Помоги проекту - поделись книгой:
«Неужели до сих пор?.. – изумился он. – Просто поразительно. Слушайте, давайте сейчас вместе сходим туда и поглядим, что будет».
«Нет, и не просите, – отрезал я. – Если бы вы испытали подобное на собственной шкуре, то скорее отправились бы за десять миль в противоположном направлении. Даже не думайте. Лучше достаньте этот конверт. Посмотрим, что удалось выяснить вашему отцу».
Филипсон распечатал конверт и вслух зачитал три или четыре страницы торопливых записей, которым был предпослан эпиграф – строка из «Гленфинласа» Вальтера Скотта (по-моему, очень уместная): «Там нечисть ходит и кричит!»
Далее шло изложение отцовской беседы с матерью Митчелла, из которого приведу лишь одну короткую выдержку.
«Я спросил, как ей кажется, не видала ли она чего-нибудь такого, что могло бы издавать эти звуки. Она ответила: только однажды, когда в лесу было темнее, чем всегда в этот час. Что-то заставило ее оглянуться на шелест в кустах позади, и ей показалось, будто странное существо в лохмотьях, с простертыми вперед руками, быстро-быстро настигает ее. Она очертя голову побежала к перелазу в изгороди, впопыхах зацепилась за что-то подолом и порвала платье».
Затем отец посетил еще двух местных жителей, которые говорили с ним весьма неохотно, полагая, вероятно, что творящееся в Беттонском лесу бросает тень на их приход. Тем не менее одна из этих двоих, миссис Эмма Фрост, после долгих уговоров согласилась повторить то, что когда-то слыхала от своей матери. «Говорят, раньше хозяйкой усадьбы была титулованная леди, ее фамилия по первому мужу – потом она снова вышла замуж – Браун или, может быть, Брайан. – („Да, верно, до нас Беттон-Кортом владели Брайаны“, – вставил Филипсон.) – Так вот, эта леди будто бы передвинула соседскую межу и прибрала к рукам самое богатое в нашей округе пастбище, по праву принадлежавшее двум сироткам, за которых некому было заступиться. Еще говорят, будто с годами она совсем потеряла стыд и в Лондоне подделала какие-то бумаги, хотела присвоить чужие деньги – тысячи фунтов! – но на сей раз ее разоблачили. Ей грозил суд и, скорее всего, смертный приговор, только она вовремя успела скрыться. Однако нельзя скрыться от проклятия, ибо проклят тот, кто нарушит межу ближнего своего! И потому мы думаем, что она не покинет Беттон, покуда межу не вернут на законное место».
По поводу этого условия автор оставил следующую (и последнюю) запись: «К сожалению, я совершенно не представляю, каким образом установить бывших владельцев земли, прилегающей к лесу. Одно могу сказать со всей определенностью: если бы я знал, кто представляет ныне их интересы, то не пожалел бы сил, чтобы возместить ущерб от несправедливости, учиненной в далеком уже прошлом. Ибо невозможно отрицать, что в Беттонском лесу неспокойно в том смысле, каковой вытекает из рассказов здешних жителей. Пребывая в полном неведении относительно площади неправедно прирезанной земли и личности законных владельцев, я взял себе за правило по крайней мере вести отдельный учет доходов с этой части своего поместья; кроме того, я передаю на общее благо прихода и разные благотворительные цели денежную сумму, условно равную ежегодному прибытку от пяти акров земли, и надеюсь, что мои наследники последуют моему примеру».
Что ж, теперь вы знакомы с содержанием записок мистера Филипсона-старшего. Для тех, кто, как и я, любит перелистывать тома «Государственных процессов», должно быть очевидно: мистер Филипсон узнал довольно, чтобы тайное стало явным. Мы с вами непременно вспомним, что в отчетах за период между 1678 и 1684 годами леди Айви, прежде известная как Феодосия Брайан, фигурирует в нескольких судебных процессах – попеременно то как истец, то как ответчик – и что вся ее долгая тяжба с деканом и капитулом собора Святого Павла связана с попыткой заявить права на земельный участок значительной площади и большой ценности в Шедуэлле. Вспомним и то, как на последнем из этих процессов под председательством лорда главного судьи Джеффриса было неопровержимо доказано, что документы, подтверждающие ее права, являются подложными и были изготовлены по ее приказу; и то, как после брошенного ей обвинения в лжесвидетельстве и подлоге она бесследно исчезла – настолько бесследно, что ни один из специалистов по уголовным делам того времени до сих пор не ответил мне на вопрос, что с нею сталось.
Но не наводит ли моя история на мысль, что эта леди все еще дает о себе знать в том краю, где она провернула одну из своих первых – и более успешных – афер?
– Учтите, – заметил мой приятель, складывая свои бумаги, – здесь нет ни слова выдумки, мне действительно довелось испытать нечто, не поддающееся рациональному объяснению. Ну-с, а теперь…
Однако меня подмывало тотчас же задать ему множество вопросов: например, удалось ли Филипсону отыскать законного владельца земли и оставил ли он на месте живую изгородь – ту самую передвинутую межу; по-прежнему ли вечерней порой кому-то случается вздрагивать от дикого крика; может ли он сообщить мне точное название и дату анонимного памфлета и так далее. Время расходиться по спальням незаметно подошло и миновало, а я все не давал приятелю долгожданной возможности ознакомить меня с возмутительными инсинуациями в литературном приложении к «Таймс».
(Благодаря скрупулезному исследованию сэра Джона Фокса, изложенному в его книге «Процесс леди Айви» (Оксфорд, 1929), мы теперь знаем, что героиня моего рассказа умерла в своей постели в 1695 году и что все обвинения в подлоге, несмотря на очевидную вину обвиняемой, были – бог весть почему – полностью сняты с нее.)
Вид с холма
До чего же приятная картина: первый день продолжительного отпуска, ты один в купе первого класса, поезд тащится медленно, с остановками на каждой станции, за окном – английские пейзажи, с какими ты еще не знаком. На коленях у тебя разложена карта, и ты выискиваешь на ней деревушки, церковные шпили которых показываются то справа, то слева. На станциях – поразительная тишина, нарушаемая лишь скрипом гравия под чьими-то шагами. Впрочем, наверное, особое удовольствие все это доставляет после захода солнца, а неспешное путешествие человека, которого я имею в виду, пришлось на самый разгар солнечного дня во второй половине июня.
Дело происходило в провинции. Где именно, уточнять не стану, скажу только, что, если поделить карту Англии на четверти, моего героя мы бы нашли в юго-западной.
По роду занятий он был университетским преподавателем, и у него как раз начались каникулы. Он собирался посетить своего недавнего знакомца, старше его летами. Эти двое познакомились в городе, на каком-то официальном мероприятии, обнаружили, что очень близки по вкусам и привычкам и симпатичны друг другу, и в результате мистер Фэншо был приглашен в гости к сквайру Ричардсу, куда сейчас и направлялся.
Железнодорожная поездка завершилась около пяти. Жизнерадостный местный носильщик сообщил Фэншо, что на станцию из Холла был выслан автомобиль, но шоферу понадобилось прихватить какой-то груз в полумиле отсюда, и он оставил записку с просьбой, чтобы джентльмен подождал его буквально несколько минут. «Но у вас, как я вижу, с собой велосипед, – продолжил носильщик, – и вам, небось, будет приятней поехать в Холл самому. Это прямо по дороге, а потом первый поворот налево – мили две, не больше, а я присмотрю, чтобы шофер, когда вернется, прихватил вашу поклажу. Вы уж простите, что я вмешиваюсь, но, сдается мне, в такой вечер грех не прокатиться. Да, сэр, погода как раз для сенокоса; ага, вот у меня ваш билет на провоз велосипеда. Спасибо, сэр, премного благодарен; вы не заблудитесь» и т. д. и т. п.
После целого дня в поезде две мили на велосипеде оказались весьма кстати, чтобы взбодриться и нагулять перед чаем аппетит. Порадовал и Холл, суливший все необходимое, чтобы спокойно отдохнуть после бесконечных заседаний и совещаний. Здание не было ни настолько старым, чтобы будоражить воображение, ни настолько новым, чтобы его угнетать. Оштукатуренные стены, подъемные окна, старые деревья, гладкие лужайки – все это сразу бросилось в глаза Фэншо, когда он приближался к дому по подъездной аллее. Сквайр Ричардс, грузный мужчина за шестьдесят, с явно довольной миной ждал его на крыльце.
– Вначале чай, – предложил он, – или предпочтете что-нибудь прохладительное? Нет? Ладно, чай уже приготовлен в саду. Идемте, о велосипеде позаботятся. В такие дни я люблю пить чай под липой у ручья.
Место было такое, что лучшего и желать нечего. Летний вечер, тень, аромат раскидистой липы и в пяти ярдах – прохладный бурливый ручей. Хозяин с гостем надолго засиделись за столом. В шесть, однако, Ричардс встал, выбил трубку и произнес:
– Слушайте, жара уже спала, что, если нам прогуляться? Вы не против? Хорошо, тогда предлагаю пройти через парк к холму и оттуда осмотреть местность. Прихватим карту, я покажу вам, где что, а дальше по желанию: можете покрутить педали или поедем вместе на автомобиле. Если вы готовы, отправляемся прямо сейчас и без особой спешки сможем вернуться еще до восьми.
– Готов. Возьму только трость. А полевой бинокль у вас есть? Я одолжил свой на прошлой неделе одному знакомому, а тот укатил с ним неведомо куда.
Мистер Ричардс задумался.
– Бинокль у меня есть, но такой, что сам я им не пользуюсь и не уверен, подойдет ли он вам. Он старомодный и тяжеленный, современные раза в два легче. Если хотите – берите, но чур не я его понесу. Кстати, что вы будете пить после обеда?
Уверения гостя, что его устроит любой вариант, были отвергнуты, в результате переговоров согласие было достигнуто в переднем холле, где Фэншо нашел свою трость, а Ричардс, раздумчиво пожевав нижнюю губу, обшарил ящик столика, извлек ключ, отпер стенной шкаф, достал с полки шкатулку и поставил ее на столик.
– Бинокль здесь, – сказал он, – но запирается она хитро, и я забыл, как именно. Попробуйте вы.
Фэншо послушно попробовал. Замочное отверстие отсутствовало, шкатулка была тяжелая, с абсолютно гладкой поверхностью. Напрашивался вывод, что нужно куда-то нажать. «Наверняка на один из углов, – сказал себе Фэншо. – Но до чего же они, собаки, острые», – добавил он, поднося большой палец ко рту после того, как попытал нижний угол.
– В чем дело? – спросил сквайр.
– Да оцарапала меня эта чертова штуковина. Она от Борджа, не иначе, – пожаловался Фэншо.
Сквайр бесчувственно хихикнул.
– Ну ладно, зато она открылась.
– Точно, открылась! Что ж, ради хорошего дела не жалко капли крови. Вот он, бинокль.
– Готовы? – спросил сквайр. – Тогда вперед, через сад.
Пройдя по саду, они вышли в парк, приметный подъем которого вел к холму – самому высокому месту в округе, как углядел Фэншо еще из окна поезда. Это был отрог крупной гряды, расположенной дальше. По пути сквайр, большой дока во всем, что относится к земляным работам, указывал на обнаруженные им – реальные или воображаемые – следы траншей.
– А здесь, – сказал он, остановившись на более-менее плоском участке в кольце мощных деревьев, – была римская вилла Бакстера.
– Кто такой этот Бакстер? – поинтересовался Фэншо.
– Я и забыл, что вы о нем еще не знаете. Это тот самый малый, от которого мне достался бинокль. Наверное, Бакстер его и смастерил. Это был старый часовщик из здешней деревни, большой знаток древностей. Мой отец разрешил ему вести раскопки где вздумается, а когда обнаружится находка, давал в помощь двоих-троих работников. Бакстер собрал на удивление большую коллекцию, а когда он умер, тому лет десять-пятнадцать, я ее выкупил и подарил местному музею. Мы на днях туда заглянем и ее осмотрим. Бинокль мне достался со всем прочим, но его я, разумеется, сохранил. Вы убедитесь, что это в основном кустарная работа, хотя линзы, конечно, он взял готовые.
– Да, заметно: поделка принадлежит искусному ремесленнику, однако не специалисту в данной области. Только я не пойму, отчего бинокль такой увесистый. А что, Бакстер в самом деле нашел здесь римскую виллу?
– Да; мы как раз стоим на каменном полу, заросшем дерном. Он был слишком грубый и топорный, раскрывать его полностью не стоило труда, но, конечно, сохранились зарисовки. А вот посуда и другие мелочи оказались вполне неплохи в своем роде. Он был умница, старик Бакстер, и с поразительным чутьем на подобные вещи. Ходячее сокровище для наших археологов. Бывает, запрёт лавку на несколько дней и бродит по окрестностям, отмечает на топографической карте места, где что-то почует; а еще он вел журнал, куда заносил подробности. После его смерти многие из этих мест осмотрели исследователи и каждый раз убеждались, что он был прав.
– Какой замечательный человек! – воскликнул Фэншо.
– Замечательный? – Сквайр резко остановился.
– Я хотел сказать, что полезно иметь такого соседа, – пояснил Фэншо. – А разве он был негодяем?
– Об этом мне ничего не известно; могу сказать только одно: замечательный или нет, но точно не счастливый. И соседи его не любили; я, к примеру, не любил, – добавил сквайр, чуть поколебавшись.
– Да? – полюбопытствовал Фэншо.
– Да, не любил; но довольно о Бакстере; здесь самый крутой подъем, и на ходу не больно-то поговоришь.
Солнце действительно припекало, и карабкаться по скользкому травянистому склону было непросто.
– Я обещал провести вас коротким путем, – посетовал, отдуваясь, сквайр, – и зря. Но когда вернемся, сможем принять ванну. Ну вот и добрались; здесь можно присесть.
Вершину венчали несколько старых сосен; на краю, откуда открывался роскошнейший вид, помещалась широкая основательная скамья. На ней приятели и расположились, вытирая со лба пот и отдуваясь.
– А вот сейчас самое время воспользоваться вашим биноклем, – напомнил сквайр, как только прошла его одышка. – Но сперва лучше будет просто обозреть местность. Клянусь, в жизни не видывал лучшей панорамы!
Сейчас, когда в темные окна стучится зимний ветер, а в сотне ярдов беснуется прибой, я, сидя за своими записками, с трудом внушаю себе нужное настроение и подыскиваю слова, чтобы убедительно воссоздать для читателя тот июньский вечер и прелестный английский пейзаж, о котором говорил сквайр.
За широкой плоской равниной тянулись гряды больших холмов; на их склонах, частью лесистых, частью поросших травой, играли лучи солнца, которое начало клониться к западу, но стояло еще высоко. Это была плодородная равнина, хотя реки на ней Фэншо не разглядел. Виднелись рощи, зеленая нива, живые изгороди, пастбища; бежало плотное белое облачко дыма от вечернего поезда. Затем взгляд стал выхватывать красные фермерские постройки и серые домики; ближе обнаружились разбросанные там и сям хижины и под самым холмом – Холл. Из труб струился вертикалью густо-синий дым. В воздухе пахло сеном, кусты шиповника по соседству с нами стояли в полном цвету. Лето было в самом разгаре.
Несколько минут прошло в безмолвном созерцании, а потом сквайр принялся знакомить собеседника с наиболее приметными холмами и долинами, с расположением городов и деревень.
– А теперь, – предложил он, – если вы воспользуетесь биноклем, то сможете разглядеть Фулнейкерское аббатство. Найдите большое зеленое поле, за ним лес, а дальше – ферму на пригорке.
– Да-да, – подтвердил Фэншо. – Нашел. Какая красивая башня!
– Вы, наверное, не туда смотрите. Насколько помню, там не должно быть башни, разве что вам попалась на глаза Олдборнская церковь. И если это вы называете красивой башней, то, выходит, вам нетрудно угодить.
– Олдборнская то башня или нет, но она мне действительно нравится, – заявил Фэншо, продолжая смотреть в бинокль. – И это явно центральная башня большой церкви: четыре больших пинакля по углам, а между ними четыре поменьше. Я должен непременно там побывать. Как далеко она находится?
– До Олдборна миль девять, не больше. Давненько я там не был, да меня и не тянуло. А сейчас я покажу вам еще кое-что.
Фэншо опустил бинокль, глядя по-прежнему в сторону Олдборна.
– Нет, – сказал он, – невооруженным взглядом я ничего не различаю. А что вы собирались мне показать?
– Левее, намного левее; найдете без труда. Видите, на ровном месте торчит округлый холмик, на макушке – лесные заросли? На одном уровне с одиноким деревом, что на гребне большой горы.
– Вижу, – ответил Фэншо, – и даже запросто угадаю, как он называется.
– Да что вы? И как?
– Висельный холм, – последовал ответ.
– Как вы догадались?
– Ну, если бы название хотели скрыть, там бы не поставили макет виселицы с куклой вместо висельника.
– Как так? – воскликнул сквайр. – На холме ничего такого нет, только лес.
– Напротив, там просторная лужайка, а в центре – макет виселицы; и с первого взгляда мне показалось, на ней что-то есть. Но теперь вижу, она пустая… или нет? Не пойму.
– Ерунда, Фэншо, ерунда, нет там никаких виселиц, ни фальшивых, ни настоящих. Макушка плотно заросла лесом, он посажен не так давно. Я сам там бывал, еще и года не прошло. Дайте-ка мне бинокль, хотя я наверняка ничего такого не увижу. – И после паузы: – Ну да, я так и думал, ничего.
Тем временем Фэншо обшаривал взглядом холм, благо расположен он был всего в двух-трех милях.
– Чудеса, – проговорил он, – без бинокля и вправду лес лесом. – Он снова взял бинокль. – Какой поразительный эффект! Ясно вижу виселицу, лужайку и даже народ… повозки… или одна повозка, с людьми. А без бинокля все исчезает. Вечернее освещение, полагаю, игра теней. Нужно будет прийти сюда пораньше, когда солнце стоит высоко.
– Говорите, вы видели на холме людей и повозку? – осведомился сквайр недоверчиво. – Что им там делать в это время дня, даже если деревья вырублены? Одумайтесь, посмотрите внимательно.
– Мне определенно казалось, что я их вижу. Да, было несколько человек, и те расходились. А теперь… ей-богу, на виселице, похоже, что-то болтается. Но этот бинокль такой тяжелый, что мне не под силу долго его удерживать в неподвижном положении. Как бы то ни было, можете мне поверить, что леса нет. Если вы покажете мне по карте маршрут, я завтра туда отправлюсь.
Сквайр немного посидел, размышляя. Потом поднялся на ноги.
– Да, это лучший способ выяснить истину. А теперь нам пора возвращаться. Ванна и ужин придутся в самый раз.
Почти весь обратный путь сквайр молчал.
Вернувшись через сад, приятели вошли в парадную дверь, чтобы оставить трости и прочее, как полагается, в переднем холле. Их встретил несколько встревоженный Паттен, старик-дворецкий.
– Прошу прощения, мастер Генри, – сразу начал он. – Боюсь, приключилась неприятность.
Он указал на открытую шкатулку от бинокля.
– Только и всего, Паттен? – поинтересовался сквайр. – Разве я не вправе взять мой собственный бинокль и одолжить его другу? Купленный на мои собственные деньги, как вы должны помнить? На распродаже вещей старика Бакстера?
Паттен поклонился, всем видом выражая сомнение.
– О, очень хорошо, мастер Генри, раз вы знаете, кому он принадлежал. Но я подумал, что надо бы об этом сказать, потому что, сдается мне, к шкатулке никто не прикасался с тех пор, как вы ее принесли и поставили на полку, а, уж простите, после того, что случилось…
Паттен понизил голос, и дальнейшее Фэншо не расслышал. Сквайр ответил двумя-тремя фразами и грубоватым смехом и позвал Фэншо смотреть его комнату. Похоже, вечером и ночью не случилось ничего такого, что имело бы отношение к моей истории.
Единственным исключением стало, пожалуй, странное чувство, овладевшее Фэншо под утро: словно бы он выпустил на свободу что-то, что должно было оставаться под спудом. Это чувство проникло в его сны. Ему снилось, что он прогуливается по смутно знакомому саду и останавливается перед горкой, состоящей из обломков каменной кладки, фрагментов затейливых церковных окон и даже скульптуры. Один из обломков привлек его любопытство; это была резная капитель с фигурами. Фэншо захотелось непременно вытащить ее и рассмотреть, и он на удивление легко удалил все мешавшие ему камни. Когда он поднимал капитель, к его ногам упала, звякнув, цинковая бирка. Подобрав ее, он прочел: «Ни в коем случае не сдвигайте этот камень. Искренне Ваш, Дж. Паттен». Как часто бывает в снах, Фэншо почувствовал, что это предписание крайне важно; с почти мучительной тревогой он всмотрелся, гадая, успел ли стронуть камень с места. И в самом деле, камня там не было; собственно, его не было нигде. Вместо него зияла дыра, и Фэншо наклонился, чтобы в нее заглянуть. Что-то зашевелилось во тьме, и Фэншо, цепенея от ужаса, увидел руку: в аккуратном рукаве с опрятной манжетой, чистая правая ладонь протянута словно для рукопожатия. Он даже подумал, прилично ли будет не откликнуться. Рука тем временем начала обрастать волосами и грязью, истончилась и вытянулась еще больше, точно нацелилась схватить его за ногу. Отбросив мысли о приличиях, Фэншо решил пуститься наутек, вскрикнул и проснулся.
Таков был сон, оставшийся у Фэншо в памяти, но, как ему показалось (что тоже часто бывает), этому последнему сну предшествовали другие в том же роде, только не такие яркие. Он немного полежал, укладывая в памяти подробности увиденного и в особенности задаваясь вопросом, что за фигуры он мимолетно различил на резной капители. Ни с чем не сообразные – в этом он не сомневался, однако сверх того ничего не смог припомнить.
То ли из-за этого сна, то ли потому, что пошел лишь первый день отпуска, Фэншо немного залежался в постели, а также не кинулся с места в карьер исследовать окрестности. Утро он провел расслабленно, однако не без пользы, просматривая многотомные труды местного Археологического общества, куда сделал немалый вклад мистер Бакстер, который описывал свои находки – кремневые орудия, римские поселения, руины монастырей. Собственно, отдел археологии был более чем наполовину заполнен его заметками. Написанные чудны́м высокопарным языком, они выдавали в авторе недоучку. Если бы Бакстер раньше начал учиться, подумал Фэншо, из него вышел бы выдающийся антикварий; хотя, пожалуй (как решил Фэншо немного позднее), этому помешали бы излишний полемический задор и неприятный покровительственный тон с претензиями на высшее знание. Бакстер мог бы стать и изрядным архитектором. Вид восстановленной силой воображения монастырской церкви был весьма удачен. В первую очередь обращала на себя внимание центральная башня с пинаклями, напомнившая Фэншо ту, которую он видел с холма и которую сквайр отнес к Олдборну. Но на рисунке был не Олдборн, это было Фулнейкерское приорство. «А, понятно, – сказал себе Фэншо. – Наверное, Олдборнскую церковь построили фулнейкерские монахи, и Бакстер скопировал Олдборнскую башню. Нет ли к рисунку комментария? А, вижу. Рисунок был опубликован после смерти Бакстера… найден в его бумагах».
По окончании ланча сквайр спросил, чем Фэншо собирается заняться.
– Думаю в четыре съездить на велосипеде в Олдборн и вернуться через Висельный холм. Прогулка миль на пятнадцать, так?
– Около того, – подтвердил сквайр, – и по пути вам встретятся Лэмзфилд и Уонстон, где тоже есть что посмотреть. В Лэмзфилде – витражи, в Уонстоне – мегалит.
– Отлично. Чаю попью где-нибудь в дороге. А можно взять с собой бинокль? Приторочу его к велосипедному багажнику.
– Конечно, если хотите. Надо бы мне завести другой, получше. Выберусь сегодня в город, заодно и посмотрю.
– Зачем же беспокоиться, если для себя он вам не нужен?
– Ну не знаю, хороший бинокль должен быть в хозяйстве, а еще… старик Паттен считает, что этот не годится.
– Разве он такой знаток?
– Он слышал какие-то разговоры… не знаю… что-то про старика Бакстера. Я пообещал его выслушать. Похоже, с минувшей ночи он ни о чем другом думать не может.
– Отчего? Ему, как и мне, приснился кошмар?
– Что-то в этом роде. Утром он выглядел постаревшим лет на десять и уверял, что всю ночь не смыкал глаз.
– Хорошо, пусть тогда придержит свой рассказ до моего возвращения.
Поделиться книгой: