Помоги проекту - поделись книгой:
На станции "Гранд Сентрал" сигнал светофора — три горизонтальные желтые полосы — задержал "Пелхэм, 123", чтобы пропустить очередной экспресс, который здесь не останавливался. Поезд стоял с открытыми дверями.
Джо Уэлком торчал на платформе уже за пятнадцать минут до прибытия поезда, наблюдая, как приходят и уходят другие составы, сверяя по часам время, глазея на пассажиров и на самого себя, отраженного в стеклах торговых автоматов. Женщины ему попадались в основном так себе. Собственное отражение нравилось ему куда больше: привлекательное мужественное лицо, сегодня оно было чуть бледнее, чем обычно, и темные глаза, горящие странным огнем. Теперь, когда он успел привыкнуть к усам и бакенбардам, которые завивались к уголкам рта, они ему даже стали нравиться. Они чертовски здорово сочетались с его мягкой темной шевелюрой.
Услышав, что "Пелхэм, 123" подходит к станции, он направился к последнему вагону. Он выглядел потрясающе в этом плаще цвета морской волны, слегка зауженном в талии и доходившем ему почти до коленей. На нем была темно-серая шляпа с желтым цветком, продетым в ленту. Когда поезд остановился, он вошел через самую крайнюю дверь, растолкав выходивших из вагона пассажиров. Своим полосатым саквояжем он ударил при этом по ноге молоденькую пуэрториканку, которая окинула его недовольным взглядом и что-то пробормотала.
— Это ты мне, душечка? — вскинулся Джо.
— Надо смотреть, куда лезешь!
— Побереги лучше свой черненький задик…
Девушка хотела сказать что-то еще, но, встретив его недобрую ухмылку, осеклась на полуслове. Она выскочила из поезда, бросив напоследок еще один злой взгляд через плечо.
Джо оглядел вагон и отправился в его переднюю часть, разглядывая пассажиров, сидевших по обеим сторонам. Он прошел в соседний вагон и едва успел закрыть за собой дверь, как поезд неожиданно рывком тронулся, отчего Джо едва не потерял равновесие. Ухватившись за поручень, он выразительно посмотрел в ту сторону, где далеко впереди была кабина машиниста.
— Дубина! — громко сказал он. — Тебя что, не научили управлять этим чертовым поездом?!
Он продолжил свой путь, разглядывая пассажиров. Людишки! Мясо. Ни одного "фараона", никого, кто выглядел бы героем. Он шагал уверенно, четкий звук его шагов привлекал внимание. Ему нравилось видеть, что столько глаз сразу устремлены на него. Но еще больше нравилось ему отвечать на эти взгляды, заставляя людей поспешно отводить глаза в пол. Вот так, без промаха! Один, другой, третий взгляд — вниз, в пол! Так действовали на всех его глаза.
В пятом вагоне он увидел Стивера и посмотрел на него, однако Стивер полностью игнорировал его появление и продолжал сидеть с непроницаемым выражением на лице. По пути в следующий вагон он столкнулся с кондуктором — молодым парнем в отутюженной униформе и с начищенной до блеска золоченой кокардой на фуражке. Он поспешил дальше и добрался до первого вагона, когда поезд начал замедлять ход. Он прислонился спиной к двери и опустил свой саквояж на пол между расставленными ногами.
"Тридцать вторая улица!" Остановка "Тридцать вторая улица"!"
У кондуктора был высокий, но сильный голос, и усилитель делал его похожим на голос физически крепкого человека. А на самом деле он желторотый хлюпик, подумал Уэлком, и, если стукнуть его как следует, его челюсть расколется, как фарфоровая чашка. Мысль о том, что челюсть можно разнести на кусочки, как фарфоровую чашку, показалась ему забавной. Однако он сразу же согнал с лица улыбку, вспомнив Стивера, сидевшего, как деревянный чурбан, с этой его цветочной коробкой. Тупица он, этот Стивер. Одна мускулатура, и больше ничего. В чердаке совершенно пусто.
Несколько пассажиров вышли из вагона, другие вошли. Уэлком разглядел Лонгмэна, сидевшего рядом с кабиной машиниста. Они находились на достаточно большом расстоянии друг от друга. Длина вагона 72 фута и в нем сорок четыре места, вспомнил он. Какого дьявола Райдер заставил их запоминать всю эту чушь?!
Когда двери уже начали закрываться, в них протиснулась ослепительная красотка. Джо с интересом посмотрел на нее. Короткая юбчонка, длинные ноги в белых сапожках. Ничего себе штучка, подумал Уэлком. А как мы выглядим с фасада? Он улыбнулся, когда она повернулась к нему и показала большую грудь, которую не мог скрыть тонкий свитерок под зеленым, в тон юбки, жакетом. Огромные глазищи, тяжелые накладные ресницы, широкий чувственный рот с толстым слоем помады на губах и длинные темные волосы.
Девушка уселась в передней части вагона, и, когда она скрестила ноги, юбочка поползла вверх чуть ли не к подбородку. Чудненько! Джо с удовольствием разглядывал ее оголившиеся бедра.
"Двадцать восьмая улица"! Следующая станция "Двадцать восьмая улица"!" — пропел своим бархатистым тенором кондуктор. Уэлком покрепче взялся за медную ручку двери. Двадцать восьмая улица? О'кей. Он на глазок прикинул, сколько пассажиров в вагоне. Где-то десятка три плюс двое мальчишек, глазеющих через стекло запасного выхода. Половину из них придется заставить взять ноги в руки. Но не эту красотку. Она останется, что бы там ни говорил Райдер или кто другой. С ума сойти, думать об этой киске в такой момент! Ну и что же, пусть он сумасшедший, но она останется. Она будет для него, как это говорится, дополнительным стимулом.
В первом вагоне Лонгмэн занимал точно такое же сиденье, как Стивер в пятом. Оно находилось прямо перед запертой дверью кабины машиниста. В руках у него был пакет, завернутый в несколько слоев упаковочной бумаги и перевязанный лентой. Он держал его на коленях, положив сверху руки.
Он сел в "Пелхэм, 123" на 83-й улице, для того чтобы быть уверенным, что где-то, не доезжая до 28-й, выдастся момент, когда это сиденье окажется свободным. Не то чтобы именно это сиденье было ему позарез необходимо, но он упрямо хотел занять его. И ему это удалось, хотя бы потому, что никто другой на него не претендовал. Собственно, он понимал, что ему было предписано занять это место, потому что это было несложно. В противном случае Райдер нашел бы другое решение. Да и вообще, разве он оказался здесь, готовясь среди бела дня окунуться в какой-то кошмарный сон, не из-за Райдера?
Он наблюдал за двумя мальчишками у аварийного выхода. Одному около восьми лет, другому примерно десять. Они поглощены игрой в машинистов, сопровождая ее соответствующими звуками. Он хотел бы, чтобы их не было в этом вагоне, но что он мог поделать? В любом поезде, в любое время можно встретить мальчишек — а бывает и взрослых! — увлеченно играющих в машинистов.
Когда поезд добрался до 33-й улицы, его бросило в жар. Причем не постепенно, а сразу, словно по поезду вдруг прокатилась волна горячего воздуха. На мгновение, когда поезд вдруг остановился в туннеле, он почувствовал проблеск надежды. В мыслях он начал рисовать себе такую картину: что-то случилось с двигателем, машинист нажал на тормоз и остановил состав. Из мастерских присылают механика, тот осматривает поломку и качает головой — надо отключать питание, высаживать пассажиров и буксировать поезд в депо…
…Однако поезд тут же снова тронулся, и Лонгмэн понял, как понимал все это время, что с поездом все в порядке. Однако его мозг тут же начал выискивать другие варианты. Что, если один из его сотоварищей вдруг заболел или попал в какую-нибудь аварию? Нет, черт возьми! У Стивера просто не хватит мозгов, чтобы понять, что он болен. А Райдер… Райдер из гроба встанет, если ему что-нибудь будет нужно. Вот разве что Уэлком — горячий и абсолютно неуравновешенный, ввяжется в какую-нибудь драку. Он посмотрел в противоположный конец вагона и увидел, что Уэлком там.
От этой мысли его вновь обдало жаркой волной, словно внутри вспыхнул огонь. Он начал задыхаться и ощутил желание разодрать на себе одежду, чтобы погасить пылающее внутри пламя. Он потянулся было пальцами к верхней пуговице своего плаща и почти расстегнул ее, но вспомнил, что Райдер запретил это делать.
У него начали дрожать ноги. Дрожь волнами пробегала до самых ступней. Ему пришлось положить ладони на колени и сильно надавить, чтобы ноги прекратили отплясывать безумный танец страха. Неужели он выдает себя? Может быть, на него уже начали обращать внимание? Однако поднять глаза и проверить он не решился.
"Двадцать восьмая улица"! Станция "Двадцать восьмая улица"!"
Он вскочил с места. Ноги все еще дрожали, но двигался он достаточно уверенно, не забыв прихватить с собой свой пакет. Он встал перед дверью кабины машиниста, стараясь сохранить равновесие, поскольку поезд начал резко тормозить. Снаружи прекратилось мелькание стен, и показалась платформа. Он оглянулся в конец вагона. Уэлком не двигался. Поезд встал, к нему устремились люди в ожидании момента, когда откроются двери. И тут он увидел Райдера. Он стоял, прислонившись к стене, и был абсолютно невозмутим.
Закрыв глаза, вытянув ноги, Том Берри откинулся на спинку своего сиденья в головном вагоне поезда и предался убаюкивающему покачиванию. Одна за другой мимо пролетали станции, но он даже не утруждал себя считать их, зная, что в нужном месте привычка подскажет ему, что пора выходить.
Он думал о Диди, впрочем, в последнее время он едва ли думал о чем-либо другом. Наверное, это то, что называют любовью. По меньшей мере "любовь" — это один из тех ярлыков, которые можно навесить на их безумные, запутанные до крайности отношения, в которых смешались почти животная тяга друг к другу, враждебность, восторг, нежность, грубость и состояние почти непрерывного конфликта. Словом, если это и было любовью, то совершенно не похожей на ту, что воспевают поэты.
Его губы растянулись в улыбке, когда он вспомнил вчерашний вечер. Как он бежал, перепрыгивая через три ступеньки, по лестнице, ведущей к замусоренной площадке, на которую выходила дверь ее квартирки. Сердце бешено колотилось в груди в предвкушении встречи с ней. Как она мгновенно открыла на его стук (звонок уже года три не работал) и как сразу же скорчила недовольную гримасу, увидев его.
Рассматривая ее злое лицо, он заметил с порога:
— Ты повторяешься. Эти надутые губы я уже где-то видел.
— Придержи свой дурацкий юмор, которому тебя обучили в колледже.
— Я ходил в вечернюю школу.
— Ну да, вечерняя школа! Засыпающие за партами ученики и убитый тоской преподаватель в обсыпанном перхотью пиджаке.
Он подошел к ней, стараясь не попасть ногой в огромную дыру в ковре, который едва прикрывал неровные доски пола, так нескладно пригнанные друг к другу, словно их разметало землетрясением.
— Что я слышу! Откуда столько мелкобуржуазного презрения к пролетариату? Разве тебе неизвестно, что мы — простой народ — не можем позволить себе учиться днем?
— Народ! Ты не народ, ты — враг народа.
Как ни странно, но ее насупленное лицо показалось ему таким родным и таким прекрасным, что ему пришлось отвернуться, чтобы она не заметила, как он любуется им. Он скользнул взглядом по ее бедной обстановке. Покрашенные масляной краской книжные полки висели вкривь и вкось, как пьяные. Книги были везде, даже на полке фальшивого камина в углу. В основном "революционная" литература: такой увлекаются все сторонники "Движения".
— Я не желаю больше тебя видеть, — донесся до Тома ее голос. Этой реплики он ждал, вплоть до интонации, которой она была произнесена. Не поворачиваясь к ней, он сказал:
— Я думаю, что тебе нужно сменить имя, — однако он тут же понял, что его слова получились двусмысленными, и она, конечно же, восприняла их по-своему.
— Начать с того, что я не признаю брака. И потом, даже если бы я хотела выйти замуж, я бы… Словом, я нашла бы себе кого-нибудь получше, чем "фараон".
Теперь он смотрел на нее, облокотившись на полку "камина".
— Я и не думал предлагать тебе замужество. Я и вправду имел в виду твое имя. Диди! Что-то слишком фривольно для революционерки.
— Что делать, если мне не нравится мое полное имя — Дорис.
Кроме собственного имени ей не нравились многие вещи: правительство, политическая система, засилье мужчин, войны, бедность, полицейские. В особенности же ей не нравился ее отец — богатый и удачливый финансист, который души в ней не чаял, удовлетворял все ее капризы и в значительной степени — хотя, разумеется, и не до конца — понимал ее теперешнее состояние и смысл ее идейных исканий. К его огорчению, она соглашалась принимать от него деньги только в случае крайней нужды. В общем, нельзя было сказать, что ее взгляды были хоть чем-то плохи. Однако его всегда поражала ее непоследовательность. Если она и вправду ненавидела отца, ей не следовало вообще принимать его помощи. А если она так ненавидела полицейских, как говорила, то, спрашивается, какого черта стала любовницей одного из них?
— Ну хорошо, в чем я сегодня провинился перед тобой? — спросил он покорно.
— Только не строй из себя невинную овечку! Двое моих приятелей были в той толпе и прекрасно видели, как вы издевались над ни в чем не повинным парнем.
— Ах, вот в чем дело!
— Да-да! Мои друзья были на Сент-Марк плейс и в точности рассказали мне, что там произошло. И подумать только, что это случилось не более чем через полчаса после того, как ты ушел от меня! Чудовище! Прямо из моей постели ты отправился избивать человека, который ни в чем ни перед кем не был виноват.
— Если быть точным, его нельзя назвать совсем уж ни в чем не повинным.
— Ну да, он ведь мочился на улице. Подумаешь, какое преступление!
— Опять не совсем точно. Он мочился на улице, и притом на женщину. И не говори мне, что это был политический акт. Эта скотина просто был в стельку пьян.
— И поэтому его нужно было избивать до полусмерти?
— Слушай, ты ведь не была там и ничего не видела!
— Достаточно того, что там были мои друзья.
— Тогда, может быть, твои друзья успели заметить, как он бросился на меня с ножом?
Она иронически посмотрела на него.
— Я так и знала, что ты будешь оправдывать себя чем-нибудь в этом роде.
— Когда я увидел, что там происходит, я просто не мог не вмешаться.
— А кто дал тебе право?
— Тебе отлично известно, что я полицейский. Нам платят, чтобы мы поддерживали порядок. Ладно, ладно, я знаю, что для таких, как ты, я являюсь представителем репрессивного аппарата государства и все такое. Сейчас дело не в этом. Но скажи, разве я не должен был помешать этому типу оскорблять человека? Права этого идиота ни в чем не были ущемлены. Наоборот, это он покусился на права той женщины. Конституция дает всем нам право рассчитывать, что любая сволочь не будет гадить на нас. Поэтому я и влез в эту свару. Я оттолкнул его от женщины и сказал, чтобы он застегнул ширинку и убирался. Застегнуться-то он застегнулся, а вот убраться не пожелал. Он достал нож и попер на меня…
— И тут ты ударил его!
— Конечно, я двинул ему пару раз.
— Ага! Нарушение пределов необходимой самообороны!
— Ничего я не нарушал. Он лез на меня с ножом, пойми ты! Чтобы отнять у него нож, мне и пришлось сломать ему кисть.
— Ну знаешь! Ты сломал человеку руку и считаешь это обычным делом.
— Я не смог бы иначе обезоружить его. Еще мгнове-ние, и он всадил бы нож в меня, а этого, извини, я допустить не мог.
Она молчала, продолжая иронически улыбаться.
— Ну конечно, — он уже не мог сдерживаться, — я должен был Позволить заколоть себя, как поросенка, чтобы доставить удовольствие тебе и твоим друзьям-радикалам…
— Будь ты проклят! — она неожиданно набросилась на него и стала выталкивать в прихожую. — Убирайся отсюда! Убирайся, кому говорю!
Он недооценил силу толчка и отлетел к стене, ударившись спиной о книжную полку. Она продолжала дубасить его. Протестуя, он со смехом прикрывался от ударов ее маленьких кулачков. Затем он схватил ее за плечи и начал трясти так, что у нее заклацали зубы. В глазах у нее была совершенно неподдельная ярость. Стараясь освободиться, она норовила ударить его коленом между ног. Со смехом он поймал колено и крепко зажал. Она затихла и удивленно посмотрела ему прямо в глаза…
…Как всегда, она не позволила ему поцеловать себя на прощание, как не позволяла даже прикасаться к себе, стоило ему застегнуть на себе портупею с револьвером 38-го калибра. Однако она больше не настаивала, как прежде, чтобы он сейчас же выбросил его в мусоропровод или того хлеще — обратил оружие против своих хозяев.
Том Берри снова улыбнулся и прикоснулся к тяжелой кобуре, которая лежала у него прямо на голом теле под левой рукой. Поезд остановился, и он слегка приоткрыл глаза, чтобы узнать, что это за станция. "28-я". Еще три остановки, потом несколько кварталов пешком, пять продуваемых сквозняками лестничных пролетов… Может быть, в их отношениях его привлекала именно их противоестественность? Он покачал головой. Нет. Он действительно сгорал от желания видеть ее, прикоснуться к ней, даже еще раз испытать на себе ее гнев. И он опять улыбнулся своим воспоминаниям, когда двери поезда распахнулись.
В ожидании прибытия 123-го Райдер рассматривал пассажиров, собравшихся в начале платформы. Их было четверо. Молодой негр с замысловатой прической и убийственно гордым взглядом. Пуэрториканец — хилый недокормыш в зеленой штормовке. Еще этот адвокат (по крайней мере, он выглядел как адвокат со своим черным портфельчиком, хитрыми глазками и физиономией прирожденного интригана), потом мальчишка лет семнадцати с учебниками под мышкой и лицом, испещренным угрями. Четверо. Это не четверо людей, подумал Райдер, а четыре человеко-единицы. Кто знает, может быть, то, что вскоре произойдет, навсегда отобьет у них охоту ездить в головных вагонах.
"Пелхэм, 123" появился из туннеля, мерцая своими желто-белыми глазищами. Он влетел на станцию с такой скоростью, что показалось невероятным, что он сумеет вовремя остановиться. Поезд, однако, четко встал там, где ему и положено было встать. Райдер проследил, как все четверо вошли в вагон, причем негр расположился в его передней части, а остальные в конце. Затем он подхватил свой багаж левой рукой и, согнувшись под его тяжестью, без спешки направился к поезду, сжимая правой рукой в кармане плаща рукоятку пистолета.
Машинист далеко высунулся из окна, наблюдая, как пассажиры занимают места в вагонах. Это был немолодой краснолицый мужчина с седеющими волосами. Райдер прислонился одним плечом к вагону, и в тот момент, когда машинист осознал, что нечто заслонило ему обзор, приставил к его голове ствол пистолета. Испугавшись при виде оружия, машинист резко дернулся назад и сильно ударился головой о раму окна. Райдер тут же просунул руку в кабину и на этот раз приставил пистолет прямо к лицу машиниста так, что дуло уперлось ему под правый глаз.
— Открой дверь своей кабины, — сказал Райдер ровным и твердым голосом. На маленькие голубые глазки машиниста навернулись слезы. Казалось, его разбил паралич. Райдер надавил на пистолет, почувствовав, как кожа поддалась под нажимом. — Слушай меня внимательно. Сейчас же открой дверь кабины или я продырявлю тебе башку.
Машинист кивнул, но все еще не двигался. Его физиономия заметно посерела.
Райдер еще медленнее повторил:
— Я объясню тебе все это еще раз, а потом вышибу твои куриные мозги. Открой дверь кабины. Больше ничего не делай. Ни звука. Просто отопри дверь кабины, и сейчас же. Ну!
Левая рука машиниста начала двигаться, вслепую нащупывая замок стальной двери. Пальцы дрожали, но он сумел отодвинуть щеколду. Райдер услышал, как она щелкнула. Дверь открылась, и Лонгмэн, который ждал этого момента внутри вагона, влез в кабину и втащил за собой свой багаж. Райдер убрал пистолет в карман плаща и вошел со своей ношей в вагон. Как только он ступил внутрь, двери захлопнулись, скользнув по его спине.
Он услышал голос:
— Повернись, я тебе кое-что покажу.
Двери поезда были открыты, и Бад Кармоди свисал из окна, наблюдая за станционной платформой. Голос прозвучал прямо из-за спины. Мгновение спустя что-то твердое уперлось ему в позвоночник.
Голос сказал:
— Это пистолет. Влезь обратно в кабину и медленно повернись.
Бад всунул голову в кабину. Когда он повернулся, пистолет по-прежнему был прижат к его телу, упираясь стволом под ребра. Он оказался лицом к лицу с седовласым крепышом с цветочной коробкой. Коробку тот прихватил с собой в кондукторскую кабину.
Бад пискляво спросил:
— В чем дело?
— Тебе придется делать в точности то, что я тебе скажу, — ответил крепыш. — Если не будешь слушаться, придется сделать тебе бо-бо. Попробуй только выкинуть какую-нибудь шутку.
Он пихнул Бада под ребро стволом пистолета, и Бад с трудом сдержался, чтобы не взвизгнуть от боли.
— Ну что, будешь меня слушаться?
— Буду, — ответил кондуктор. — Но денег у меня нет. Пожалуйста, не бейте меня.
Бад старался не смотреть на крепыша, но они стояли так близко друг к другу, что этого трудно было избежать. Лицо у того было широкое, смуглое и с густой синеватой щетиной, которую следовало брить по меньшей мере дважды в день. Глаза светло-карие, полуприкрытые толстыми веками. В этих глазах невозможно было ничего прочесть. Такие глаза зеркалом души не назовешь, машинально отметил про себя Бад. Трудно было представить, чтобы какое-то чувство отразилось в них. И уж, конечно, не чувство жалости или любви к ближнему.
— Высунься еще раз из окна, — велел ему крепыш. — Проверь заднюю половину состава и, если все в порядке, закрой в ней двери. Повторяю, только в хвосте. В передней части двери должны быть открыты. Ты понял меня?
Поделиться книгой: