства, необходимые против его собственных врагов на Востоке. К тому же Иннокентий IV, посвящавший большое внимание отношениям к татарам, умер в конце 1254 года; а преемник его Александр IV мало заботился об этих отношениях, будучи поглощен своей борьбой с Манфредом Гогенштауфеном, сыном императора Фридриха II и наследником его итальянских владений.

Ввиду таких обстоятельств Даниил Романович, конечно, и не думал исполнять папские настояния относительно унии западнорусской церкви с латинской и совсем прервал свои сношения с Римской курией; впрочем, королевский титул удержал за собой. Тщетно Александр IV посылал ему укорительные грамоты и отечески увещевал возвратиться под сень апостольского престола. Очевидно, вся эта затея об унии со стороны Даниила была только делом ловкой политики, и едва ли он относился к ней серьезно. Подобные примеры неудавшейся унии были и прежде. Так, в начале того же XIII века болгарский царь Калоян обязался перед папою Иннокентием III ввести унию, имея нужду в союзе с Римом, и получил от папы также королевскую корону, но впоследствии уклонился от унии. Потом современник Даниила византийский император Михаил Палеолог, восстановитель Греческой империи, тоже затевал унию из политических видов, как делали позднейшие его преемники во время опасности, грозившей от турок. Но латинство не любило помогать православию в борьбе с варварами. Иногда оно являлось даже союзником магометан против православных народов. (Чему пример мы видели и в наши дни.)

Между тем Юго-Западная Русь успела отдохнуть от Батыева погрома, Даниил и Василько деятельно укрепляли города и привлекали поселенцев из соседних земель. Благодаря плодородной почве и довольно развитой промышленности стали заживать раны Галицко-Волынской Руси. Она снова почувствовала свою силу. Даниил, украшенный теперь королевским титулом, хотя и обманутый надеждой на крестовые походы против татар, стал, однако, действовать решительнее. С одной стороны, его ободряли слабость и неспособность ближайшего татарского темника Куремсы; с другой — известие о смерти Батыя и преувеличенный слух о некоторых замешательствах в самой Орде также побуждали к более энергичным действиям. Таким образом, когда татары стали распространяться по низовью и баскак татарский вздумал завладеть главным его городом Бакотой, Даниил послал с войском своего сына Льва, который отнял у них Бакоту и взял в плен баскака. Куремса подступил было к Кременцу, но не мог его взять. Тогда же один из северских князей, Изяслав Владимирович (внук героя «Слова о полку Игореве»), с соизволения Куремсы завладел было Галичем. Даниил послал на него сына Романа. Так как стольный город оставался неукрепленным после Батыева разорения, то Изяслав, подобно угорскому королевичу (Коломану), заперся было со своей дружиной наверху соборного храма Богородицы; но на четвертый день принужден был сдаться от жажды.

Начав таким образом открытую борьбу с татарами, Даниил поспешил усилить себя союзом с недавним своим врагом, именно с литовским князем Миндовгом, который также ради политических видов признал себя сыном католической церкви и получил от папы королевский венец, а потом разорвал с ним свои сношения. Общая опасность от татар сблизила Даниила с Миндовгом, и союз свой они скрепили браком младшего сына Даниилова Шварна на дочери Миндовга; а другой сын Даниила, упомянутый выше Роман, получил от Миндовга в удел Новгородск-Литовский с некоторыми другими городами.

Ободренный первым успехом обороны против татар, галицкий король в 1257 году вместе с братом Васильком и сыновьями своими сам начал против них наступательное движение и отнял у них волынские города, лежавшие на верховьях южного Буга и Случи, которыми татары владели непосредственно; взял землю Болоховскую и распространил свои завоевания на Киевскую землю по реке Тетереву. Между прочим, он сжег город Возвягл на Случе (ныне Новгород-Волынский); а жителей его разделил между братом и сыновьями за то, что они сначала поддались было Даниилу и приняли тиуна от его сына Шварна, но не дали ему тиунить и заперли свои ворота перед галицким королем. Любопытно, что в эту смутную эпоху нашлись города, предпочитавшие непосредственную зависимость от татар господству русского князя. Вероятно, татары, кочевавшие неподалеку от тех мест, обложив эти украйные города известной данью и пощадив от новых разорений за их покорность, первое время не вмешивались в их внутренние дела, то есть предоставляли им самоуправление, а жители или боялись навлечь новые татарские погромы, подчинившись возмутившемуся против татар государю, или легкомысленно считали возможным процветание под непосредственной татарской зависимоетью, при отсутствии княжеских тиунов и других нелюбимых чиновников Древней Руси.

У Возвягла к отцу, дяде и братьям своим пришел Роман Даниилович из Новгородка вместе с литовской помощью от Миндовга. Но она явилась поздно: уже город был сожжен и жители выведены. Хищные литовцы, по замечанию волынского летописца, «как псы» начали рыскать по обгорелому городищу и, не находя никакой добычи, вопили: «Янда! Янда!», призывая своих богов, Андая и Диверикса. Чтобы вознаградить себя, они на обратном пути принялись грабить окрестности Луцка; но тут напали на грабителей некоторые воеводы Даниила и большую часть их истребили; причем пал и воевода их Хвал.

Когда Даниил и Василько воротились домой и распустили на отдых свою рать, робкий Куремса решил наказать их за восстание и внезапно явился под Владимиром-Волынским. Однако он был отбит гражданами и затем пошел на Луцк. Здесь татары поставили порок, или камнеметное орудие; но поднялся такой противный ветер, что камни падали почти на самих осаждающих; наконец и самое орудие сломалось. Куремса без всякого успеха ушел в степь, не дожидаясь Даниила и Василька, которые собирали против него свои силы (1259). Он не сумел воспользоваться тем смятением и переполохом, которые произошли по случаю пожара в Холме. Во время появления татар у Владимира-Волынского местопребывание Даниила, город Холм, загорелся от неосторожности одной простой женщины; пожар испепелил весь город. Пламя было так сильно, что ночью его видели из дальних мест. Жители их подумали, что Холм уже взят и зажжен татарами; повсюду распространился ужас; народ во множестве спасался в леса и дебри, так что Даниил и Василько долго не могли собрать достаточно войска, чтобы идти на Куремсу. Сгоревший Холм и храмы его были вновь построены Даниилом; причем он создал и украсил новый храм во имя Богородицы. Только высокой, белой вежи он не успел возобновить, потому что много было ему тогда хлопот с постройкой и укреплением разных городов на случай нового татарского нашествия. И нашествие это не замедлило.

С утверждением Кубилая в Великой Орде улеглись смуты на востоке, и тогда хан Беркай мог свободно заняться татарскими делами на западе. Он отозвал Куремсу, а на его место прислал с новыми полчищами старого Бурундая, известного военачальника Батыева. Опытный Бурундай прежде всего постарался перессорить галицкого короля с Миндовгом, союз которых и без того не был прочен. Сначала он обратился на последнего, а к Даниилу послал приказание идти вместе с ним на Литву. Смутился король Галицкий и начал советоваться со своим братом и неизменным другом Василько. Так как ехать к татарам самому Даниилу значило бы отдать себя в их руки, то порешили, чтобы вместо него поехал брат с галицкой дружиной. Даниил проводил Василька до Берестья; в ближнем городке Мельнике была икона Спаса Избавника; король усердно молился ей и дал обет богато украсить икону, если брат благополучно воротится. Василько начал усердно воевать литву, чем и заслужил одобрение Бурундая; хотя последний был недоволен тем, что Даниил не явился лично. Татарин достиг своей цели: литва была разгромлена, и между бывшими союзниками возникла отсюда жестокая вражда. В следующем году он явился снова.

Король Галицкий с сыновьями Львом и Шварном и с боярами своими пировал во Владимире-Волынском у брата Василька на свадьбе его дочери с одним удельным князем, когда пришли гонцы от Бурундая со словами: «Встретьте меня, если вы мирны со мною; а кто не встретит, тот со мною ратен». Опять сильно смутились галицко-волынские князья, хорошо понимавшие, к чему вела эта встреча. Собственными силами сопротивляться было бы бесполезно; помощи ждать было неоткуда. А наиболее сильный союзник Даниила, король Угорский Бела IV, если бы и пожелал, то едва ли мог оказать серьезную помощь своему свату. Не далее как за год перед тем он для решения в свою пользу все того же вопроса об австрийском наследстве собрал большое войско, призвал на помощь некоторых польских князей, нанял половецкие и даже татарские отряды. Но что всего замечательнее, Даниил Романович снова позволил увлечь себя в это предприятие и снова неразумно тратил свои средства на чуждое дело. Есть известие, что он со своей дружиной тоже находился в составе угорского войска, когда произошла знаменитая битва с чешским королем Оттокаром на берегах Моравы (в июле 1260 г.), битва, окончившаяся поражением угров и их союзников. Разгром был так велик, что в письме своем к папе Оттокар утверждает, будто он мог тогда завладеть всем Угорским королевством, но предпочел заключить мир, оставив это королевство как необходимый оплот Европы против татар. Таким образом, не только угорский король еще не успел собраться с силами после разгрома, но и главнейшие польские князья тоже были ослаблены этой битвой; ибо они принимали в ней участие, одни на стороне Оттокара, другие на стороне Белы. Следовательно, вместо приобретения помощи против татар Даниил только потерял часть своей рати на берегах Моравы. Таким образом, это братоубийственное сражение принесло непосредственную пользу варварам; а старый Бурундай, конечно, имел нужные ему сведения о событиях и положении христианских народов Средней Европы.

Подумав между собой, братья Романовичи решили, чтобы Даниил снова уклонился от поездки к татарскому воеводе, а вместо себя послал с братом старшего сына Льва и епископа Холмского Ивана. Они встретили татарина у города Шумска с богатыми дарами. На этот раз Бурундай принял их весьма гневно за то, что Даниил опять не приехал лично. «Если вы мирны со мной, — сказал он, — то размечите все свои города» (то есть городские стены). Татарин хорошо понимал значение и силу этих укреплений против степных наездников. Делать было нечего: Василько и Лев, находясь в руках татар, решили исполнить требование, хотя бы и не вполне. Лев послал разорить стены некоторых галицких городов, в том числе Даниилов и свой стольный город Львов; а Василько велел разрушить волынские места Кременец и Луцк; вероятно, эти города, отбившие нападение Куремсы, обратили на себя особое внимание татар.

Владыка Иван, отправленный Васильком к Даниилу, поведал ему о гневе на него Бурундая. Галицкий король устрашился и поспешил уехать в Польшу, а оттуда в Угрию. От Шумска Бурундай двинулся к стольному городу Владимиру и потребовал разорения его укреплений. Василько исполнил это требование; но так как разрушение стен такого большого города потребовало бы много трудов и времени, то он велел их зажечь. Всю ночь горели стены. Бурундай, остановившийся поблизости в селении Житани, поутру приехал в город и, довольный видом пепелища, принял угощение от Василька на его княжем дворе. Однако он не ограничился сожжением стен, а велел еще раскопать и самые валы. Из Владимира он пошел к Холму. Но этот отлично укрепленный город, снабженный пороками и самострелами, был охраняем верными боярами, Константином и Лукой Иванковичем с храброй дружиной. Бурундай осмотрел его с разных сторон и убедился, что силой было бы трудно его взять.

«Василько, — сказал он, — это город твоего брата, поезжай и скажи горожанам, чтобы передались».

Для присутствия при переговорах с князем посланы трое татар и переводчик. Умный Василько нашелся. Он взял в руку несколько каменьев и, подъехав к стенам, начал громко говорить: «Константине, холопе, и ты другой холопе Лука Иванкович! Это город моего брата и мой. Передайтесь».

Сказав это, князь бросил на землю один за другим три камня, давая тем разуметь, что надобно обороняться метательными орудиями, а не сдаваться. Константин, стоя на заборале, понял мысль князя и закричал ему в ответ: «Уезжай прочь, а то, пожалуй, угодим тебе камнем в голову; ты теперь уже не брат своему брату, а его враг».

Татары передали Бурундаю слова Василька и ответ горожан. Старый воевода оставил Холм в покое. Отсюда он устремился со своим полчищем и с теми же волынско-галицкими князьями на ляхов. Очевидно, он на этот раз избегал открытой борьбы с русскими, а хотел разрушить их союз с польскими князьями, как в прошлом году разрушил союз с литовскими. Бурундай прошел область Люблинскую, у Завихоста переправился за Вислу и обступил Судомир. Татары, по обычаю, окружили весь город своими телегами, тыном, валами; поставили пороки и начали день и ночь громить стены камнями и метать стрелы, так что защитники не могли показаться на заборалах. Три дня продолжалась метательная подготовка (подобная артиллерийской подготовке нашего времени); а на четвертый варвары приставили лестницы, ворвались в город и пошли двумя толпами в разные стороны, каждая имея впереди себя татарина, несущего знамя. Последовала обычная картина беспощадного избиения жителей; начался пожар; дворы, крытые соломою, распространили его по всему городу; соборная церковь, построенная из белого тесаного камня, имевшая верх деревянный, также сгорела со множеством народа, искавшего в ней спасения. Остаток народа, укрывшийся в детинец, сдался на милость варваров, был выведен ими за город и там избит без всякой пощады. Между тем отряды, разосланные в разные стороны, опустошили Судомирскую область. По словам польских летописцев, в это нашествие был разорен татарами и самый Краков. После того Бурундай вернулся назад. Цель его, хотя временно, была достигнута; русская помощь, косвенно участвовавшая в этом разорении, конечно, возбудила вражду к галицко-волынским князьям со стороны их прежнего союзника Болеслава Стыдливого.

После Бурундаева нашествия король Данило воротился в свою землю. Разоренные укрепления городов ясно убедили его в своем бессилии свергнуть ненавистное иго. Пришлось снова признать себя данником. Но он, однако, не унизился до новой поездки в Орду; сам Бурундай, очевидно, действовал с осторожностью и политической ловкостью по отношению к сильному галицкому королю и не желал доводить его до крайности, так что об отнятии у Даниила владений нет и помину. В этом случае Даниилу благоприятствовали те же обстоятельства, которые помогли Александру Невскому отвратить новое татарское разорение от Суздальской Руси, то есть война, возникшая между Беркаем и Гулагу. Эта война, вероятно, и побудила Бурундая после разорения Судомира поспешить в Орду.

Меж тем обнаружились плоды помощи оказанной татарам против Миндовга. Первой жертвой его мести сделался сын Даниила Роман (бывший претендент на Австрийское герцогство); у него отняли Новгородок, а потом и самого его убили. Литовские отряды начали воевать земли Волынскую и Пинскую и забирать везде большой полон. Василько с юным своим сыном Владимиром нагнал главный из этих отрядов у города Невеля. Литва, прижатая к озеру, «по обычаю своему» построилась в три ряда «за щитами» и встретила нападение русских; но была разбита и частью изрублена, частью потонула в озере.

Король Даниил, не имея долго вестей от брата, ушедшего в дальний поход в Литву, скорбел о нем. Вдруг один из его слуг прибегает с словами: «Господине! какие-то люди едут за щитами с сулицами, а в руках ведут поводных коней». Король вскочил и радостно воскликнул: «Слава Тебе, Господи! Это Василько победил Литву». Действительно, то был Васильков боярин Борис, который привез королю от брата «сайгат» (часть военной добычи), состоявшей в конях, седлах, щитах, сулицах и шеломах литовских. В печальных обстоятельствах того времени победа над этими врагами Руси немало оживила дух южнорусских князей и народа. Между прочим, князья Пинские, подручники Владимиро-Волынского, угрожаемые литовским завоеванием, этой победой избавились от опасности и первые приветствовали Василька, встретив его на обратном пути из похода с питием и брашном, которыми угощали победителей. Вскоре потом братья Романовичи съехались на сейм с Болеславом Стыдливым в пограничном городе Тарнове и возобновили прежние союзные отношения. Им удалось восстановить мир и с Миндовгом[47].

Вслед за тем погиб этот основатель литовского могущества; но прежде, нежели перейдем к нему, скажем о предприятиях Даниила против ятвягов.

Одно из литовских племен, дикие, хищные ятвяги, своими набегами и грабежами на соседние области Руси и Польши, а особенно захватом в плен многих жителей побудили наконец галицко-волынских и польских князей общими силами предпринять решительную и настойчивую борьбу с сим племенем, окончившуюся его порабощением и отчасти истреблением. В этом отношении Даниил и Василько докончили дело, начатое их предками и особенно их отцом Романом. Братья Романовичи совершили целый ряд походов в землю ятвягов. Волынский летописец, по-видимому участник походов, сообщает любопытные подробности о том, каким образом велась эта борьба. Походы совершались обыкновенно в зимнее время, когда леса и болота ятвяжские были более доступны.

Зимой 1246 года, еще до возвращения Даниила из Золотой Орды, союзник его Конрад Мазовецкий прислал к Васильку со словами: «Пойдем на ятвягов». Волынский князь соединился с Конрадом. Союзники дошли только до реки Нура и воротились по причине великих снегов и непогоды. (В это-то именно время и встретился с Васильком у Конрада Мазовецкого папский посол Плано Карпини, когда отправлялся к татарам.) Давно задуманный поход общими силами состоялся в следующую зиму, уже после смерти Конрада, княжество которого наследовал сын его Семовит. Даниил и Василько послали звать на ятвягов Семовита, попросили помощи от Болеслава Стыдливого Краковского. Сборным местом обыкновенно служил Даниилов город Дрогичин на Западном Буге. Семовит пришел сам, а Болеслав прислал своих воевод Суда и Сигнева. Соединенная рать прошла пограничные болота и вступила в землю ятвяжскую. Вопреки уговору и к великому неудовольствию Романовичей, мазуры не вытерпели и зажгли первую же ятвяжскую деревню; пожар тотчас дал знать всем окрестным жителям о неприятельском нашествии. Со всех сторон начали стекаться разные ятвяжские роды под начальством своих князьков и старшин. Ближайшие из них, злинцы, прислали к Даниилу со словами: «Оставь нам ляхов, а сам уходи с миром из нашей земли». Они, вероятно, узнали о его неудовольствии; но, конечно, получили отказ. На ночь Русь расположилась в стане неукрепленном, а войско Семовита, чуя опасность, огородилось острогом, то есть наскоро поставленным тыном, наваленными деревьями, обозными телегами и тому подобным. Действительно, в эту ночь ятвяги ударили на польский стан и начали метать в него сулицами, головнями горящих костров, уподоблявшимся во мраке молниям, и камнями, частыми, как дождь. Ляхи храбро защищались, но ятвяги все напирали, стараясь вломиться в острог и схватиться в рукопашный бой. Семовит прислал к Даниилу с мольбой дать ему на помощь стрелков. Даниил все еще сердился за нарушение уговора и потому медлил помощью. Однако послал несколько стрелков, которые своими меткими стрелами отогнали неприятелей от польского стана. Очевидно, плохо вооруженные ятвяги не отличались как стрелки из лука, да и сами поляки имели в них недостаток.

Наутро союзные князья зажгли свои станы и двинулись далее. Впереди шел Даниил с ляхами Болеслава Стыдливого, за ним следовал Василько с Семовитом, а боярин Лазарь вел задний полк, в котором находился и отряд половцев. Между тем ятвяги, конные и пешие, собрались в большом числе и потеснили задний полк; тот поспешил соединиться с середнею ратью. Однако в этой рати пришлось плохо от напиравших со всех сторон неприятелей, несмотря на храбрую оборону. Между прочим известный своим мужеством дворский Андрей, несмотря на удручавшую его болезнь, с копьем в руке понесся на ятвягов, но от слабости уронил копье и едва не погиб. Василько послал просить на помощь брата, который успел далеко уйти вперед. Даниил повернул назад, разбил врагов и гнал их до леса. Под защитой последнего ятвяги снова вступили в бой. Один из русских оружников, какой-то Ящелг, предостерегал князей, чтобы они не углублялись неосторожно в лес. «Если вы жалеете нас, — говорил он, — пожалейте себя и свою честь, за которую отвечают наши головы». Даниил послушался его совета.

Русь и ляхи перешли за реку Нарев и вступили в самое сердце ятвяжской земли, сжигая села неприятельские и забирая в плен жителей. Когда нужно было остановиться на отдых, Даниил избегал таких мест, которые были стеснены лесами и дебрями, а выбирал место чистое и просторное, где бы ятвяги не могли внезапно нападать из лесной чащи и опять в ней скрываться. Необходимо было соблюдать все предосторожности, ибо силы ятвягов все увеличивались прибытием отдаленных родов; даже соседние пруссы подали им помощь. На обратном походе, где-то между речками Олегом и Лыком, рать заблудилась и не знала, куда направиться. К счастию, попались три прусса из области Вармии; двух воины убили, а третьего взяли в плен и привели к Даниилу. «Выведи нас на прямой путь, — сказал князь, — и получишь пощаду». Пленник действительно послужил хорошим проводником.

Вслед за тем ятвяги, соединясь с пруссами, хотели опять напасть на русско-польскую рать, расположенную станом. Но она сама вышла из стана и приготовилась к борьбе. Конница и пехота наступали, блистая своими щитами и шлемами и двигая целый лес копий; по сторонам шли русские стрелки, держа в руках луки со стрелами, наложенными на тетиву. Даниил разъезжал на коне и рядил полки. Вид этих полков смутил пруссов, и они сказали ятвягам: «Можете ль с вашими сулицами дерзнуть на такую рать?» Действительно, враги не решились вступить в бой и ушли. У города Визны Даниил перешел обратно Нарев и со славою воротился в свою землю, ведя ятвяжских пленников и христиан, освобожденных из ятвяжского плена.

Следующий поход Даниила и Семовита Мазовецкого был предпринят в 1253 году. Когда Даниил находился в сборном месте, то есть в городе Дрогичине, то здесь, как известно, застали его папские послы с королевским венцом. Василько на этот раз не мог участвовать в походе по причине какой-то язвы на ноге, но отпустил с братом свою дружину. Во время этого похода отличился мужеством сын Даниила Лев. Русская рать захватила селение князька Стеикинта, и Даниил расположился в его доме. Лев со своими «снузниками» (конниками) пошел отыскивать Стеикинта, оставшегося в лесу и огородившегося срубленными деревьями. Стеикинт со своими людьми вышел из леса и обратил в бегство русских всадников; но Лев сошел с коня и один вступил в битву; тогда пристыженные им некоторые всадники воротились на помощь молодому князю. Лев воспользовался тем, что сулица Стеикинта завязла в его щите, и поразил его мечом; убил также и брата его и принес их оружие отцу в доказательство своей победы. Побежденные ятвяги прислали к Даниилу другого князька своего, по имени Комата, и заключили мир, дав обещание покориться, то есть платить дань.

Но или они не исполнили своего обещания, или далеко не все ятвяжские князья изъявили покорность, только в следующем году король Даниил с Семовитом снова предпринял на них большой поход, имея при себе брата Василька, всех троих своих сыновей и еще некоторых подручных князей с их дружинами. Болеслав Стыдливый опять прислал на помощь краковян и судомирцев. Князья и бояре их на общем совете просили Даниила, чтобы он, как голова всем полкам, опытный, искусный в ратном деле, шел впереди, и тогда всякий будет стыдиться от него отставать. Король принял общее начальствование и каждому полку назначил место. Сам он с небольшим отрядом тяжеловооруженных отроков поехал вперед, имея пред собою и по бокам пути стрелков; сыновья Лев и Роман также пристали к нему, чтобы не оставлять его одного. Некто из ятвяжских князьков или старшин, по имени Анкад, служил ему проводником ради того, чтобы было пощажено его село. Дворскому своему с главной галицко-русской ратью Даниил велел следовать за собой.

По причине одного недоразумения король едва не погиб в этом походе. При опустошении какой-то веси, или селения, князь от схваченного пленника узнал, что ятвяжские роды, Злинцы, Крисменцы и Покенны, для отпора ему собрались в веси, называемой Привищи. Даниил тотчас послал к дворскому отрока с приказом: «Как увидишь, что мы ударили на неприятеля, так скорее гони к нам и распусти полк, пусть всякий спешит как может». Отрок был еще молод; не поняв или не расслушав хорошо приказа, он передал его в противном смысле, то есть велел не распускать людей и удержать полки.